Keep Out

      Глядя на разрастающийся хаос, я меланхолично выдыхаю синеватый дым, держа меж неподвижных пальцев сигарету.       Мои вещи – бережно сложенный красный шарф, поверх него карманные часы и зажигалка – я обнаружил на тумбочке. Было очевидным, кто позаботился об их сохранности, хоть Хайдерих и старательно делал вид, что он ни причём.       В пяти шагах от койки стояли Франческ и хирург больницы, пребывание в которой разменяло вот уже вторую неделю. - Стоило принять критического пациента, чтобы выслушивать ересь мясника! - Как ты меня назвал? Ах ты выродок! Какое у тебя было право на ампутацию?!       Посерев от бешенства, Франческ трясет перед носом вздрогнувшего хирурга кипой бумаг из моей медкарты: - Я, я его хирург! Со мной ты говорил по телефону! По-человечески сказал тебе: не резать! Как человеку сказал: стабилизировать и не трогать! Ты в уши долбишься? Что непонятного было?! - Да ты посмотри, что твой «пациент» творит! – хирург обличительно тычет в мою сторону выставленным пальцем. – Только выбрался из реанимации, а уже смолит в стенах больницы!       Я отсутствующе разглядываю стены, сбиваю пепел с третьей по счету за последние пятнадцать минут сигареты в пепельницу, которую Хайдерих держал передо мной на весу. - Это наименьшая из твоих будущих проблем! Не твоё дело, чем занимается мой пациент! Да я тебя засужу, тебя и твою шарашку, со всем твоим безмозглым персоналом!       Хирург ошеломленно замолкает, стремительно багровеет и взрывается: - Ну попробуй! Давай! Посмотрим, как суд и комиссия отреагируют, увидев, какой конечность была до операции! Безумный мясник, таким как ты скальпель в руки нельзя давать! Псих! - Ты… - Франческ давится словами, всего его колотило от ярости.        Он в один прыжок подскакивает к отпрянувшему хирургу, вцепляется узловатыми руками в его больничный халат. - Ну-ка повтори, что ты там сказал, а? – он исступленно встряхивает запаниковавшего хирурга, приближает к нему своё лицо вплотную. – Повтори, говорю, ну? Давай! Язык волшебным образом отнялся? Что такое? Страшно стало?       Я перевожу взгляд на Хайдериха - он хладнокровно наблюдал за приближающейся расправой, всем своим видом выражая солидарность с моим обезумевшим механиком. - Нет, ну каков ублюдок, еще и комиссией прикрываешься?! А ну давай я покажу тебе, как обходятся с такими, как ты?       Встретившись с Хайдерихом взглядом, я прикрываю глаза, затем, качнув головой, указываю в сторону Франческа. Не дай бог руки повредит.       Хайдерих ставит пепельницу на тумбочку. Как тяжеловесный крейсер, он внедряется в набирающую силу бурю, аккуратно вклиниваясь между моим механиком и уже посиневшим хирургом.       Последний беспомощно хрипел, барахтаясь в удивительно крепкой хватке Франческа: - Уберите его от меня! Он же меня убьет! Что вы стоите?! - Господин Франческ, - Хайдерих с железным спокойствием разнимает их, отодвигает Франческа на безопасное расстояние, предельно четко перехватив за предплечья, - пожалуйста, не горячитесь.       Тяжело дыша, Франческ вырывается из рук Хайдериха, раздраженно одергивает рукава. Не сводя с закашлявшегося хирурга убийственного взгляда, он с ненавистью шипит: - Пошел вон отсюда. Криворукая обезьяна! Попробуй только еще раз сунуться сюда!       Выпроводив до смерти перепуганного хирурга, он принялся осматривать культю, матерясь сквозь зубы то на французском, то на итальянском – Ник бы оценил.       Я безразлично наблюдал, как его чуткие, подрагивающие от неутихшей ярости, пальцы проходились по мне, оценивая нанесенный ущерб. - Как назло, нет ну как назло, свёл ткани по передней стороне. – Шипит Франческ на французском. Наклонившись к моему уху, Хайдерих переводил его слова.       Можно было и не переводить. В целом – все и так понятно.       Я слушал, продолжал сумрачно курить и хотел, чтобы всё это побыстрее закончилось. Я помнил подготовку первого автомейла и хорошо представлял, через что предстояло пройти во второй раз.       Франческ нервно поправляет сползшие очки, забинтовывает культю обратно. Затянув узелок на повязке, он опускает птичью ладонь на моё правое колено: - Нужно резать.       Сказал бы новое что.       Я отстраненно киваю, рассматривая тлеющую сигарету: - Делай, что должен, Франческ. - Мерки я сниму, но дело вот в чем, - он неуверенно переминается с ноги на ногу, - стоимость материалов…       Точно. Прошло много времени с того раза. На изготовление второго автомейла с нуля в нынешних реалиях понадобится очень, очень много денег. - Я выпишу чек без суммы.       Хайдерих снова наклоняется к моему уху, понижает голос, не потому что не доверял моему механику - во внутренние дела производства лучше не посвящать близкое окружение; чревато проблемами с внешней стороны: - Прирост от десяти до тридцати процентов через месяц. – Он показывает телефон с сообщением от Аджи. – При условии сохранения долгосрочного контракта с господином Беронелли или любым другим надежным поставщиком.       Реконструкция Штаба, расширение производства и найм людей существенно истощили многолетние запасы, к которым я не притрагивался до возобновления активного поиска брата.       Я сухо киваю Хайдериху, держа сигарету на отлете. - Не проблема. – Говорю я Франческу. - Эдвард, сумма приличная. - Тише отзывается он. - Насколько приличная?       Он виновато озвучивает стоимость, смущенно пожевав нижнюю губу.       Таких… денег у меня не было даже на личном. Только если залезать в банковский счет брата. Но туда я никогда не сунусь – это не мои деньги. - Напиши точную сумму, накинь сверху, свяжись с Аджи. Я придумаю что-нибудь. Не волнуйся. – Мягче добавляю я, увидев, как Франческ поник.       Я и сам не горел желанием залезать в долги. Но лучше в долгах, чем безногим.       Он сутулится, дотрагивается до пуговицы моей больничной рубашки: - Как скажешь. Ты не против?       Я делаю еще одну затяжку: - Давай. Лучше все сразу.       Припадая на одну ногу, Хайдерих уходит к двери, экономным движением проверяет, плотно ли та закрыта и встает у стены, заложив руки за спину.       Пока Франческ расстегивал на мне пуговицы, он бросил быстрый взгляд на мои волосы: - Местные постарались? - Лэр подсобил. – Механически информирую я, вминая сигарету в пепельницу. - Ясненько. – Франческ отводит с моей груди края больничной рубашки и замирает. - Это что? – он резко приближает лицо к правой стороне грудной клетки, впивается в кожу опасно сузившимися глазами. – Что за дьявольщина?       Я отрешенно встречаюсь с его полыхнувшим взглядом: - Дефибриллятором долбанули. Сказали: пульс был высокий. Что-то про тахикардию, я не помню. Не уточнял. – Да и смысл?       Он с ненавистью хватает ножницы, в несколько заходов разрезает на мне плотный слой бинта, полностью оголяет стык грудины с креплением и с отвращением отшатывается: - Какого… Господи боже мой, - он в отчаянье хватается за голову, - мои нервные окончания, мои связки, контакты! Уроды, бесчеловечные ублюдки!       