Долгая дорога домой

Этот новый мир, сотканный из волшебства и света, был словно и жив, и мертв одновременно. В нем не было решительным образом ничего, одна только магия густой невидимой глазу пеленой растекалась в воздухе, заставляя его натурально вибрировать. Эта сила, подлинно древняя, будто изначальная, была Кристоферу в новинку, и сердце его в предвкушении заходилось, стоило только подумать, как многое способна сотворить простая колода карт. Вторя его мыслям, вдруг послышался легкий, как колокольчиковый перезвон, смех, заставив юношу ощутимо вздрогнуть и оглянуться, но вокруг не было ни единой живой души. Впрочем, какой толк картам в душе, пока в их непознанной воле было собирать целые миры. Одно время Кристофер даже верил, что в чтении колод нет особой науки, разве только изрядное святотатство, и как же искренне он в те мгновения был благодарен небесам, что не решился озвучить это вслух. Слова ведьмы-прорицательницы вспыхнули в памяти, коль скоро смысл их наконец обрел полную власть: карты были живыми; может в каком-то своем мистическом понимании, но живыми. А еще такими сильными, что сердце поневоле трепетно сжималось не то в страхе, не то в великом благоговении. Кристофер и помыслить не мог, что такая сила бывает. Впрочем, до недавних пор он много о чем помыслить не мог. Магия, пропитавшая этот мир до самых корней, тем не менее, не ощущалась враждебной. Кристофер явственно чувствовал чужой внимательный взгляд, незримое присутствие чего-то, может статься, древнее самого мира, но станет ли дракон тревожиться за букашку?.. Свет не плясал задорными искрами по бескрайним белым полям. Они пуховым одеялом раскинулись до самого горизонта, где небо и земля сливались воедино, и сколь не смотри, никак не поймешь, когда устланная обманчиво-мягким снегом земля обращается монолитными облаками. Юноша задрал голову, но не увидел солнца, как и не почувствовал холода. Под ботинками не затрещал потревоженный снег. Кристофер слышал одно только свое дыхание. Он даже поверил, будто оглох, и тогда первичное очарование таинства начало, как утренний туман, рассеиваться. Искусственная природа мира, вызванного к существованию — но не жизни — ритуалом, сверстанного из чистого колдовства и простых образов, с каждым мгновением проступала сквозь пространство всё сильнее, взывая к запрятанным в самые глубины души тревожным волнениям. Из всего многообразия сцен карты выбрали бесплодную зиму, да только могло ли сложиться иначе?.. Было ли небытие и бескрайнее одиночество ответом?.. Саймон явился ему будто из ниоткуда, просто внезапно возник посреди заснеженной бесконечности, словно вековая скала. Кристофер не готовил заранее речей, но даже простой окрик застрял в горле, а голова разом опустела, как только их взгляды встретились, и глупое-глупое сердце пропустило удар. Или, может быть, вовсе перестало биться, уже и не разберешь. Тень удивления тронула было заострившиеся за время разлуки черты чужого лица, но сразу же и растворилась в хладном равнодушии. Саймон смотрел на Кристофера с оттенком едва различимого недоверия, как скептик смотрел бы на призрака, и взгляд его, тоже завораживающий, тоже искусственный, пробирал до самых костей. Весь он был столь не неправилен, как и иллюзия жизни вокруг них, что у Кристофера невольно задрожали руки, но броситься вперед, ближе, теснее, не находилось ни сил, ни воли. Ничтожная пара метров меж ними пролегла глубокой расселиной и полнилась всевозможных опасностей да тьмы. Пара метров — и небольшое, но онтологически неразрешимое противоречие. Саймон, пускай и нехотя, делал его страшно слабым, что когда ругался на чем свет держится, что когда заледеневшим идолом высился за пределами знакомого пространства и времени. Молчание довлело над ними подобно клинку, способному вместе с головами снести и половину мироздания. Отчаянно хотелось что-то сказать, пусть и глупость, пусть и нелепицу, лишь бы разорвать это стылое оцепенение. — Ты… — Голос у Кристофера был хриплый и горький. — Кажется, у тебя кровь. Саймон дернулся, будто слова могли физически ранить, нахмурился и потянулся к рассеченной щеке, и мир наконец пришел в движение. Кристофер услышал чужой шумный выдох, и как же легко было поверить в то, что этот Саймон был настоящим. Карты, право, приняли удивительную форму, чтобы явить свою волю, а когда юноша заговорил, ощущение обманчиво-искренней реалистичности лишь усилилось: — Ты явился, чтобы рассказать мне об этом? — в голосе его, холодном и решительно равнодушном, на мгновение зазвучали нотки не то сомнения, не то разочарования. Кристофер не мог даже представить, чем одна безвинная фраза смогла так его раздосадовать, но, может быть, для этого достаточно было всего-то существовать. Он нервно облизнул