Путь варга-2: Хищные пастыри

МЕЛОНИ ДРАККАНТ              Яниста мы ненадолго поручаем Певчей Птахе. Или наоборот. В общем, оставляем этих двоих наедине.       Пока Мясник уговаривает Муху — я и Пухлый смотрим, что там с поэтнёй. Никто не убился, кроветвор не нужен. У пары человек переломы, но не более. Хуже — что они пока не отошли от «прорыва сирены». Так эту штуку Фреза называла.       «Истинное искусство», — бормочут поэты вперемешку со стонами. «Настоящее», — кряхтят «искры». «Ка-ка-я мощь!» — а это от Рефрена, который разлегся на лестнице.       Глаза не фокусируются, на пощёчины не отзываются. Транс сирены как он есть. И с нами было б такое, если б не амулеты.        — Думаешь, насовсем?        — Вряд ли, — Гроски щупает и крутит самого Графомана. — С этим получше — правда, у него был амулет. Ну конечно, не хотел попасть под чары дочери случайно. Эй! Э-эй!        Шлёп. Шлёп. С удовольствием слушаю полновесные шлёпы по графоманской физиономии.        — Похоже, что она их вырубила… временный транс. — Шлём! Бумс! — Знаешь, как бывает при нападении сирен на корабли. Или на рифских заключённых. Попускают слюну несколько часиков, ну, а потом, если повезёт…       — Мххх, — в глазах у Графомана появляется сколько-то ясности. — Па-ч-чиму вы меня бьёте? Вам… не понравились мои стихи?!       — Новый уровень литературной критики, — выдыхает Пухлик. — Ладно, вяжи его. И рот заткни пока что.        Графоман во время пути по коридору качается, спотыкается и мычит недоуменно. В коридоре нас встречает Янист — мрачный и смущённый, с левой рукой на весу. Помогает пропихнуть в полумрак каминной Графомана. Обменивается взглядами с Нэйшем.        — Можете не благодарить, — разрешает тот.       Морковка сжимает губы и отворачивается к незажжённому камину. Так, чтобы не смотреть на Муху. Непонятно, что с ней сотворил Палач — но та сидит в кресле вытянувшись. И трясётся.        Видит сыночка — вскрикивает шёпотом:        — Что вы с ним сделали?!       — В полном порядочке — пока что, — отзывается Пухлик. Без церемоний раскладывает Графомана перед камином по ковру. — А вот что с ним будет дальше — это вопрос.        Муха разевает пасть и застывает. Синие тени пляшут по кружевной резьбе: каминная в даматском стиле. Повсюду мягкие пуфики, золотистые подушечки. Старая дрянь теряется в них. Ссыхается на глазах, когда видит нас четверых.        — Что вам надо? Сколько вам надо? Вы собираетесь мне угрожать?       Всё-таки до конца ещё не поняла.       Мясник поднимает палец — и она затыкается. Мы устраиваемся — я на пуфике, Пухлик, крякнув, подгребает побольше подушек под поясницу. Морковка передёргивается, но садится в оставшееся кресло рядом с Нэйшем.        Вид у нас вряд ли торжественный, но Муха понимает как надо.        — Не вам меня судить! Вы даже не знаете, о чем речь — вы…        — Так я могу рассказать, — откликается Пухлик. — А вы поправите, если что.        Вид у него мрачный, и говорит он быстро и монотонно как-то. Без обычных своих шуточек.        — Вы всегда потакали сыну во всех его увлечениях. Картины, музыка, поэзия. Что угодно, не имело значения — вы же считали его всесторонне одарённым. Так что когда он захотел завести себе «искру» — не стали возражать. Тем более, что у него это был не первый источник вдохновения. Просто с остальными было недолго. Но Морио оказалась не совсем временной игрушкой. Ваш сынок увлёкся ею слишком сильно. Настолько, что когда она забеременела, — не стал возражать против ребёнка.        Муха краснеет пятнами, как полуразложившаяся поганка. Сверлит глазками с ненавистью.        — Бастард — всегда проблема, пусть вы даже и только из третьего круга знати… Думаю, вы надеялись войти во второй, а то и в первый — талантливому сыну нужна достойная жена. Долго выбирали, да? А Морио…        — Была просто нойя, — шипит Муха. — Кочевница, грязная девка из дикого племени. Приворожила моего мальчика. Вы не понимаете. Я готова была терпеть эту грязь в моём доме. Пусть… она давала ему радость, давала вдохновение. Готова была даже принять её ублюдочную дочь. Я была готова. Воспитать маленькую дрянь. Дать ей образование. Ради Ирлена. Готова была… до Посвящения.        — Да, Посвящение вас расстроило, верно? Сколько было девочке? Пять лет — с первого раза. Дар Музыки. Наверняка вашему сыну это показалось поэтичным — только вот вам вряд ли такое понравилось. Читали про то, сколько стоит обучение? Или боялись, что в свете будут судачить? Или просто боялись её Дара?        Муха хочет замкнуться в гордом молчании.        — Правду, — нежно говорит Нэйш. Он любуется лезвием дарта. — Мы же договаривались, госпожа Гюйт.        — Ирлен после Посвящения… стал другим. Толковал о знаках. Провидении. Ребёнок с Даром Музыки. Вдохновение всё это…        Давит и давит слова. Как вонючих клопов. О том, что мы не имеем права её судить. И нойя наверняка очаровала её сыночка. Так, что он собрался на ней жениться. Официально признать гнусную дочку. Перечеркнуть своё блестящее будущее.        А она — она же должна его защитить, потому что разве он что-то понимает, глупыш.        Глупыш с пола мычит что-то невнятное.        — Стало быть, болезнь Морионы была не случайной, — замечает Пухлик. — Интересно, как вам удалось такое провернуть с нойя — точно не яд. Артефакт? По глазам вижу — нет. Что тогда?       — Гильдия Чистых Рук, — бормочет Джилберта Гюйт. — Они нашли… подобрали специалиста. Он пришёл как мастер спиритизма. Общения с духами. Сказал, что нужно будет выполнить особый ритуал, чтобы связаться с духами предков. Я не знаю, что он сделал. Он уверял — это просто массаж. Но ей стало худо уже к вечеру.        Лезвие замирает в пальцах у Мясника.        — Возраст?       — Чей? Ах… Я не… он был молодым. Возможно, двадцать лет. Может быть, больше, но не…        Лезвие дарта советует Мухе заткнуться. Хотя Мясник и не двигается.        — Стало быть, вы её убили, — завершает Гроски. — Сын-то знал? Вижу, догадывался, хм. Вижу, что вы хотите сказать: чисто технически это был не ваш наёмник. Мать просила девочку петь, девочка не совладала с Даром. Только вот в судебной практике такое идет как умерщвление из милосердия. Морио была обречена. Сапфи просто помогла уйти матери без боли.        Графоман с ковра мычит что-то невнятное и жалобное, но его в беседу не приглашали.       — Только вот вас это встревожило, верно? Способности у девочки оказались серьёзными. Тогда вы додумались до простого способа: повредить Печать. Сами взялись или пригласили кого из тех милых заведений, откуда вы слуг берёте? Уж там-то умеют такое, а. Нет проводника — нет Дара. Только вот это не так работает. Вряд ли вы знали, конечно.       Иногда работает. Искалечишь Печать — и Дар уйдёт, иссякнет. Только бывают осечки, даже у взрослых. А у детей бывало, что Печать почти восстанавливалась, даже и несколько раз. Слыхала про такие случаи от Морковки. Вот он наконец вспомнил, что можно заговорить:        — После уничтожения или повреждения Печати у ребёнка Дар иногда может оставаться. Но развиваться искажённо. У стихийников с Даром Музыки эти способности особенно непредсказуемы — Дар сам по себе плохо изучен. Вам нужно было учить её. Учить…        Мысленно похлопываю названного братца по плечу.        — Одного не понимаю — почему вы и её не убили, — негромко говорит Гроски.        Муха почти перестала трястись. Теперь кривит губы в дикой гримасе.        — Ирлен не дал бы сделать этого. После смерти Морио он едва не помешался. Бедный, глупый мальчик… целых два года не писал стихи. Я не могла ему сделать настолько больно. Он говорил, что видит в девчонке ту… Говорил, что она последняя его отрада. Так замкнулся в себе. И я решила — пусть. Я… я думала, что девчонка теперь безопасна… я читала, что достаточно нарушить целостность Печати. А мой мальчик был так рад, когда она пела. Он даже снова начал сочинять стихи… читать мне…        С души воротит слушать это и смотреть, как она пялится на сыночка. С зашкаливающей, тошнотворной нежностью.        — А потом вы заметили, что у девочки сохранились элементы Дара. Что — она начала неосознанно вплетать его в песни?        — Это выяснилось случайно. Мы любили устраивать маленькие домашние концерты. Стихи и песни… вам не понять. На прошлые Перекрёстки собрались только со старыми слугами. Ирлен читал. Он был не совсем в форме — бедный мальчик, опять вспомнил Морио… Слуги слушали плохо, хотя и пытались льстить.        Представляю, что ж там была за блевотная графомания. Если даже недоумистые слуги сломались.        — Потом она запела — Ирлен настаивал, чтобы она пела, в память о той… Мы с сыном носили амулеты, с самого её Посвящения — я настояла. На слугах амулетов не было. И они оказались очарованными. Повторяли в восторге, что это прекрасно. Они даже не помнили — что именно слышали. Их легко было убедить, что они в восторге от поэмы Ирлена.        — А ваш сыночек, надо думать, был в восторге и захотел повторить опыт. Или предложение исходило от вас?       — Я была против. Это было неосторожно, неосмотрительно. Но Ирлен загорелся идеей. Дать этим грубым критикам почувствовать настоящую силу своих строк. Получить то, что он наконец-то заслуживал. Это вскружило мальчику голову, он снова готов был жить, а я… я никогда не умела ему отказывать.       Сыночка-корзиночка придушенно хныкает в ковёр. Пока его матушка добросовестно рассказывает. Что сначала они, конечно, попробовали на слугах ещё несколько раз, теперь с расстояния. Потом несколько раз приглашали на чай вдов и сирот — по благотворительности. Посидеть за вкусным столом, послушать стишки в нагрузку. Маленькая Сирена не давала осечек, навострилась добивать голосом до нужного зала со второго этажа. И рада была угодить папашке и бабушке. Только пришлось установить сигнальный артефакт-колокольчик — чтобы девочка знала, когда папаша начинает выступление. Чтобы не начала петь раньше и какого-нибудь другого поэта не превратила в идола поколения.       — Стало быть, так и родился этот ваш салон, — Пухлик трёт в кои-то веки выбритый подбородок. — «Сила искусства» — ну да, как же. Сначала вы приглашали сошек помельче, потом осмелели и принялись за сливки общества. Даже придумали причину, по которой ваш сынок не желает выступать вне салона или печатать свои вирши. Дух Морио — привидение отличный способ заманить публику. А так-то получается, вы просто скрывали — насколько на самом деле бездарны его стихи. А то у тех, кто не слышал их под воздействием Сирены, могли возникнуть нехилые такие вопросы. Боженьки, до чего изобретательно — просто моё почтение. Но теперь мы добрались до самого интересного, я прав? До сирен и до вашего вызова.       Мясник, откинувшийся в кресле, задумчиво салютует дартом — ага, прав, Пухлик, валяй дальше. Пухлик валяет. Частично становясь самим собой.       — Интересно бы знать, если всё было так шоколадно, — для чего было закупать сирен, у которых может быть только одно предназначение? Вы хотели заменить ими девочку. Заметили, что Дар у Сапфи растёт, а? Поняли, что она становится небезопасной? Девять лет, хм — я слышал, у Магов Музыки в подростковом возрасте бывают срывы. Контроль летит в вир болотный — такое уж времечко.        Муха молчит. Даже когда Мясник с намёком ей делает пальчиком. Лицо озлобленное и испуганное — но она молчит. Только взглядом упирается в сыночку. Но Пухлик — тот ещё законник, куда там Крысолову.        — А-а-а, вот в чём загвоздка, Ирлен перестал так цепляться за дочь, смирился с утратой Морио… — Муха расслабляется, и зря. — Нет, иначе. О какой черноокой певчей сирене ваш сын говорил в самом начале, на салоне? Он ведь это не о Морио, так? Ставлю свою Печать — он начал уделять дочке уж слишком пристальное внимание. Провозгласил её своей музой. И малость на ней помешался. А когда вы сказали, что это заходит уж очень далеко…       — Он на меня накричал, — подрагивающий, трагический шёпот. — В первый раз… из-за этой грязи. Даже из-за нойя — он никогда не повышал на меня голос. Всегда был моим мальчиком.        «Ы-ы-ы-ы-ы», — хрипит на ковре сорокалетний мальчик.        — Стало быть, страх и ревность. Только вот вы же понимали, что просто убить Сапфи, как Морио, нельзя. Сами вы рук марать не любите…       — Я не убийца, что бы вы обо мне ни думали. И она всё же моя внучка. Дочь Ирли.       — Высокие, высокие отношения! Наверняка вы хотели обратиться в Гильдию Чистых Рук, только вот с Гильдией пару месяцев назад вышла какая-то оказия, я даже себе не представляю, какая. А их конкуренты осторожны. А ещё наёмники суеверный народ — так? Убить ребёнка… ребёнка крови нойя — это же проклятие на Дар. До конца жизни не отмоешься, за такое только совсем отбитые берутся. Нет, можно было б найти — я не спорю, только вот сыночка бы вам за такое спасибо не сказал. Тут разом и потеря славы, и потеря вдохновения, потеря дочки… И вы продумали нехилый такой план — не без ущербов, но довольно интересный.       Физиономия у Пухлика почти добродушная, когда он перечисляет пункты плана. Раз — убрать девочку подальше от отца, побольше восторженных поклонников, поездок «для вдохновения». Поменьше контактов — сказать, что девочке нужна женская рука, обучение манерам, что угодно. Два — купить и начать дрессировать сирен, сказать, что на всякий случай — ведь девочка может заболеть или сорваться, кто там знает.       — Кто дрессировщик? — подаёт голос Палач.       — Некий господин Опланд, мне дали рекомендации, — отвечает Муха. — Он наведывался к нам шесть раз и добился поразительных результатов. Да уж — поразительных, бедные малыши запели, как только команду услышали. И чудо, что я смогла к ним пробиться.       — Дело осталось за малым — обставить действо. Думаю, девочке вы давно уже вкладывали в голову, что она чудовище, уродка. И что за ней придут. Теперь вот начали говорить, что придёт устранитель. Дальше — маскирующий артефакт и анонимный вызов в «Ковчежец». Именно Рихарду Нэйшу — потому что для плана нужен Дар Щита.       Плана старой, свихнувшейся мрази. На после-приёма, — она же на этом настаивала, от этого все её «только для избранных». Когда разъедутся гости — устранитель останется, помня, что в доме где-то чудовище. Мерзавка выведет девчонку из комнаты. Сама утащит подальше сыночка под каким-нибудь предлогом. Или усыпит. Девочка наверняка запаникует, когда увидит, что её пришли убивать. Ударит Даром. Только вот Щиту Нэйша это будет нипочём, и ответный удар дартом положит девчонку на месте.       Оно так бы и было — если бы мы не вперлись в коридор раньше времени. И если бы Мясник не поймал внезапный ступор в шаге от Певчей Птахи.       А я чуть не ударила. Была вот настолечко — от того, чтобы…       Если б не Пухлик.       — Вот уж чего не могу понять — почему вы выбрали такой драматичный способ. Отделаться чужими руками — это мне ясно, но… вы не пожалели собственный дом. «Прорыв сирены» — серьезная штука, не будете же вы говорить, что не знали о ней? Или на искалеченную Печать надеялись, а? В любом случае, ваш сынок мог после поинтересоваться — а откуда на приёме некий господин Нэйш. Ладно, вызов вы бы на кого-то из поэтов спихнули, есть же госпожа Та-что-пишет… Но всё же — зачем столько драмы?       Муха глядит на Пухлика с недоумением и лёгкой насмешкой. Свысока.       — Вы не поэт, так ведь? Ни на полногтя. Наверняка вы даже не читали Сапфиру Элебосскую.       — Как-то не довелось. Не проясните?       — Это поэзия, — мерзенькое придыхание. — Серебряные блики. Безжалостный охотник и сладкоголосая сирена, которая завлекает его. Бедная певчая птичка, попавшая в когти…       — Я, конечно, уже понял, что вы основательно тогосеньки — но всё-таки попытаюсь: чи-и-и-иво?!       — Вдохновение, — сипло подаёт голос Морковка. — Она хотела… Её сын в прошлый раз перестал писать с утратой Морио. На несколько лет. Но Морио умерла во сне — это оказалось… недостаточно поэтичным. Недостаточно драматичным. Здесь же… она хотела сделать это его «искрой». Убедить, что это была поэтичная смерть, высшее предназначение… будто в стихах Сапфиры.       Звучит настолько в духе Морковки, что мы с Пухликом пялимся, приоткрыв рты. А он продолжает говорить так, словно не может остановиться:       — С одной стороны девочка бы показала, что она опасна, и Ирлен бы не смог этого отрицать. Ему оставалось бы принять вариант с заменой — с сиренами, так что он не лишался ни славы, ни восторженных почитателей — самого… главного. А его «искра» стала бы вечной — она бы погибла поэтической смертью, воплотив в своей кончине стихи той, которая дала ей имя…       — Я всегда дарила своему мальчику самое лучшее, — шепчет безумная старуха в кресле. — Мечтала подарить ему вечность. Вдохновение, подъём… навсегда.       А потом наверняка бы нашла возможность вернуть его в стойло, подобрала бы невесту… а там и наследнички бы пошли, ага.       Сейчас наизнанку вывернет от этого места. Пошлых стишков, высокого духа искусства. Дурачка, вообразившего себя великим поэтом. И его мамашки, которая помешалась на сыночке. Теперь вот оправилась до того, что поправляет пёрышки.       — Ну? Вы услышали всё? Теперь можете развязать моего сына. Что вы хотите сделать — вызвать законников? Надеюсь, вы понимаете, у меня есть кое-какие связи. И если вы печётесь о девочке — вы осознаёте, что её изымут, как попросту опасного, неконтролируемого мага? Вы ничего не сможете доказать. И если только не хотите обвинения в проникновении и насилии…       Всё-таки не поняла ещё.       Белая тень вырастает из кресла. Делает шаг к испуганно замолчавшей Мухе. Короткое движение — и она обмякает без сознания. Два шага к Графоману на ковре. То же движение.       Суд удаляется на совещание.

* * *