Трясущимися руками мой механик ощупывал края электрического ожога от дефибриллятора, искорёженную пластину крепежа. Его маленькие бесцветные глаза влажно блестели, линия рта бесконтрольно прыгала. - Как? – он отчаянно смотрит на меня, не озвучивая вполне понятный вопрос.       Я шевелю рукой – в вену была воткнута игла от капельницы: - Нихрена не чувствую. Меня каждый день заливают.       Он рывком перегибается через койку, придвигает стойку капельницы ближе, снимает подвешенный пакет и вчитывается в состав, которым меня пичкали. Сделав очень глубокий, размеренный вдох, а затем выдох, Франческ плавно вешает пакет обратно.       С металлическим звоном отшвырнув ни в чем неповинные ножницы, он пробегается мельтешащим, заледеневшим взглядом по всему мне: - Я не смогу оперировать здесь. Ты должен убраться отсюда. - Понял. Не дурак. - Идиоты. Конченые идиоты! Нервная система, мои бедные контакты! – придушенно шипит он. На секунду в нем так откровенно прослеживается манера Комеручи, что сердце болезненно сжимается. - Делать что будем?       Он сдергивает с носа очки и остервенело протирает их полой халата. Оправа была новой: линзы блестящие, без старых царапин и сколов, с сине-зелеными бликами дорогого, качественно покрытия.       Интересно. Ник постарался? Или Франческ сам озаботился? Первое – вероятнее всего.       Да и выглядел он заметно лучше. Не пойму только в чем: как будто красок в нём прибавилось, и не только в речи. - Прослежу, чтобы тебя перестали накачивать этим дерьмом – для начала. Бери билеты домой. Ближе к вылету нужно решить в каком виде лучше начинать, тип сборки, подгонку. – Пространно отвечает он, не глядя на меня.       Это его выражение было очень хорошо мне знакомо – так он выглядел, когда уже сам все решил, но говорить мне об этом пока что не горел желанием. - Я привез с собой кое-что, - спохватившись, он торопливо вытаскивает из поношенного рюкзака гремящую банку с капсулами. Абсолютно все были черными. – Двигаться можешь? - Только если как труп. – Неудачная попытка шутки – Франческ безотчетно стискивает банку в узловатых пальцах; пластик хрустко проминается внутрь.       Он со стуком ставит банку на тумбочку к пепельнице: - Три в день. После них, даже если почувствуешь, что можешь на голове стоять, будь так любезен - не стой. Ясно? - Ясно. – Покладисто соглашаюсь я, прикрыв глаза. - А это дерьмо… - он хищно подается к моей левой руке, подхватывает конец трубки и, четким движением безболезненно вытащив иглу из вены, отшвыривает её в сторону. - Если кто снова попробует воткнуть - прикажи своему телохранителю колени сломать. Ясно? - Ясно. – Еще покладистее соглашаюсь я. – Спасибо, Франческ. - На здоровье!       Он некоторое время гипнотизирует автомейл, рассеянно застегивает на мне рубашку и, быстро успокоившись, как ни в чем не бывало уточняет: - Начнем с автомейла? - Начнем с автомейла. - Слушай, скажи мне одну вещь: зачем ты меня в тот бар потащил?       Воспользовавшись отсутствием Хайдериха, Агияра хитрой тенью проскользнул в палату. Он принес с собой свежую пачку сигарет, которую я с удовольствием вскрыл сразу, как только он кинул её мне. Мы сдвинули койку к окну; точнее, двигал Лэр, а я хило держался за поднятый поручень и командовал, куда мне, собственно, необходимо попасть.       Местный медперсонал не упускал попыток пресечь курение в стенах больницы. Чтобы не провоцировать и без того пассивно-агрессивно настроенных людей хирурга, который предусмотрительно больше не появлялся, я решил курить в больнице воспитанно – у открытого окна.       Агияра ожидаемо растекается в отработанной мине: - Какой ты болтливый. Давай воды тебе лучше налью.       Еще одно любопытное изменение: с того момента, как он срезал мне волосы, я начал замечать за ним странности, что выбивались из привычной схемы его поведения. Странности, конечно, и до этого были, но тут он стал вести себя совсем уж несвойственным ему образом.       Агияру даже самому себе объяснить представлялось сложным: я просто чувствовал, что что-то иначе, по-другому. То ли наглости с нахальством прибавилось, то ли наоборот убавилось. То ли стал более откровенно говорить совсем не то, что думал на самом деле.       Если б он еще в глаза мне смотрел дольше – может, я бы и поймал хвост мелькающей мысли.       Я растягиваю рот в колючей улыбке: - После того, как расскажешь.       Он выбивает из своей пачки сигарету, я откидываю крышку с зажигалки и подношу к его лицу. Лэр сразу глубоко затягивается.       Ого, да это не такой простой разговор, оказывается? Что же там за причина? - Босс, - официально начинает он, незнакомо щуря глаза, - наёмник в моем положении иногда должен лгать своему нанимателю, чтобы тому не приходилось лгать, если ему зададут соответствующий вопрос. - Сделай вид, что у меня короткая память, в таком случае. – Советую я безразлично.       Насмешливо хохотнув, он отводит острый подбородок, чтобы выдохнуть дым в сторону. - Та шайка, - он расслабленно приваливается бедрами к подоконнику, втиснувшись между окном и придвинутой койкой, - в которой ты имел неудовольствие пить, согласилась на обмен нужной мне информацией, при условии, что я доставлю им лабораторную крысу для теста их дерьма.       Он подкладывает под локоть узкую ладонь, продолжив: - Вторым условием было, что у крысы будет дефект конечностей, так сказать, для тестирования на… - Калеках. – Бесцветно договариваю я. – Любопытное условие. - Если быть точнее, то мне заказали именно тебя. – Он весело ощеривается, сверкнув зубами. - Я всю голову сломал, пытаясь понять, чем ты им насолил, что захотели именно тебя.       Вытянув из пачки сигарету, я безотчетно фыркаю, и тут же морщусь – переломанные ребра отзываются болючим спазмом.       После исключения местных препаратов реакция организма на нанесенный ущерб понемногу восстанавливалась. В этом были свои плюсы - в первую очередь для Франческа и для благоприятного исхода установки второго автомейла. Вместе с адекватной реакцией на окружающий мир возвращался и отклик нервных окончаний. Теперь каждое привычное движение напоминало о том, что я столкнусь с немедленными последствиями своей легкомысленности в обращении с собственным телом.       Я поспешно прикладываю к боку ребро ладони с зажатой в пальцах сигаретой: - Первый раз в жизни их видел. У оружейников в каждом углу по поклоннику. Так ты, значит, попросту сдал меня.       Агияра лениво пожимает плечами: - Обменял на информацию, которая впоследствии тебе пригодилась. - И я сам на это согласился. - С тобой мы тоже заключили сделку: ты согласился, зная, что я сделаю для тебя всё что угодно.       Не выдержав, я снова фыркаю, слабо охнув от полоснувшей по легким рези: - Рассказывай сказки своим пассиям. Все, хватит смешить, помру тут от твоих баек, честное слово. – Я безуспешно стараюсь сдержать рвущийся смех. А вот переломанным ребрам, напротив, было не до смеха.       Лэр вскидывает угольные брови, отводит от рта только поднесенную сигарету. Внезапно наклонившись, он вкрадчиво произносит: - Захочешь – буду рассказывать правдивые сказки и только для тебя.       