Долгая дорога домой

Прибегать к помощи поисковых заклинаний не потребовалось: агент оказался дивно толковым — впрочем, иных при дворе Пик не приживалось, — и его записка, выведенная размашистым угловатым почерком, привела Саймона к нужному месту без проблем. Искомый драконий дрессировщик облюбовал весь верхний этаж дома в не самом отвратном районе Рынка — не слишком вычурно, чтобы заморачиваться над грабежами, не слишком показательно бедно, чтобы не краснеть в кругу знакомых. Саймон взлетел на крыльцо и воровато осмотрелся, прежде чем приоткрыть высокую дверь. В записке — видимо, как комплимент для важного заказчика — милостиво указали, когда обозначенный дрессировщик уходит по своим дрессировщицким делам. Время, меж тем, едва перевалило за полдень, и если юноша рассчитал всё верно, у него в запасе было по меньшей мере часа два, чтобы совершить задуманное. В глухой, выстуженной светом парадной Саймон невольно старался идти как можно тише, но даже так звук его приглушенных шагов отдавался гулким эхом, а песок неприятно скрежетал под твердыми подошвами. Едва ли за те несколько мгновений, что длилось путешествие к третьему этажу, кто-нибудь потревожился бы о его незваном присутствии — в конце концов, другие арендаторы явно тоже были под стать искомому дрессировщику, — но юноша все равно отметил про запас пару потенциальных путей отхода. Изначально план по добыче записей драконьих дрессировщиков не предполагал кражи со взломом. Саймон успел выяснить, что те хоть и воротили надменно носы от перспективы делиться профессиональными секретами с зеленым юнцом, а от заманчивого звона монет почти никогда не отказывались, особенно если речь шла о неприлично больших суммах. Пары дневников и общих советов, хотелось верить, Айртону бы хватило для видимого успокоения, однако… При должной подготовке Лилу могла стать неплохим козырем. Небесам и тем было неведомо, к чему Королю Пик сдался мальчишка, который, ко всему прочему, еще и очевидно намеревался его прикончить, что уж говорить о Саймоне. Не самый благоприятный расклад, как ни посмотри, так к чему разбрасываться ресурсами. Проблема была в том, что Лилу стремительно росла своевольной, и винить можно было только себя. Однажды Саймону не повезло стать свидетелем тому, как их дворовой конюх разбирался с молоденьким и пока еще бойким жеребцом, только-только купленным отцом, и воспоминания эти преследовали его несколько месяцев кряду. В дрессировке, наставляли его, тогда сердобольного и излишне впечатлительного семилетку, должно быть в меру жестоким и бессердечным, иначе всю оставшуюся жизнь вы что с псом, что с конем, что и с драконом будете не сосуществовать, но бороться за лидерство, и вовсе не факт, что победителем выйдет человек. Это казалось разумным, покуда объект воспитания мог разве что посмотреть с немым, едва ли осознаваемым укором, а вот Лилу была другой. Когда ее голос, не похожий ни на что в мире, впервые зазвучал будто бы сразу в голове, Саймон смешался, да так, что даже Шепот затих. Она говорила, и так легко было поверить, что она почти как человек, почти как он сам, разве что волей жестокой судьбы дышала пламенем и могла летать. Призрачное очарование после рассеялось, но время было безнадежно упущено. Лилу, конечно, человеком не была, и природная, звериная жестокость в ней требовала выхода, всё чаще и чаще, а Саймон… Он не мог — и не желал — быть с ней жесток в ответ, но эта трепетная, наивная жалость, поселившаяся в сердце с первой их встречи, и подавно никому не была нужна. Жестоким был брат — что к Лилу, что к нему самому, — и отголоски давнего негодования, горестного, разочарованного, донельзя больного, еще порой отзывались в его остывшей к страстям душе. Саймон думал, что ни за что не станет таким, как он, ни за что не