губы. — Я пришел поговорить. Саймон, придуманный то ли им самим, то ли картами, то ли неведомым небесным промыслом, криво ухмыльнулся, но словно неискренне, заставляя Кристофера поежиться. В последний раз, как судьба сводила тропки их жизненных путей воедино, он с отпечатком глубокой скорби увещевал, что ледяное сердце неспособно любить, а ведь где любовь, там, станется, и раздражение, и ненависть, и… — Не о чем тут говорить, — холодно оборвал он ход чужих безрадостных мыслей, а потом развернулся, точно намереваясь уйти. Ни одни чудеса не воспроизвели бы этого упрямого остолопа с такой хирургической точностью. Знакомое жжение заструилось по венам, как неукротимое пламя пожирает ветхие домишки, взывая к, казалось, поостывшим, позабытым переживаниям. Ненависть Саймона была горька и обидна — он ведь в самом деле не сделал ничего, за что стоило ненавидеть. Однако колдовское равнодушие, досель невиданное, незамеченное, отчего-то ранило куда сильнее. Не могло быть так, что под прочным слоем ледяной брони не осталось совсем ничего. Пускай лучше злится, пускай даже презирает, чем… вот так. — Нет, есть, — с жаром выдохнул Кристофер, устремляясь за ним. Ноги тонули в неожиданно бездонных сугробах так, что и магия, закипающая в крови, не могла облегчить путь. Казалось, что весь этот неправильный мир-эскиз был против. Один только он — мальчишка без рода, но с ворохом непрошенной ответственности, — цеплялся за прошлое, презренное даже собственными силами. — Послушай… Саймон, впрочем, вопреки намерениям стоял на месте, но расстояние между ними словно росло с каждым новым шагом. — …ненавидь меня сколько хочешь, но… «…но ты всё еще мой друг». Так он хотел закончить, поставив всё на это трепетное признание, но тогда Саймон развернулся, вперив в него потемневший, как небо перед грозой, взгляд, и Кристофер почувствовал, как сдавило горло, запирая ставку, слова и отчаянное желание объясниться. Момент и запал были безнадежно испорчены, уступив внезапному страху разразить бурю. Ветер не был его стихией, но последствия лишенного узд шторма иногда являлись ему во снах и бередили отдающие ядом воспоминания. В гуще их прятались грезы о море, холодном песке и закрывающемся портале. Как долго ему еще цепляться за дружбу, которой, может, никогда толком и не было? — …но есть те, кому ты небезразличен. Тьма в бездонных глазах напротив расступилась, и Кристофер совсем не удивился, когда за ней обнажилась лишь пустота. Одни только губы по привычке кривились, делая Саймона будто уже и не человеком вовсе, а бессмысленным манекеном. — Они или лгут, или мертвы. — Ты ошибаешься. — А ты испытываешь терпение. Сила устремилась к рукам, очерчивая пламенем жилы и меридианы, а в глазах защипало, предвещая неминуемую беду. Кристофер узнал в том стремительном ощущении гнев и в чем-то мог бы даже устыдиться, но с Саймоном так не получалось. С ним никогда не получалось правильно, не было ни инструкций, ни руководств, одна только бездна неизгладимых противоречий. Чем сильнее его гнали прочь, тем более крепла в нем тяга к ответам. Разговаривать только с ним никто не хотел, ни Саймон, ни друзья, ни наставники. — Зачем ты так? — в голосе сквозило неприкрытой обидой на целое мироздание, но Кристофер будто не слышал себя. Раз только ему важна была правда, пускай, он готов был гневаться за двоих, и это решение вселило в него достаточно уверенности, чтобы не следить за словами. Он и так упустил достаточно шансов. — Для человека, у которого всё прекрасно, ты выглядишь слишком отвратительно. Он в самом деле выглядел ужасно — и вовсе не из-за раненой скулы. Саймон застыл, от всего него так и веяло бездушным морозом. В этот раз ему потребовалось куда больше времени, чтобы взять себя в руки, и тогда Кристофер наяву увидел, как силится он разозлиться в ответ, со всей своей отчаянной искренностью, но получилась лишь мертвая, лишенная всякой страсти угроза: — Ничего ты не знаешь. — Конечно, ведь ты никогда ничего не рассказываешь о себе. Невольная откровенность развеяла всю его ярость, и ненавидеть Саймона больше не получалось. Вместо этого Кристофер насилу душил в себе жалость — уже сам вдоволь ею нахлебался, а Саймон и так видел его насквозь. В прошлый раз он ясно дал понять, что не нуждается ни в ней, ни в любом ином участии. Впрочем, когда бы Кристофер поступал так, как от него хотели?.. — Я не стану говорить о себе с кем-то вроде тебя. Решение пришло мгновенно. — Тогда давай говорить о Принцессе! В конце концов, он сам придумал этот трюк. Несколько бесконечных мгновений Саймон сверлил его нечитаемым взглядом, но с ним тот беспомощный стыд за собственные нелепые слова и действия чудесным образом отступал. Саймон и так гонит его на все четыре стороны, так чему