Вместо ответа я задумчиво смотрю на его тлеющую сигарету. Недолго раздумывая, я тянусь к ней лицом. Агияра рефлекторно приподнимает руку навстречу, с изумлением наблюдает как я прикуриваю от его сигареты. - Пожалуйста? - Благодарю. – Милостиво киваю я.       Некоторое время мы курим в наступившей тишине. Зажав в зубах дотлевающую сигарету, Лэр наливает воду. В его жестких глазах засело туманное ожидание. - Лэр.       Он со звоном отставил кувшин, перевел плечами, словно сбросил с себя какую-то застрявшую мысль. Привалившись к подоконнику бедрами и сделав последнюю затяжку до фильтра, он отвечает: - Пока ничего. – Его пальцы остервенело вминают окурок в пепельницу. – Это займет какое-то время. - Я думал – не удержу тебя. – Неожиданно говорит он. Так тихо, что сперва кажется, что показалось.       Такой как он не стал бы оправдываться за то, что не успел. Практика показала, что Лэр сообщал только результат, не вдаваясь в утомительные детали.       Я отстраненно пожимаю плечами: - Удержал же.       Он опускает взгляд на автомейл, неподвижно лежащий возле бедра: - Я должен был оставить Ткача с тобой. - Тогда Кай был бы таким же цветистым как я. Не совсем таким же, конечно, я тут самый красочный вышел. Везет как покойнику. – Я приглушенно посмеиваюсь. - Эй. – Обрывает Лэр, повысив голос на полтона. – Я серьезно.       Я упираюсь в него обмеривающим взглядом и, выдержав паузу, чеканю, пресекая дальнейшее развитие темы: - Ты сделал, что должен был.       Он нервно теребит пробитое по всему краю ухо. Среди многочисленных пирсингов, не сочетаясь с общей картиной, выделялась серебряная серьга в форме клыков.       Простой черный гвоздик у Хайдериха мне нравился больше – минимум визуального шума. - Ты сегодня довольно откровенный. Или это я поглупел? – без тени любопытства осведомляюсь я.       Лэр закатывает глаза, демонстративно скрещивает руки на груди. На нем был тот же однотонный свитер мелкой вязки, в котором он резал мои волосы. Длинные рукава полностью закрывали руки до середины ладони. - Это надолго? – он нарочито равнодушно указывает сдержанным кивком на мои ноги, укрытые одеялом.       Предыдущее неподъемное, что две недели лежало на мне, по агрессивному распоряжению Франческа заменили на более тонкое. Жить стало слегка легче, но теперь я то и дело натыкался взглядом на отличие от правой ноги. - Потерпи немного, - я докуриваю, тушу сигарету в пепельнице, - вот научусь отращивать конечности.       Сквозь тянущийся от пепельницы виток дыма Агияра мерит меня еще одним нечитаемым взглядом блеснувших зеленых глаз: - …а ты не в первый раз об этом шутишь, да?       Я выразительно смотрю на его пустующую руку: - Докурил?       Его лицо приобретает лисье выражение: - Выгоняешь?       Вот ведь заноза. - Лэр. – Он неуловимо подбирается от моего изменившегося тона, наклоняется ко мне. - Наблюдение за Ханом не снимай. Достань мне Скейла и Грега. В идеале – живыми. И еще.       Я протираю холодное лицо и понижаю голос: - Мой брат. Донован упомянул, что он был в Трансильвании две недели назад. Найди его – даже если он не пережил вмешательство Донована. Любым способом.       Он сухо кивает: - Понял.       Из коридора раздаются шаги, затем в дверях появляется и сам их обладатель.       Не разгибаясь, Лэр переводит взгляд на вошедшего и тут же остановившегося на пороге Хайдериха.       Агияра вдруг меняется в лице: тонкий рот изящно изгибается, черты разглаживаются и вместе с тем становятся более хищными, безжалостными. Он полуприкрывает глаза и непринужденно поправляет на моих ногах одеяло, совсем ненадолго задержав ладонь возле лодыжки.       Лениво разогнувшись, он выпрямляется: - А вот и Цербер, совсем как немецкий поезд – всегда прибывает исключительно вовремя. – И в этой фразе явная издевка и неясный мне намёк. - Что нового? Что расскажешь?       Между ними двумя и до этого искры метались - Лэр не особо сдерживал себя, не того склада был человек. Но сейчас напряжение между ними физически ощущалось сильнее, хоть глушилку ставь.       Хайдерих медленно закрывает за собой дверь, сжимает челюсть, не сводя оценивающего взгляда с Агияры. Пошедшие изморозью глаза провожают соскальзывающую с одеяла узкую ладонь. - Господин, самолет послезавтра в половину десятого утра. Иарэн оказала значительную помощь в разрешении конфликта с хирургом и в выписке из больницы. - Хорошо. – Я беру стакан, который налил Лэр и мелко отпиваю. - Франческ не сказал, в каком виде я лечу? - Он выразил своё желание сообщить это лично вам. – Нейтрально отчитывается Хайдерих. В руках он держал сложенный плед.       Лэр с откровенно веселым торжеством рассматривал сине-фиолетовые следы на его лице, оставленные автомейлом. - Понятно. – Я машинально отдаю стакан Агияре. Тот послушно забирает его и возвращает на тумбочку.       Я устало указываю ему подбородком на дверь.       Он пружинисто выбирается из пространства между койкой и подоконником, выдохнув: - Отчаливаю. – И, огибая неподвижного Хайдериха, нарочно с силой толкает его плечом в плечо, а после, оглушительно захлопнув за собой дверь, выходит.       Меня и так весь медперсонал уже не переваривает. Список претензий ко мне как к пациенту рос в геометрической прогрессии.       Хайдерих подходит к сдвинутой койке и в полголоса спрашивает: - Позволите передвинуть обратно? - Передвинь.       Он кладет плед в изножье, берется за железные края койки и в два захода возвращает её на прежнее место.       Я дожидаюсь, когда Хайдерих переставит кресло, закроет окно и приступаю к допросу: - В чем дело у вас двоих на этот раз?       Фраза «не поделили контрактника» отчего-то вязнет на языке. Как и много других, которые застревали там каждый раз, когда я смотрел на Хайдериха. - Ни в чем. – В лице ни кровинки. - Я не слепой. - Это излишнее замечание. – Церемонно извещает Хайдерих. Напрямую он не отказывался, но и не соглашался отвечать. Балансируя где-то между.       Он разворачивает принесенный плед, скрупулезно накрывает им мои ноги, несколько раз разглаживает несуществующие складки у ступней. Убедившись, что плед лежит идеально ровно, в соответствии с собственными стандартами, он опускается в кресло.       Хайдерих не выносил за свой внутренний периметр отношения с людьми. Он любыми способами сопротивлялся прямому диалогу. Та ситуация, когда после переговоров с Беронелли он всерьез заявил, что я не в его вкусе, - отличный тому пример.       Если так подумать, то в свете минувших «открытий» многое в его поведении становилось яснее - будто железный занавес, плотно закрывающий недвижным полотном обзор, вдруг начал распадаться.       И если отбросить весь этот нарывающий холод внутри, то стоит признать: считывать людей Хайдериху удавалось куда искуснее, чем Аджи. Ведь именно благодаря ему – людям, которых он лично помогал набирать - Штаб функционировал с исключительной производительностью.       А вот говорить – он совсем не умел. Ему было проще делать выводы из собственных наблюдений и на основе их действовать. Так, как сочтет нужным и эффективным. Без оглядки на разрушающий всё на своем пути избранный метод. - Прекрасно. Тогда я озвучу ситуацию со своей стороны; поправь меня, если я не прав.       