       — Убивать не выход.        Пухлик прищёлкивает пальцами — небось, от Конфетки набрался.       Совещание выдаётся быстрым. И тихим. Может, песня Птахи ещё звенит в этих стенах. А может, Пухлик заразил нас всех своей догадливостью.        Только большую часть времени мы молчим. Перекидываемся короткими фразочками. И опять ловим молчание.        Исполненное смыслов.        Гостиная пропитана пониманием. Вот-вот из окон потечёт.        Печать саднит, так что я её не использую. Но как будто могу слышать то, что за молчанием Пухлика.        — Законников так и так придётся вызвать. Ставлю свой ужин — сюда принесётся Крысолов. И труп или два его слегка так насторожат. Что ты говоришь, Мел? Там ещё наёмники-пираты в подвале и в малость покоцанном состоянии? Угу. Без того худо. А подкинь пару трупов — и нам не удастся откосить на то, что мы свидетели, мы ж тут одни в сознании. Подозреваемые, а к подозреваемым применяют «Нерушимую истину».       — В случае суда — есть шанс, что выкрутятся.        Это уже я. Морковка молчит, вытянувшись и глядя туда, где ждёт нас за стенами Певчая Птаха. Палач разглядывает узоры на коврах. Слегка наклонив голову. Будто узоры сообщают ему много нового.        — Если подключить Хромца — чтобы пообрывал эти их ниточки да связи… кто знает, могут и не выкрутиться. Хотя… третий уровень знати, не Рифы… Публичности не избежать. Манипуляция волей и памятью, сколько там дают — если по предварительному сговору, длительное время, да ещё и кучу знатных особ? С другой стороны, никто особо не пострадал. Кроме как сегодня.        В молчании Пухлика пропасть полезной информации. Ясное дело, хорошие адвокаты у этих двоих… кое-кто из зачарованных так и вовсе не выдвинет обвинений — проникнется поэтичностью ситуации. Публичность — да, есть шанс, что мамочку и сыночку просто затравят в газетах, но если умелый человек развернёт в нужную сторону…       — Ей уже к семидесяти — потеря мужа, поздний сыночка, за которого она боялась. Убийство недоказуемо — даже если сознается под зельем правды. Да, заказчик… но умерла-то Морио не от того, верно? На сынка вообще почти ничего, кроме как использование дочери для манипуляций сознанием. Так и то — сегодняшние пострадавшие пострадали без его участия. При публичном процессе всё это ещё и растянется на годик-два…        Тухлятина — все эти молчаливые рассуждения. Мы все знаем — все трое. Может, даже все четверо.       Невидимые пауки шныряют в гостиной. Ткут паутину понимания. Протягивают болезненные, звенящие нити.        — Девочку нужно забрать.       — Куда?       — Хоть бы и к нам.        Пухлик свирепо сопит перед тем, как прорваться в саркастическом шепотке:       — Мел, деточка, — а кто тебе это позволит?! Основные свидетели уволокли ключевого фигуранта дела — ну, конечно.        — Шеннет.        — Да даже если Шеннет — а тебе не приходило в голову, что притащить нестабильную Сирену в питомник — плохая идея? Это ж не зверушка, с которой варг может договориться — это маг с искалеченным Даром! В почти подростковом возрасте, с «прорывом Сирены» — и что ты сделаешь, если её переклинит во второй раз, а питомник вынесет к какой-то матери?       — Сделаю так, чтоб не переклинило! — Сахарку дашь или зельями напоишь?! — разворачивается ко мне со злой и красной физиономией. — И как ты собираешься её учить — где найдёшь учителей? Ей больше восьми лет! У неё даже инструмент не выбран, она не умеет нормально направлять магию — легче в питомник бешеного альфина припереть!       — За свою задницу боишься?       — И за кучу остальных афедронов тоже — в том числе Уны, Гриз, Фрезы и кто там ещё может погибнуть, если произойдет серьезный «прорыв», а они окажутся в двух шагах.        Он сбавляет тон и выдыхает:        — Сама понимаешь, амулеты от такого не спасут.        Мы с Пухликом сверлим друг друга глазами — когда я успела вскочить?       — И я не желаю оставлять её законникам — если ты об этом хотела спросить. В этом случае её…       — Спецучреждение, вероятно, — помогает Нэйш, не отрываясь от любования коврами. — Надзор санитаров, стены со звукоизоляцией… контролирующие зелья. До тех пор, пока не закончатся допросы. После суда девочка будет признана опасной. Не подлежащей обучению. А поскольку Дар Сирены — не то, с чем можно шутить… ставлю на усыпляющие зелья, притупляющие чувствительность. В больших количествах.        Превращение в овощ. Мясник явно знает об этом всё и готов рассказать поподробнее. Только вряд ли его кто попросит.       Вновь валимся в исполненную понимания тишь. Может, предложить артефакты на блок магии… Ага. Браслеты, как на Рифах. Дёрнуть Шеннета, напрячь законников, заковать девочку — и можно брать в питомник с собой. После допросов. В невидимых цепях.        Рот наполняется кислой слюной от одной мысли.        Пухлик чуть заметно кривится, потирая запястье. Тоже думал об этом. И что там в его молчании? Блокирующий браслет не применяют при аномалии Печати или Дара? Наверное, есть какой-нибудь особый блок для преступников, у которых с Печатью нелады. Артефакты чувствительны к таким вещам.       И всё равно был бы не вариант.       