стыдиться. — Ты запомнил тот бред? — наконец пробормотал он, но будто сам себе, и Кристоферу стало вдруг неуютно. Неужели он ошибся, и история про заколдованную принцессу была на самом деле не такой уж и важной?.. Может ли статься тогда, что и Саймона он по-настоящему никогда не знал? Юноша торопливо откликнулся, глуша в сердце разрастающуюся боль: — Я только сказал, что это глупая история, но я никогда… — Твои оправдания звучат жалко. Подлинным преступлением было забыть, что умение раздражать собеседника было у них взаимным. Кристофер скрипнул зубами и насилу проглотил проклятье. — Как и твоя история, — выдал он вместо въедливого замечания. — И ты так и не ответил, почему твоя Принцесса на самом деле ушла. «Сердце ее покрылось льдом», да, но это глупое объяснение. Она ведь и раньше делала вид, что всё хорошо, так зачем тогда уходить? С некоторым запозданием пришло осознание, что Принцесса, может, и была совершенно иным существом, но чувства ее были настоящими — а еще, пожалуй, что принадлежали не ей вовсе. Кристофер позволил густой тишине опуститься завесой между ними и стойко выдержал чужой взгляд. Небесам одним лишь было ведомо, какие катастрофы погибали в те мгновения у Саймона в голове. Лицо его сохраняло вид растерянно-равнодушный, создавая иллюзию собранности, в чем-то еще пущей надменности, а потом он все же решил перенять правила игры: — Она была слаба. Ее ледяное сердце больше не подчинялось ни любви, ни состраданию, ни… страху. Это ужасная сила, и она не могла ее контролировать. — Но не это ли доказывает, что раз она ушла, чтобы защитить дорогих себе людей, то она все еще их любит? Еще Принцесса, если судить по внешним проявлениям, больше не могла плеваться ядом и искренне оскорблять, что явно делало жизнь Саймона еще больше невыносимой, но за эту мелочную жалость Кристофер себя не винил. Чужие страдания, конечно, отзывались внутри болезненной горечью, так что порой даже слепило, но вообще-то он это заслужил. — Я никогда не говорил, что она хотела… А, хотя, думай что хочешь. — Мне казалось, это твоя история. — Тогда прекрати задавать вопросы. Оба, хмурые и очевидно недовольные направлением разговора, некоторое время молчали, словно пересчитывали козыри в руках. Кристоферу крыть было решительно нечем, но один только факт того, что с ним продолжали игру, делал его необъяснимо счастливым. Саймон сдался первым. — Как знать, — с усталым вздохом начал он. — То просто разумное решение, взращенное из воспоминаний о былых чувствах. — Еще они могли поговорить. Вместе бы они точно смогли придумать какое-нибудь решение. — Ледяное проклятье не разрушить никакими чарами. — Тень быстрой улыбки коснулась было губ Саймона, но почти сразу же и истлела. — К тому же, ей бы пришлось обо всем рассказать. А Музыкант, он, знаешь — добрая душа. Он, может, и пережил бы, но стал бы до конца дней своих винить себя в произошедшем. Так кого же все-таки любила Принцесса? Кристофер невольно нахмурился, перебирая немногочисленные варианты, но каждый виделся то бессмысленным, то безнадежным, а то и вовсе пробуждал в душе такую непроглядную темень, что самому невольно становилось страшно. Каждый был отвергнут, но даже так было сложно понять, отчего радость и негодование тревожили сердце в равной мере. А, впрочем, нужен ли Кристоферу был ответ на самом деле?.. — Да откуда ей было это знать?.. Принцесса пусть и была одаренной, то вне всяких сомнений, но в людях разбиралась паршиво, уж он-то знал, не мог не знать. И любила черт знает кого, и ушла вслед черт знает за кем. — Она просто знала, — ответил ему Саймон с удивительным смирением, будто висельник на последней ступени эшафота. — Когда остывает сердце, многое становится очевидным. Чужая боль, опоздавшая искренность, любовь, презрение, неумение прощать и нежелание прощаться… Как многим терзала себя Принцесса, пока говорить не стало бессмысленно?.. Сдавалось, что и Саймон не ведал того. Голос его стих, оборвавшись в стремительном потоке мыслей, а у Кристофера не нашлось слов в продолжение. Карты дали свой ответ — и даже больше, но бездна внутри только ширилась. — В следующий раз, Кристофер, мы встретимся врагами. Кристофер вздрогнул, когда собственное имя прогремело в чужих устах подобно взрыву, и за вспыхнувшим было восторгом он едва не упустил смысл. Однако вопреки жестокой сути слов, в голосе Саймона не было откровенной ненависти, одно только заледеневшее небытие, но Кристоферу все равно почудился в нем отпечаток глубокой, застарелой печали. — И твоя жалость мне будет не нужна. Передавай привет своей М.С. — Что?.. Но Саймон уже исчез. Магия карт тоже стремительно таяла, а Кристофер всё не знал, как теперь быть. Долгожданная встреча оставила в нем только больше неразрешимых вопросов.