Заметив, как он долго смотрит на всё еще подключенный ко мне кардиомонитор, я наклоняю голову в его сторону: - Ты слушаешь меня? - Разумеется. – Уважительно отвечает он.       Я проворачиваю в пальцах увесистую зажигалку, нагретую кожей: - Перед заключением контракта с Агиярой я предельно четко проинформировал вас обоих: любой, кто переступит оговоренные рамки, столкнется с последствиями в равной степени. До сегодняшнего дня и ты, и Лэр успешно играли по правилам. Что я вижу сейчас: похоже, имеется новая причина, по которой вы оба ведете себя неприемлемо – саботируете взаимодействие на работе и капаете мне на мозги.       Хайдерих мрачнел с каждым произнесенным мной словом, но продолжал хранить молчание, глядя на дисплей кардиомонитора. - Мне вам устроить очную ставку? Тебе и ему: соберемся в одной комнате, посажу вас рядом и начну планомерно задавать вопросы: кто, что и когда кому сделал и чем досадил?       Нерешенные дела между телохранителем и чистильщиком будут иметь необратимые последствия в будущем - в первую очередь для меня. Чтобы это понимать много ума не надо.       Да и если быть с собой до конца честным, меня это уже порядком достало.       Если они, два взрослых человека, не могут решить, значит я решу.       Как бы ни было сложно говорить с Хайдерихом сейчас, смотреть на него и реагировать на него.       Будь я дома, я бы отослал его подальше, на безопасное расстояние. Я остро нуждался в передышке, и в то же время боялся, что она окончательно сломает меня.       Но здесь чужой город, чужая больница и люди, хирург старой закалки и до тошноты опротивевшие больничные стены светло-коричневого цвета.       Уж лучше так - зная, что хоть кто-то рядом со мной. - Вам будет неприятно. – Роняет он немногословно. - Мне уже неприятно. – С угрозой уведомляю я, всё больше склоняясь к организации очной ставки.       Он словно по щелчку натягивает на лицо непроницаемый панцирь: - Могу я говорить прямо? - Говори. - У Лэра возникли сомнения в моей работоспособности и верности.       Я перевожу дыхание, медленно тру сырой лоб, затем глаза всей дрогнувшей ладонью, стискиваю тремя пальцами виски. - Это не его дело. Ты – не его забота. – Раздельно проговариваю я сквозь стиснутые челюсти. – Что еще? - Думаю, он посвящен в детали моего прошлого. – Сообщает Хайдерих ровно.       Я резко вскидываю на него взгляд: - Каким образом?       Сам Хайдерих не стал бы болтать о подобном. Донован мертв, местоположение Скейла и Грега – не определено. Настолько глубокую информацию Агияра мог узнать только у Хана. Но у него был четкий приказ: не приближаться к Маркусу, только найти его, собрать данные и держать под наблюдением.       Хайдерих сплетает руки в замок на уровне живота: - При разборе вашей одежды я нашел жучок.       Содрогнувшись, я леденею всей шеей до темени.       Еще одна слежка.       Значит, что-то скрыть от Агияры невозможно.       Ни чем ты завтракаешь, ни с кем ты трахаешься, ни кто тебя трахает. - Как долго? – спрашиваю я, скрипнув зубами. - С момента нашего возвращения из замка Бран. – Последовал безэмоциональный ответ.       Мать твою. - Почему, - едва сдерживаясь, цежу я, - никто из моих людей не слушает меня?       Три раза сказал, что не приказывал следить за мной. Просто издевательство какое-то. По-хорошему не понимают – мне что теперь, каждого лупить, вбивать свои условия и рамки субординации? - Господин, в данной ситуации вам необязательно что-то делать. - Предлагаешь оставить всё как есть? – огрызаюсь я. – Или, может, хочешь, чтобы я тебе поручил разобраться? – добавляю я со злой усмешкой.       Да, они оба будут счастливы, наконец, переубивать друг друга. Два упертых ублюдка.       Хайдерих бесстрастно приподнимает подбородок: - Если таковым будет ваше решение. - Сам разберусь. – Я бессознательно дергаю засаднившим плечом.       Двухнедельная заливка обезболом давала о себе знать. К мышцам возвращались естественные двигательные функции, но организм не был к этому готов: неконтролируемые сокращения проявлялись там, где меньше всего ждешь. Примерно так тело ведет себя после резкой смены температуры: из затяжного мороза в горячее тепло. - Хорошо. – Неожиданно спокойно соглашается он.       Я устремляю на него удивленно-недоверчивый взгляд.       В льдисто-синих глазах не отражалось ни единого намека на намерение переубедить меня позже или лично разъяснить Лэру некоторые аспекты моего неудовольствия.       Не мог же я настолько привыкнуть к давлению Хайдериха, что сейчас, когда он по-настоящему согласился - без сопротивления и выяснения отношений на повышенных тонах, - я тревожно искал подвох.       Или я что-то упускаю? - Значит, я сам решу этот вопрос с Агиярой. – Итожу я, следя за его реакцией.       Хайдерих мирно кивает.       Окончательно сбившись с толку, я сдвигаю брови.       Какое-то время я отстранено рассматривал его, ища в разглаженных чертах задумчивого лица хоть один признак, подтверждающий мои подозрения. Весь его вид выражал сдержанное спокойствие, практически смирение. Так поднимаются к гильотине – когда терять уже нечего, а бороться – смысла не осталось.       Всеми силами я избегал возвращения к разговору, который так ничем и не закончился. Оттягивал принятие решения, которое понятия не имел откуда взять.       Сам себе боялся признаться, что это засевшее рваной занозой в сердце саднящее ощущение пустоты теряло четкость, когда в поле зрения присутствовал Хайдерих – подобно иллюзорному блику маяка на черной глади изменчивой воды.       Мы выдумали странную меру и назвали ее «временем».       Время лечит.       Время рассудит.       Столько надежд возложено на странную материю, которую при любом удобном случае коверкают в «судьбу».       Есть ли мера у милосердия?       Есть ли она у прощения?       Франческ просовывает руку между моей спиной и подушкой, помогает сесть, другая его рука крепко страховала за предплечье. Из раскрытого кейса он достает набор отверток и гаечных ключей, тщательно раскладывает их.       Он придирчиво рассматривает выбранный ключ и, неожиданно встрепенувшись, похлопывает меня по левому бедру: - Скоро-скоро, папочка займется тобой, не нужно жаловаться так громко, сначала выберем нужный диаметр.       Я фыркаю, успев порадоваться тому, что в палате были только мы вдвоем: - Ты это мне? Или моей ноге? - Ноге, разумеется. - Щетинисто поясняет он. – Как наши дела? - Думаешь, за сутки что-то изменится? - трясло только сильнее. И ныло, там, где казалось нечему ныть. - За сутки, дорогой Эдвард, твоя нервная система вспомнила что она есть. – Поучительно обозначает Франческ, выбирая другой ключ. – Так что давай, рассказывай: что поменялось, как поменялось и где поменялось.       Для полного комплекта остались вопросы про еду. Но их, видимо, Франческ счел лучшим не озвучивать.       