оступится, не солжет во имя сомнительного блага, не поднимет руки на слабого, а тут… Если б только обида еще могла воспылать внутри, юноша бы непременно разбил пару неудачно попавшихся на пути ящиков, но и те были целы, и мысли о собственной никчемности крепли по мере того, как в лестнице кончались ступени. Вильгельм мог быть бесконечно неправ во всем, но без него в деле Лилу Саймону не обойтись. Еще один повод ненавидеть — его ли, себя. Ненависть не ушла, просто перестала тревожить пульс. Впрочем, матушка всё равно была бы разочарована. Не упрекнула бы, но Саймон все равно бы понял. Может быть, поэтому, прежде чем толкнуть дверь, он шумно выдохнул и привалился к ней телом, лбом утыкаясь в гладкую деревянную панель. Он прислушался к ощущениям внутри. От былого страха осталось лишь морозное послевкусие, а тревоги давно научились жить только в голове. Порой ему хотелось, чтоб и мозги заледенели вместе с сердцем, но что тогда от него останется?.. Разве что тень, влекомая отблесками старой памяти да призрачной надеждой на тепло. Не самый, наверное, дурной план. — Прости, — сорвалось с губ едва слышимым шепотом. — Мне, наверное, жаль. Я не знаю. Жаль ему не было, ведь и матушке уже было всё равно. Если цена силы — ее задушенное осуждение, — то он мог бы немного потерпеть. Так, увещевая себя и лелея давно оставившие его чувства, он наконец толкнул дверь, и в ноздрях сразу же неприятно защипало. Саймон невольно нахмурился. Дома он бывал у брата в комнате не более пары-тройки раз, да и то в детстве, чему тот, конечно, был крайне недоволен, но даже в этих почти истлевших воспоминаниях Вильгельм казался ему очень педантичным и аккуратным. Шутка ли — талантливому магу воздуха не заставлять пылинки собираться в ручные смерчи. Нынешнее обиталище Вильгельма было, конечно, куда больше его прежней комнаты в родовом особняке, но и от старых привычек едва ли избавишься по щелчку пальцами. С чего начать Саймон не знал, поэтому обходил комнаты одну за другой, и с каждой новой его тревожные подозрения всё ширились. Большинство комнат занимали огромные шкафы, несколько отводилось под спальни и рабочие зоны, а какие-то иллюзорно расширили, чтобы вместить огромную купальню с видом на крыши более приземистых домов и море вдали, небольшую оранжерею и даже игровой зал. Похоже, иногда брат давал приемы, а, может быть, просто стремился наполнить пустое пространство, чем хотел. В сущности, его дом казался подростковой фантазией о богатстве и роскоши, отчего даже стало несколько завидно, тем более что даже он мог творить иллюзии — но, впрочем, ожидать ли иного от вечно идеального во всем брата?.. Этот мираж так плотно сросся с Саймоном, что ни ледяные чары, ни оглушительное разочарование не могли выкорчевать из него этой въедливой, осточертевшей обиды вперемешку с болезненным желанием не уступать. Он еще слишком хорошо помнил, как сердце сжималось в приступах особенно яростного отвращения к миру и к себе, чтобы так просто это отпустить. Шепот Ветра насмехался над его мелочной ненавистью, загоняя тронутое волнениями сознание в пучины истинного безумия, а Король Айртон говорил, что она делает его слабым. Удивительно меткое замечание от предателя. Впрочем, в одном Саймон брата, отчаянно хотелось верить, превзошел, пускай и сам порой думал, что это скорее проклятье, нежели козырь. Но вот и покои его в Эфирном замке, может, и были довольно пусты и стылы, но хотя бы не напоминали склеп, погребенный под толщей пыли, мелкого мусора и… бутылок. Да, пустых и тоже пыльных бутылок у Вильгельма было прилично: они, как украшения, всевозможных форм и цветов устилали столы и полки, поблескивали на подоконниках и за стеклами книжных шкафов, шеренгами строились вдоль стен. Саймон сначала даже засомневался в точности