Вариант — вариант, это… взять сквозник, связаться с Грызи. Пояснить ей насчёт Птахи.        Только вот мы не можем. Потому что Грызи незамедлительно принесётся сама, а она… После того, что мы тут собираемся…        Не одобрит, в общем.       Мы в тупике. Вонючем, как струя гарпии. И не из-за незнания, — что делать.       Тупик в том, что мы знаем.       Просто надо же что-то решить с Птахой. Ну, и детали продумать.       Пухлик с угрюмой миной просчитывает что-то по пальцам. Палач с лёгонькой усмешечкой постигает искусство ковровых узоров. Я кручу в пальцах атархэ. И пытаюсь не вывернуться наизнанку от мысли, что вроде как согласна с Нэйшем. Или он со мной.        Мы все знаем — и в этом загвоздка. Потому что нас же не трое на этом судебном заседании. И молчания четвёртого — того, который уткнулся в собственные пальцы так, будто собрался молиться — я не слышу.        У Морковки обычно по лицу можно прочитать все мысли за сутки. Так что я его неплохо чувствую и предугадываю. Только вот теперь Янист молчит с другим лицом — отрешённым и пустым, и я не могу даже сказать — понимает ли он…       И вир знает, что он скажет и сделает.        Наверное, заговорит о том, что нужно вызвать Грызи. Или законников. Или Шеннета. Или может даже начнёт это своё — о Едином и его милосердии, о праве каждого на второй шанс. Не может не начать, потому что… понимания слишком много вокруг. Хоть ты кружкой зачерпывая и пей.       Пинаю Пухлика взглядом. Может, лучше просто услать малого отсюда? Чтобы не впутывать. Или чтобы не мешал.       Пухлик косится на Яниста и отвечает взглядом:        — Боженьки, да он же и не уйдёт. И непременно что-нибудь отчебучит в своей манере.       Не успеваю согласиться с Гроски. Даже взглядом. Янист медленно разжимает стиснутые пальцы. Поднимает глаза на меня.       — Я знаю, что делать.        Вслух. И правда, в своей манере. Голос сиплый, но уверенный. И глядит малый спокойно.        — С девочкой. Я… знаю, где ей будет безопасно.       Понимание плещется. Звенит, как дальняя песня сирен. Пухлик, поймав взгляд Яниста, чуть расслабляется в кресле. Опускает подбородок.        — Лучший вариант. Вызову Фрезу, а ты помоги-ка девчушке собраться. Все личные вещи. Одежду. Понимаешь, да?        Мог бы не спрашивать. Его Светлость встаёт. Глядит он теперь на меня, и на лице у него то самое знание, а ещё колебание, предупреждение и куча всего, не пересмотришь. Пару мигов кажется, что он всё-таки заговорит, попросит…        Но он только кивает на прощание. И выходит, слишком уж стараясь не смотреть на бессознательных Гюйтов. ЯНИСТ ОЛКЕСТ       — С девочкой будет всё хорошо.        Лёгкая туманная дымка плывёт над Рубежной рекой. Широкой и ленивой в рассеянном предутреннем свете. Веет медвяной росой, и кажется — если откинуться и вслушаться, услышишь радостные вздохи растущих трав.       Учитель Найго набивает длинную трубку. Раскуривает, старательно заслоняясь от налетевшего ветерка. Поджигает он её, соединяя две тонкие палочки, которые тут же воспламеняются на конце. В Тихой Долине не работают поджигающие артефакты. Интересно, откуда это приспособление? Раньше я его не замечал.        Многого я не замечал раньше.        — Вы курите трубку по-моряцки.       — По-пиратски, без воды, — учитель затягивается. Откидывается назад, прижимаясь спиной к одряхлевшему дубу, который гордо высится на обрыве над берегом. — В молодости я сбежал из дома скитаться. Провёл пару лет в Велейсе. Там и нахватался скверного. Всё собираюсь бросить, и в долине как-то получается, а за её пределами…        Мы смотрим на затянутую кисеей тумана реку внизу. На песчаном берегу слева высится сарай для лодок. Сторожка. А дальше причал. И точно такая же картина за широкой кромкой воды.        Возможность для торговцев вести дела с Алчнодолом на безопасном берегу. А для жителей Долины — выбираться за её пределы. Переправа через Рубежную, отделяющую Чистую долину от мира Камня. Мира… грязи.        Если сощуриться как следует — в дымке можно уловить прихотливую ленту дороги. Дорога идёт от пристани вверх, вихляет и скрывается в буковой роще. Колеистая, натруженная — она потом стекает вниз между холмами, а потом ведёт мили три мимо сочных лугов и величественной дубравы. Покуда не приводит к озёрной долине с домами и огородами. А у домов резные подоконники и украшения над дверями — потому что в общине трое опытных резчиков по дереву. И ещё есть храм…        Настылый камень в груди становится чуть теплее, когда я думаю, что в одном из этих домиков будет жить теперь маленькая Сапфи. Пение которой больше никому не будет угрожать.        — С ней будет всё хорошо, — покосившись на меня, повторяет учитель Найго. — За сирот у нас отвечают Эльма и Тиа, ты же помнишь.       Тётушка Эльма — громкоголосая, широкая как солнце, и всегда сыплет шутками, а из её горячих рук вечно сыплются то яблоки, то медовые соты. И Тиа из Ирмелея — лёгонькая, серьёзная, с запасами неистощимого терпения и неистощимыми же историями из книг — говорят, знатного рода… Обе пришли в общину Единого извилистыми путями, и я помню, как они возились с ребятами, которых доставил в Алчнодол я.        — Муж Эльмы, конечно, помогает с детьми тоже… но они не задерживаются в Гостинном доме. По домам разбегаются — Йезер не писал разве? Я напоминал ему.       — Писал.        Йезер Глазастик был старшим из тех, с кем мне пришлось пробиваться в Долину. «Пустой элемент», сирота, да ещё ослепший на один глаз — он в двенадцать лет был удивительно самостоятельным и рассудительным. Помнится, поразил тётушку Эльму при встрече хозяйственным баском: «Э, мать! Починить, мож, надо чего?»       — С уроков разве что сбегает, ну, это… скучно ему. Зато наши резчики говорят, и руки золотые. А вот Таша рванула в науках. Это он не писал?       Учитель Найго попыхивает трубкой, рассказывая о Долине. О моих ребятах. Других ребятах. И новых жильцах. Я смотрю в его профиль — словно кованный из золота и серебра на фоне дымчатого утра — и слышу то, что за голосом.       Новые жильцы — новые хлопоты… много, много, и «пустых элементов», и беженцев, и тех, кто просто захотел покоя в Чистой Долине… кто готов согласиться с тем, что магия требует слишком большой платы. И уверовать, и успокоиться.        Успокоиться. Нужно успокоиться, говорит голос учителя. Выдохни и успокойся, пока я расскажу тебе о наших соседях-даарду, которые тоже сбежали в Алчнодол и строят свою общину. О Хаате и её рейдах за всё новыми сородичами, страдающими от Всесущего. Послушай, ученик, послушай, дай себе роздых — всё хорошо, слышишь, маленькой Сапфи здесь будет хорошо…        — Ты говорил, она петь любит?        Теперь она сможет петь. По-настоящему. Без опаски причинить боль. Вред. Кажется, она поняла это, хотя во время сборов и по пути я пытался объяснить ей слишком путано и сбивчиво.        К тому, что ей нельзя больше оставаться в поместье, девочка отнеслась с пониманием. Только с некоторым удивлением: «А тот, охотник — он меня не… Он разве передумал?» После помогала собрать вещи: «Вот там, на полке ещё… это из Даматы игрушка, это папа подарил». Боязливо кивнула Фрезе — а та подмигнула, поднимая в воздух сундук и два объёмистых узла.       — Каталась под водой, малая? Сейчас проедемся.       Потом мы бежали по лестнице, и я твердил — «Не смотри, не смотри» — в коридоре и на ступенях всё же разлеглось немало поэтов и их «искр», которых ещё не отпустил транс сирены. И маленькая Сапфи понурилась виновато — пока выскочивший из-под лестницы Лайл перекидывался с Фрезой торопливыми фразами о глушилках, возницах, поднятой тревоге…       — Говорю тебе, стоят глушилки на самом фасаде — видно, для надежности, чтобы если кто в окна не заглянет…        — Временные?        — Я почём знаю, я ж не Мастер. Но до возниц вряд ли что долетело — в той стороне всё спокойно…       — Одной проблемой меньше. Так, стало быть, в Алчнодол, если Крысолов потом пристанет — тебя вызвали забрать раненного сотрудника. Симптомы сама придумаешь, а? Янист, ты у нас подпал под удар сирен, потому после поэтических чтений вообще ничего не помнишь, так поспокойнее будет… Эй, слышишь?        Я кивал оцепенело, но слова задерживались где-то, доходили как через сон. Стонущие тела на лестнице. Фреза, торопливо идущая к дверям. Лайл, поглядывающий на подвал. И тонкие дрожащие пальцы в ладони — Сапфи вот-вот готова была расплакаться.        В «поплавке» она сидела притихшей птахой почти до Алчнодола. Под конец пути спросила: «Бабуля и папа очень сердятся, да?» Вздохнула — и вогнала мне в сердце второй вопрос, по соседству с первым: «А им можно будет меня навещать?»        Вопросы дрожат внутри двумя разросшимися ледяными иглами. Колют. И то, под веками — встаёт во весь рост, сколько бы я ни приказывал себе не видеть.       И ещё я слишком надолго провалился в память и в молчание.       — Да, она… любит петь. Там у неё… в тетрадях записаны песни, мы забрали тоже…        Забрали вообще всё, что касалось маленькой Сирены, если точнее. Одежду, игрушки, рисунки. Лайл был категоричен: «Её тут не было».        