Он наклоняется к автомейлу без признаков жизни, принимается снимать основные болты. - Ничего не поменялось. – Говорить о том, что левую ногу рвало чудовищной болью считал бессмысленным – и дураку ясно. - Счастлив буду услышать чуточку больше деталей. – Бурчит он, не отвлекаясь. - Нечего рассказывать. Франческ, я могу и так полететь, необязательно его снимать.       Он хищно выпрямляется: - Нет, не можешь! – и выдвигает челюсть, становясь похожим на Ника, когда тот выходил из себя. – После того как по тебе проехались дефибриллятором как катком, невероятнейшее чудо, что проводка не потянула за собой кусок нервов! Высокий пульс! Я им этот дефибриллятор… Еще и ремнями – автомейл! Как животное! Ублюдки! Инфаркт в двадцать семь лет! - Не заводись. - Устало бросаю я без какой-либо надежды на то, что он успокоится - на скулах Франческа уже выступили гневные пятна. - Сколько раз я говорил: эти недоделанные хирурги только и умеют что резать, отрезать да заменять! Ну почему, почему именно к ним?!       Я вздрагиваю и неосознанно взвиваюсь: - Как будто выбор у меня был! Либо на тот свет, либо в больницу! Лучше б сдох там – зато целым, так что ли?! – от повышенного голоса кости грудной клетки тут же отзываются осаждающим спазмом.       Франческ затыкается, уязвленно насупливается. Шумно сопя, он продолжает освобождать автомейл от болтов. Даже без шуруповерта он работал быстро и четко. - Ты же в курсе, я ни в чем тебя не виню. – Тихо говорит он мелькающему в пальцах ключу. - В курсе. – Я мрачно смотрю в потолок.       Мне предстояло лететь в разобранном виде - эта перспектива занимала мои мысли больше, нежели бешенство от текущего положения дел.       В самом деле: конечностью больше, конечностью меньше – это перестало быть важным уже тогда, в рушащемся коридоре. - Решил, кто будет сопровождающим? – Франческ спрашивал явно не из любопытства, но от подобного поддержания диалога хотелось застрелиться. - Решил. – Отделываюсь я. – Нельзя было снять завтра, когда уже буду дома? - Завтра мне предстоит отчитываться. – Ворчливо объясняется он, с готовностью меняя тему. - Перед кем? Перед Ником? – иронично поддеваю я, а Франческ подтверждает помрачневшим кивком. – Серьезно? - Не спрашивай. – Тяжко вздыхает он, потирая костяшками щеку. - Франческ, что между вами на самом деле происходит?       Если для того, чтобы переключиться с мыслей о том, что я полечу без руки и ноги в присутствии Хайдериха, необходимо влезть в личную жизнь моего механика – что ж, из меньших зол.       От моей все равно мало что осталось – её предстояло собирать по кускам. Если раньше не вскроюсь. - Он же не бьет тебя снова?       Я не заметил на нём новых синяков и ссадин, но есть множество других участков тела, которые легко скрыть одеждой.       Франческ делает вид что не слышит – он пригибается к автомейлу ближе, слеповато щуря глаза. - Значит, все-таки бьет тебя. – Я притворно хлопаю ладонью по кровати. – Вот скотина. Я так и знал: стоит мне покинуть страну, как он начнет лезть к тебе снова… - Ник не бьёт меня! – взрывается Франческ, отшвыривая ключ в кейс. Тот отзывается металлическим жалобным звоном. - Хватит уже! Он не такой, каким ты его описываешь! – запальчиво продолжает он, взяв отвертку.       Наткнувшись на мой ухмыляющийся нежный взгляд, он осекается. - Т-ты… ты всё это специально!       Я тихо смеюсь проступившей беспомощности в его изменившемся лице: - Какой же ты наивный, о Франческ. - Просто прекрати о нём так. – Он с досадой снова отшвыривает неподошедшую отвертку, схваченную сгоряча. - Я сказал ему, что если он хочет, то может предложить тебе работу. – Примирительно говорю я.       Франческ кисло морщится: - Он не хочет, чтобы я работал на него. - Тогда работай с ним, а не на него. - Он вообще не хочет, чтобы я работал! – в сердцах выпаливает он, заводясь по новой. - Что за чушь. Механика твоё призвание, ты живешь этим. - Я так же ему сказал. Так же! – запальчиво жалуется он. – Заладил своё «безопасность то, безопасность сё». Сколько можно?!       Разбираться в их отношениях – всё равно, что пытаться разбираться в квантовой физике: при желании, конечно, можно, но не факт, что нужно и имеет смысл.       Сам Франческ, видимо, и сам не горел желанием обсуждать Ника за его спиной: - Поговоришь с ним сам, как вернешься домой, если так хочется. Лучше расскажи мне, как там дела с твоим телохранителем. – Припечатывает он, солнечно просияв в отместку.       Неужто так заметно по мне?       Да когда Франческ стал таким наблюдательным? Ник, что ли, поднатаскал?       Заслуженно ткнутый носом, я демонстративно перевожу взгляд в сторону, обнаружив крайне интересный рисунок на занавесках. - Так я и думал. – Деловито резюмирует Франческ, закатывая рукава. – Вы двое одинаково помалкиваете. Теперь, будь добр, не нервируй меня.       Сдвинув снятые метизы с пледа, чтоб не мешались, он опирается коленом о койку, поддевает пальцами стальную пластину со стороны груди.       Я поспешно вжимаюсь лопатками в подушку, задерживаю оборвавшееся дыхание.       Под механическое шипение, Франческ отсоединяет подвод к плечу, размыкает сочленение под мышкой.       Лопатку привычно дергает мелкой дрожью, нервные окончания на короткий миг немеют, стык крепежа с автомейлом становится тяжелым и чужим. Франческ аккуратно отсоединяет последний подвод, и я обмякаю, втиснувшись затылком в решетчатое изголовье койки и трудно сглотнув. Больно не было, но ощущение – будто влезли длинным щупом в мозги.       Между тем, Франческ снял с автомейла пластину, закрывающую внутреннюю начинку, заглянул внутрь: - Ох-ох, ты ж моя малышка, - сбивчиво пробормотал под нос, - что с тобой случилось, mon amour? Ну ничего-ничего – папочка сделает всё в лучшем виде. – Он бережно укладывает свою добычу поверх одеяла. - Оставить вас наедине? – меланхолично осведомляюсь я, натягивая на себя одеяло левой рукой.       Без автомейла я почувствовал себя еще больше разбитым и пустым. До этого, хоть он и не работал, но он хотя бы был. На ум приходило только одно сравнение себя: выпотрошенная консервная банка.       Франческ спохватывается, слезает с койки, спешно упаковывает снятые метизы, собирает инструменты в кейс: - Ты не против? Нужно прозвонить контакты, проверить… - с шальным блеском в глазах он прижимает снятый автомейл к груди. Будто кто-то смог бы отнять. - Валяй.       Я травился мыслями, бессмысленно глядя в проступающую всё гуще и гуще ночную тьму. Солнце давно село, на короткое мгновение задев палату грязным, мутным багрянцем.       В первую ночь с Хайдерихом номер отеля заливало кроваво-красным закатным солнцем.       Оно проникало сквозь стекла, сквозь шторы, омывало стены и простыни смятой постели. Дотрагивалось до голой кожи, тлеющими углями отражалось в ярко-синих, затуманенных глазах. Вычерчивало алым профиль, линии скул и разомкнутого красивого рта, мягко касалось подбородка, контура горла.       Длинные, твердые пальцы выглаживали кожу между шеей и левым плечом; тонкие, изогнутые губы шептали слова, в которых воспринимались только интонации, а смысл был впервые ясен до самого конца – без междустрочий и недомолвок.       