информации от агента: весь дом выглядел так, будто его спешно покинули сразу после большой вечеринки. Юноша не сразу заметил, как привычно зароптал в сердце холод. Дом был в чем-то неправильный: обитаемый, но неживой, лишенный что тепла, что уюта, не было разницы между обжитыми и изначально пустыми комнатами, и это наблюдение, иррациональное и покинутое строгой логикой, заставляло останки беспокойства, на которые он еще был способен, трепетать, ломаясь под натиском колдовского льда. Теперь Саймон ощущал себя вором по-настоящему, праведником, по воле жестокого случая попавшем в святая святых, полнящуюся неприглядных секретов. Секреты Вильгельма его не касались и не интересовали, но, вестимо, без их потрошения не добраться до сокровища. Только когда в веренице одинаковых комнат наконец удалось отыскать кабинет Саймон почувствовал, что снова мог дышать полной грудью. Там присутствие человека ощущалось столь явственно, что шалая мысль о том, будто Вильгельм просто вышел на пару минут и вот-вот вернется, заставила юношу ускориться. Пыли было значительно меньше, а вот диван, повернутый к панорамным окнам, буквально утопал в бутылочном стекле. В остальном же кабинет выглядел вполне прилично, казалось, почти как у отца был… дома. С тех пор, как он переступил порог трижды клятого обиталища брата, он непростительно много вспоминал о доме. Проглотив назойливые мысли, Саймон обратился к книжному шкафу у рабочего стола, и там его наконец настигла удача. Несмотря на общую захламленность комнат, дела свои Вильгельм вел с должной въедливостью, даже дневники свои выстроил аккуратно, по темам и датам, будто в настоящей библиотеке, так что найти нужные не составило труда. В первую очередь требовались записи о Лилу. Дракониха, подобно капризному ребенку, уклонялась от ответов и почти не говорила о себе — то ли не хотела, то ли просто не умела отделить личность от комка переплетенных и ветреных эмоций, — поэтому чужие наблюдения могли бы сэкономит ему уйму времени. Дневник, посвященный Лилу, был всего один и тот заполнен едва ли на треть, но выбирать не приходилось. Еще Саймон наугад вытащил пару дневников о других драконах, просто на всякий случай, но все же главную ценность для него представляли записи общие. Такие дневники Вильгельм не подписывал, но выставил особняком на отдельной полке. Тогда, листая испещренные мелкими нестройными строчками страницы, Саймону вдруг подумалось, что истинное сокровище любого родовитого дрессировщика драконов попало ему в руки слишком уж просто. Не могло быть, чтобы Вильгельм не оставил за собой даже простейших защитных чар, что уж говорить о трудах всей жизни. Такое прячут за тысячу замков и уничтожают при первых намеках на кражи, но вот он стоит в самом сердце чужого убежища, а никто и не пытается ему помешать. Ловушка ли? Но какая? И где? Размеренное дыхание сбилось, когда в груди снова закололо. Саймон шумно выдохнул, спешно осматриваясь и проклиная себя за слишком позднюю реакцию, но истинное бедствие накрыло его в тот самый миг, когда взгляд упал на окно. Широкий рабочий стол, заваленный книгами, бумагами и склянками, стоял к нему почти впритык, так, что при желании к нему можно было прикрепить бумаги. В сущности, именно так Вильгельм его и использовал, вот только вместо документов там висел рисунок. Обманчиво-молодая женщина с копной длинных вьющихся волос тепло улыбалась ему сквозь размашистые угольные штрихи поверх плотного серого листа, и в том лике Саймон не мог не узнать родные черты. Он запомнил ее немного иначе: чуть более исхудавшей, чуть более больной, но это было, в сущности, уже не важно. Ничто не было так важно. Одна только… — Мама?.. — тихо обронил он на выдохе, и едва не ослеп. То колдовской лед обрушился на него с невиданной досель яростью.