Мне удаётся провалиться в липкий, подрагивающий от сбитого дыхания сон, в котором я бежал по осыпающемуся за спиной коридору.       Левая рука крепко сжимала ладонь бегущего позади брата. Стены с треском надвигались со всех сторон, коридор сужался, с каждым шагом оставляя все меньше и меньше пространства. Вместо пола – кровь, вперемешку со снегом и оседающими хлопьями пепла; ноги вязли, утопали в булькающей, засасывающей до лодыжек почерневшей грязи. - Не оглядывайся, брат! Спасайся! - Эдвард, очнись!       Я дёргаюсь всем телом, распахиваю глаза от прозвеневшего в висках крика.       Широкая ладонь с кольцами, блеснувшими в неверном свете луны, перехватывает мою руку, взметнувшуюся к пистолету под подушкой. - Тише, тише, это я. Тише…       Я рефлекторно стискиваю рукоять крепче, лихорадочно перевожу тяжелое дыхание, панически промаргиваюсь, чтобы невидящие глаза перестроились на реальность. - Сейчас я отпущу тебя, хорошо? – продолжает голос Хайдериха.       Сам он заглядывает в мое лицо, не ослабляя крепкой, безболезненной хватки, дожидаясь ответа.       Я в последний раз сильно зажмуриваюсь, встряхиваю головой и расслабляю намертво стиснутые на пистолете пальцы.       Как и обещал, Хайдерих немедленно отпускает мою руку, вытягивает оружие из-под подушки. Он напряженно проверяет предохранитель и со стуком откладывает пистолет на тумбочку. - Что ты здесь делаешь? – голос выходит сиплым и треснутым. - Хотел проверить как ты. Где ты взял пистолет? – настороженно подобравшись, Хайдерих не сводил с меня ощупывающего взгляда. - Вытащил у Франческа. – Ржаво отзываюсь я. Помогая себе левой рукой, я кое-как полусажусь. - Ты в порядке? - Нормально. - Он выразительно прослеживает как я оттираю взмокший лоб. – Плохой сон. – Угрюмо поясняю я через силу. - Позвать медсестру? - Не нужно. Я только отошел от их капельниц.       Из-за того сколько в меня вливали, я чувствовал себя отупевшим и резиновым. Моё восприятие мне еще понадобится. Вот домой вернусь, и пусть Франческ заливает чем угодно. А лучше под наркоз на несколько недель. - Что ты делаешь? – требовательно спрашиваю я, глядя как Хайдерих опускается в кресло. - Сажусь? – в ночном полумраке черты его лица толком не разобрать. Голос был до стерильного нейтральным. - Зачем? - Я бы хотел заночевать здесь. Если ты позволишь. - Это излишне.       Он несколько мгновений раздумывая, смотрит на меня, затем кивает сам себе и поднимается: - Хорошо. Я буду за дверью, если тебе вдруг что-то понадобится.       Он отодвигает кресло дальше от койки на четкий метр и уходит к двери. Полученные пулевые еще не зажили на нём – он все еще припадал на одну ногу. Если я правильно помнил, рука и бок тоже должен быть перебинтованы.       Когда он берется за ручку и приоткрывает дверь, я спрашиваю в разделяющую нас двоих пустоту: - Зачем ты хочешь остаться?       Настигнутый вопросом в спину, он опускает голову, безвольно роняет плечи и, кажется, выдыхает. Приглушенный свет из коридора выхватывает его стиснувшиеся пальцы. - Эдвард, прошу тебя… - Объясни. Разве это так сложно?       Он медленно закрывает дверь, оттягивая ответ.       Хайдерих полностью поворачивается ко мне, заступая в полосу лунного света. Он приподнимает гордый подбородок, закладывает руки за спину. - С того момента, как ты пришёл в себя, тебя мучают кошмары каждый раз, когда ты засыпаешь.       Его тень, высокая и темная, проступает на стене, точно вырисовываясь во весь рост за его спиной. - Это не новость. Что с того?       Из того, что мне снилось, я помнил только ощущения, да и те смазывались в блеклое марево. - Ты больше не веришь в то, что рядом со мной ты в безопасности. - Ты так решил?       От вызова в моем голосе Хайдерих сглатывает, а затем утвердительно опускает подбородок выверенным экономным движением. - Остались причины, по которым я должен чувствовать себя в опасности рядом с тобой? - Нет. Всё будет в порядке. - Говоришь мне или себе? – глядя в его глаза сквозь неразличимый сумрак, я с душащей усталостью кривлю сомкнутый рот.       Он вздрагивает, встретившись со мной взглядом.       И не справившись, опускает ресницы. Словно это могло спасти его. Хоть как-то помочь облегчить последствия. - Знаешь, - тихо произносит он, - я с самой нашей первой встречи удивляюсь. – Из него вырывается надломленный смешок. - Чему же? - Как бы я ни пытался, ты… Как тебе удаётся читать меня как раскрытую книгу? - Ах это. Очень просто – я представляю шелест страниц, когда ты говоришь. – Грустно отзываюсь я. – Хочешь – и тебя научу.       Он закусывает губу, прерывисто выдыхает. Его плечи с безумным усилием напрягаются, расправляются. - Я не могу остаться с тобой. - Знаю. - Не могу покинуть тебя. - Знаю. - И исправить всё, что натворил – не могу. - …и это я тоже знаю. - Ты никогда не простишь меня за то, что я сделал. - Позволь мне решить это самому.       Он мучительно отворачивает голову. Лунный свет пронзительно-искусственно вычерчивал его правильные черты, выбеливал и без того светлую, не принимающую солнце кожу.       Я говорил с ним тихо, мягко и устало – как с ребёнком, который неуступчиво пытался убедить, что луна – это сыр.       Если он хочет уйти, разорвать контракт – я не стану держать.       Ведь говорил он именно об этом. - Ты часто спрашивал, чего хочу я, а сам очень редко говорил о своих желаниях. Прежде чем ты выйдешь за эту дверь, я задам тебе вопрос. Ответь на него, и я позволю тебе уйти. Куда бы ты ни захотел. Итак, чего ты действительно хочешь, Хайдерих?       Он сжимает челюсть до проступивших желваков, его грудь тяжело поднимается и опускается вслед самому трудному глотку кислорода. - Хочу остаться с тобой. - Останься. - Хочу, чтобы ты смотрел только на меня. - Я смотрю. - Хочу, чтобы ты был только моим. - Только твой. - Хочу, чтобы ты простил меня. - …прощу.       Его сдавленный, судорожный выдох отдаётся у меня где-то в затылке. - Хочешь – решу за тебя. – Предлагаю я просто и указываю подбородком на кресло.       Его тень, высокая и темная, выступающая на стене, точно вырисовываясь во весь рост, следует за ним, когда он делает тяжелый шаг из лунной полосы неверного света ко мне, во тьму. - Расскажи, как ты вышел на меня. – Прошу я, пока Хайдерих передвигает кресло спинкой к стене, чтобы сидеть у моего изголовья, и опускается, облокотившись о подлокотник.       Он вертит в пальцах вытащенную из верхнего ящика пачку сигарет, открывает, мысленно пересчитывает оставшиеся. - Когда я начал работать телохранителем, у меня стали появляться кое-какие связи. Знакомый контрактника, знакомый знакомого. Оказалось, что в этой сфере сарафанное радио работает как никогда хорошо. Найти тебя оказалось не так просто, как я изначально думал – ты сменил фамилию. Эдвард Хоэнхайм исчез, оставив после себя нечеткий след в клинике, где его оперировал хирург, чей след оказалось найти еще сложнее.       Я безотчетно ёжусь от непривычного, давно оставленного в прошлом сочетания. - Франческ менял имя?       Для меня было до сих пор загадкой кем был мой механик до встречи со мной: чем занимался, и от чего иногда в его глазах проскальзывают мертвые тени. Куда больше, чем в глазах Ткача. - Не думаю. - Хайдерих проходится подушечкой указательного по каждой сигарете в пачке. – Но тебе стоит знать - его прошлое качественно стерто. Даже сейчас, с моими возможностями, я сомневаюсь, что у меня выйдет что-то раскопать. Сомневаюсь, что и у Лэра выйдет. - Я знаю его с десяти лет. - Хмуро отзываюсь я.       Условно с десяти. После того как я пришел в себя в больнице, Франческ словно растворился в воздухе: его уволили за самовольное отклонение от протокола операции. Еле-еле у одной из его бывших ассистенток я выпросил его контакты – человека, который, несмотря ни на что, спас мою ногу от участи правой руки, пожертвовавшего своей работой ради меня, кого впервые в жизни встретил.       Хайдерих внимательно смотрит на меня: - Помнишь, как осенью я сопровождал тебя, когда ты поехал к господину Франческу?       Я коротко хмыкаю под нос вместо ответа.       Забудешь тут. Надумал себе черт знает что, потерял сознание от стыковки автомейла. Столкнулся с последствиями собственного наплевательского отношения к своему здоровью, опозорившись перед новым телохранителем. - Ты представил нас, и я вспомнил его: хирург без прошлого, без каких-либо записей в личном деле. Тот, кто оперировал тебя в детстве, именно он стал твоим механиком.       Хайдерих закрывает пачку сигарет, кладет её к моей левой ладони: - Будь ты на моем месте – что бы ты сделал?       Та ситуация теперь выглядела в совершенно ином свете. - Попробовал бы пробить его. - Что я и сделал. И ничего не нашел – ни тогда, ни сейчас. А через какое-то время я услышал твой крик из его лаборатории. - Франческ мой человек, - твердо говорю я, упираясь в Хайдериха тяжелым взглядом, - что бы там ни было – он мой человек. - Знаю. Я проверил. – Хайдерих виновато приподнимает край рта. – Не без помощи Лэра, но я все-таки смог подтвердить, что господин Франческ никак не связан ни с твоей семьей, ни с Ханом, ни с людьми Донована, и в больнице увидел тебя впервые. - Ну, знаешь ли… - я раздраженно цокаю языком.       И это после того, как я однозначно сказал Хайдериху, что Франческ не его ума дело.       Прошлое Франческа не мое дело. Раз уж на то пошло – то это дело Ника.       Хайдерих нервным движением сцепляет руки в замок: - Ты просто не видел себя в тот день, если бы ты только знал, как ты выглядишь со стороны, какое у тебя лицо, когда ты не хочешь говорить, когда тебе так плохо. У тебя не было сил даже достать сигареты, ты еле стоял на ногах, и…       Он улыбается чужой улыбкой – с застарелой тоской в сводах челюсти: - Я подумал тогда: если я обниму тебя, будет ли это стоить мне работы?       Тяжело выдохнув, Хайдерих откидывается затылком к стене: - Изначально я планировал отвезти тебя домой, помочь дойти до квартиры, а получилось, что напросился остаться на ночь. Ты согласился так внезапно, что я понял – тебе было все равно. Настолько, что ты пустил на ночь неизвестно откуда взявшегося телохранителя, который еще не прошел испытательный срок.       Он прикрывает глаза, вслушиваясь в эфемерное воспоминание: - Я боялся, что ты сделаешь с собой что-то. Я был уверен, что ты сделаешь с собой что-то, если я оставлю тебя одного.       Я оцепенело смотрю в сторону: он был недалек от истины. - Когда я начал рассказывать простые вещи из своей жизни - что угодно, что пришло на ум - ты вдруг успокоился. Знаешь, о чем я подумал тогда? – он ловит мой взгляд, повернув голову.       Намагничивающие, оттаявшие глаза вынуждали не отворачиваться.       Он мягко улыбается, так мягко, что под сердцем отзывается жгуче-колючим. - Хотел бы я узнать тебя раньше. Говорить с тобой, слышать тебя, быть рядом. Стать частью твоей жизни, твоей реальности, всего твоего времени. – Он протягивает ладонь, опускает ее рядом с моей, сохранив несколько зыбких миллиметров пустого пространства. - После того, как я нашел тебя, я регулярно сверял твоё местоположение. Это не очень интересно, там не о чем рассказывать. – Неуклюже добавляет он, попытавшись замять тему. - Рассказывай. – Хладнокровно отзываюсь я, нервно растирая заколовшее бедро.       Внезапно помявшись, он продолжает, глядя на свои руки: - Я получал фотографии. Много фотографий.       Я только хмыкаю.       Картинка из, казалось, бесконечных пазлов, наконец, стала обретать осмысленный рисунок. - Хайдерих. - Да, Эдвард? - Кай знает?       Сцепленные в замок пальцы белеют у костяшек. - Нет.       Не ожидав другого ответа, я ненадолго закрываю глаза, упорядочивая мысли. - Мы познакомились случайно - в питомнике доберманов. О том, что он когда-то работал на твоего отца я узнал позже.       Не нужно иметь особенного зрения, чтобы понять, как Хайдерих и Вебер были близки. Хайдерих настаивал на контракте с ним, ручался за него – своего друга, напарника. За человека, которому был готов врать до самого конца. - Он не узнает. – Тихо говорю я, отчасти самому себе, отчасти – Хайдериху. - Эдвард…       Я отрицательно мотаю головой: - Не лезь. Разберусь. Ты – только моё дело. Понял?       Ответственность за принятое решение – на одном мне. - Хайдерих. Ты понял? - Понял. – Донеслось негромко.        Я ежусь от поползшего по хребту мороза – действие капсул Франческа заканчивалось. Рассудок то светлел, то темнел. Я упрямо держался в сознании, цеплялся за реальность.       Нужно было узнать как можно больше, пока я соображал. Необходимо было принять внутренние меры для предотвращения дальнейших разногласий с самим собой. - Ты должен поспать.       Я машинально дергаю плечом или его сводит судорогой: - На том свете высплюсь.       С каждой минутой в больничной палате становилось холоднее, кожа покрывалась крупными мурашками.       Хайдерих оббегает меня сканирующим взглядом. Поднявшись, он обходит койку, вытаскивает обогреватель, предусмотрительно оставленный Франческом, и включает его в розетку.       Тот с тихим гудением зажигается теплым оранжевым светом, отбросив на дощатый пол набирающие красноту блики. - Должно помочь. – Негромко говорит Хайдерих.       Пока старый обогреватель разгонится, пройдет как минимум минут двадцать. - Переживу. – Отзываюсь я, залезая поглубже в одеяло.       Хайдерих нерешительно обшаривает комнату мечущимся взглядом. - В чем дело? – сумрачно спрашиваю я, глядя, как он безмолвно набирался решимости или что-то сказать, или что-то сделать.       Пойманный врасплох, он натягивает нейтральное выражение: - Думаю, нужно принести еще один плед или одеяло. Ты неважно выглядишь.       Заложив руки за спину, он делает выверенный, на грани поспешности, шаг назад от койки.       Накаляющийся радиатор разгорается ярче, в больничной палате становится светлее, и мне удается разглядеть черты моего телохранителя лучше.       Он сомневался, маниакально-напряженно обдумывал что-то. Тлеющую панику выдавали сведенные у переносицы брови. - Ложись.       Хайдерих вздрагивает, переводит на меня остановившийся, нечитаемый взгляд. - Ты уверен? - Не был бы – не предложил. Ложись. Или я сдохну от холода.       Будто растягивая время, он медленно выступает из кроссовок.       Под весом второго тела койка проседает сильнее. Я поспешно отодвигаюсь, отвернувшись, чтобы Хайдериху хватило места. Устроившись сбоку, он подтыкает на мне углы одеяла с пледом, упаковывая меня в кокон. - А ты?       Ладонь поверх одеяла останавливается.       Он лежал вплотную, но я едва ощущал его лопатками. - Мне будет и так нормально. - Мне – нет. - Скажи мне как. – Беспомощно донеслось позади.       Я закрываю глаза и формулирую четче: - Здесь хватит места для двоих.       Он аккуратно разбирает собранный кокон, подлезает под одеяло, так же аккуратно кладет на меня ладонь и вдруг останавливается. - …тебе не противно?       Я безотчетно стискиваю зубы, пересиливая желание двинуть ему локтем в живот: - Хайдерих.       Его широкая ладонь минует бедро, дотрагивается до живота; он прижимает меня к себе вплотную, и я с почти болезненным облегчением чувствую, как под кожу проникает горячее тепло от чужого тела, полностью вжавшегося сзади.       Он осторожно прижимается лбом к моему затылку, задев поверхностным дыханием шею. - Тебя трясет. – Тихо замечает он, экономно ощупывая меня раскрытой ладонью. - Это нормально. Пройдет.       Уставившись перед собой, я озвучиваю ответную мысль: - Противно должно быть тебе. - От чего? – отозвалось из-за спины ровно.       Действительно. - Взгляни на меня – я едва пошевелиться могу. Когда мы вернемся, Франческ изготовит второй автомейл, и от меня как от человека останется еще меньше. Одно железо, которое пахнет кровью, стоит его намочить. Тц, ай! – я осекаюсь от ощутимо вдавившейся в поврежденные ребра раскрытой ладони. - Больно же! - Прекрати говорить так о себе. – Перебивает Хайдерих спокойно. – Если бы это помогло – я отдал бы тебе недостающие руку и ногу. - Замолкни, - зло шиплю я, - ты не понимаешь, что несешь. - Отчего же. Прекрасно понимаю. Я думал об этом. Если твоему механику под силу вернуть тебе конечность, пускай и в таком виде, возможно, он сможет сделать и пересадку. - Заткнись! – я пытаюсь обернуться, упираюсь предплечьем оставшейся руки в койку.       Врезавшийся во внутреннее зрение покалеченный Хайдерих кажется больным безумием, оторванным от реальности и здравого смысла.       Ладонь смещается с ребер, с чувством вдавливается в живот, незамедлительно возвращая меня в прежнее положение, пальцы предупреждающе вминаются поверх больничной одежды.       Голосом, полным заканчивающегося терпения, Хайдерих раздельно произносит: - В таком случае – не неси чушь сам, Эдвард. Оскорбляя себя, ты унижаешь меня. Я не стану это терпеть. - Да кто оскорбляет?       Хайдерих холодно понижает голос: - Я предупредил.       Я несогласно ворочаюсь под одеялом, перекладываю правую ногу, чтобы случайно не положить на левую. - Как будет проходить установка второго автомейла? – спрашивает Хайдерих, когда я перестаю гневно сопеть в подушку. - Хм. Для начала Франческ вскроет то, что так любезно закрыл местный хирург. Это нужно чтобы закрепить основу в плоти и «перенести» живые нервы в защитный корпус. Вот, потрогай. - Я слабо шевелю стальным плечом.       Хайдерих несмело ощупывает оголенные отверстия и выводы крепежа. - Это имитация строения руки. Там есть отверстие под кость, полости под мясо и мышцы. У меня не очень выйдет объяснить, Франческ расскажет лучше – он может часами об этом, только спроси. - По-моему, и так всё понятно. – Хайдерих перебирается кончиками пальцем на ключицу, оглаживает крупные болты, которые держали собой крепление в моем теле. – Предусмотрено какое-то покрытие? Для вживления. - О, и не одно. – Франческ регулярно просвечивает меня, смотрит, как там дела внутри. Боится, наверное, что во мне железные черви заведутся… Ай! Твою мать, за что?!       Хайдерих хладнокровно приглаживает место, где секунду назад больно ущипнул двумя костяшками, вывернув кожу: - Я предупреждал тебя.       Я торопливо смаргиваю выступившую на глазах влагу: - Да что я такого сказал?       Костяшки с угрозой подхватывают кожу поверх одежды, примериваясь еще раз.       Я хмуро захлопываю рот. - То же самое будет со вторым автомейлом? - С ним будет сложнее. Хоть Франческ и не говорит об этом – и так всё понятно. - Сложность в подсоединении? - Это одна из наименьших проблем. В ноге очень много нервов и мышц, гораздо больше, чем в руке: другие нагрузки, другие требования к эксплуатации. Франческу предстоит титаническая работа.       Хайдерих внимательно вслушивался. Дождавшись, когда я договорю, он мягко спрашивает в наступившей тишине: - Что тебя беспокоит?       Высунув руку из-под одеяла, я рассеянно перестукиваю большим по остальным пальцам, от указательного до мизинца, глядя на свое живое запястье: сухожилия под кожей плавно двигались, следуя движениям. - Я думаю… возможно, установка крепежа не получится с первого раза. Там слишком много всего. А количество попыток ограничено.       И в случае неудачи я до конца жизни не смогу ходить как раньше.       Хайдерих тихо выдохнул рядом с макушкой, ткнулся подбородком и не громче отзвука произнес: - Доверься своему механику. Он справится.       Широкая ладонь накрывает мои перестукивающиеся пальцы, крепко сжимает их, прерывая беспорядочные движения и фокусируя внимание на себе. Взгляд сам намагничивается. - У тебя красивые кольца.       Я уже не помнил, в какой момент Хайдерих начал их носить.       Оба серебряные, блестящие. Одно узкое, с мелкими, матовыми черными камнями по всему ободку.       Второе – гладкое и широкое, на выпуклом квадрате-печатке выбит неизвестный символ. По всему ободу кольцо обвивало тонкое тело змеи, пожирающей собственный хвост. Оно отличалось от своего неприметного собрата – старинное и массивное, отчего пальцы Хайдериха не до конца сходились, когда он сжимал ладонь в кулак.       Почему-то казалось, что именно второе как нельзя лучше отражало внутреннюю суть своего владельца: оно сидело как влитое, будто было там всю эту и несколько предыдущих жизней вместе взятых.       Хайдерих прислоняется лбом к моему плечу. - Одно из них будет твоим, если захочешь.       От двусмысленности фразы я бездумно прикусываю изнутри щеку.       Он ведь… имел в виду именно то, о чем я подумал? Или нет? Или совсем я уже мозгами поехал, что в такой ситуации, после всего что было, думаю… - Эдвард, тебе нужно поспать. Засыпай. Я хочу пережить завтрашнее общение с господином Франческом. Боюсь, если он увидит, что ты не выспался перед запланированными процедурами, он сдерет с меня кожу заживо. - Так уж и заживо. – Бормочу я, от души зевнув. - Засыпай. – Шелестящим эхом повторяет Хайдерих. - Хайдерих. - М? - Никуда не уходи.       Он как-то странно, ломко перехватывает ртом воздух, притискивает меня к себе вплотную: - Я буду здесь. Не бойся.- Он слегка наваливается сверху, как живой щит, из-под которого выбраться не представлялось возможным – только если рвать наживую, продираясь сквозь кости и мясо.       Я опускаю ресницы, в последний раз ловя в поле зрения широкую ладонь, расслабленную кисть и изгиб хвоста безмолвно наблюдающей за мной змеи.