Девочки с Даром Музыки никогда не было в доме. Есть какая-то комната — может быть, гостевая для юных родственниц женского пола. А слуги не присутствовали в поместье на вечере. И даже если их будут допрашивать — их показания не будут учтены. Они ведь из тех, кого называют «неразумными», «стёртыми»… Кажется, это говорила Мел.       Следов не должно было остаться — кроме тех, которые создаст Лайл.       Но эти следы…       — Ты рассказал не всё, ученик.        В красках встающего солнца профиль учителя наливается червонным золотом. Дым из трубки мешается с облаками на востоке.        — И это не из-за девочки. Шрамы её глубоки, но повторяю тебе: с ней всё будет хорошо. За ней приглядят. У неё появятся друзья. Время и Долина исцелят её, ты сам знаешь это. Но ты сам не свой — и это не из-за того, о чём ты успел рассказать. Что тебя гложет? Что ты видел, Янист?       Можно быть честным, когда качаешь головой в ответ. Не видел, не слышал. Даже не знаю, — когда… до или после нашего отъезда? Но Лайл был совсем прежним, только побледнее обычного, а Мелони потом махнула девочке из боковой комнаты на прощание, и ничего как будто не случилось, только…       — Так расскажи мне тогда — что ты не видел.       Только я всё равно вижу это. То, чего я не мог видеть и слышать, — звучит во мне. Окружает, облепляет сонмом быстрых картин, и стоит хоть на миг отвлечься, или прикрыть глаза, или остановить взгляд, как я оказываюсь там.       В расписной восточной гостиной. Где посреди подушечек и мягких кресел изваяниями застыли трое — и ледяной холод расползается от их молчания.       Светловолосый красавчик в белом костюме. Поддельный критик в затрёпанном сюртуке. Хрупкая следопытка с короткими чёрными волосами и шрамом у виска. Разительно непохожи друг на друга.       И похожи. Как судьи, принявшие единое решение.       Вынесшие окончательный приговор.       Они сидят, не обмениваясь словом, жестом, взглядом… Выпрямленные, сосредоточенные, безмолвно ожидающие. Взгляды их упираются в двоих лежащих на пушистом ковре. Тощую старушку в искристой шали. И скорченного поэта, связанного шнуром от штор. Те кажутся сперва мёртвыми, потом спящими, но вот медленно оживают, поднимают глаза…       И одинаково задыхаются, не в силах кричать. Когда видят своих судей.       И своих палачей.       Они вырастают из кресел, словно тени самих себя. Суровые призраки отмщения, растерявшие за обликами судей — привычное. Куда подевалась улыбочка Нэйша? Брезгливость Мелони по отношению к устранителю? Где шуточки Лайла? Не трое ковчежников, но трое карателей делают шаг вперёд. И действуют разом — так, словно могут слышать друг друга, понимать, не глядя… Словно они — одно.        Гюйтов вздёргивают на ноги. Пропихивают в дверь. И влекут сперва по коридору, усеянному битым стеклом, обломками и обрывками. После по лестнице, усеянной стонущими, бредящими телами. Под затихающие отзвуки: «Как прекрасно! Как замечательно! Истинное… истинное искусство!»       Это молчаливое, грозное шествие вниз, в котором я ощущаю каждую ступень. Мерная холодная поступь конвойных — и дрожь влекомых ими узников, вниз, вниз, вниз…       И ещё вниз. В коридор, не пропускающий звуки.        В коридоре Джилберта Гюйт начинает извиваться и кричать. Она пытается умолять, и сулит все богатства мира, просит не трогать её сына, а под конец уже надрывно воет — и я никогда не слышал этих звуков, они не долетели до нас, приглушённые артефактами и сводами подвала…        Но перестать их слышать я не могу.        «Не надо, не на-а-а-а-а-адо!» — и сухая, растрёпанная старуха бьётся в руках Мелони и Лайла, силится вырваться, силится докричаться — но эти двое более глухи, чем стены. Губы плотно сжаты, взгляды устремлены только вперёд. Пальцы намертво сомкнуты на сухих запястьях.        Ирлен Гюйт наконец-то вынул свой кляп и тоже что-то причитает, трусливое и полубредовое. Он то винит во всём мать, то говорит о том, что не хотел смерти Морио, а Сапфи вообще любил и хотел только добра… И «Вы делаете больно, пустите, зачем мы сюда идём, мама, что ты кричишь, кто вообще эти люди, вы что, завистники?» — Гюйт не до конца вышел из транса и так ничего и не понял, а может, всегда был туповат. Волочится и шаркает, наполовину удерживаемый на ногах рукой Нэйша. С опаской хныкает, глядя на длинные пальцы устранителя на своём плече. Только раз он оглядывается — с мольбой, чтобы воззвать к милосердию, может быть… И с ужасом отводит взгляд, сглатывая.       Серые стены в тусклых отсветах флектусов. Лучи фонарей. И дверь в конце коридора. Джилберта Гюйт пытается упасть — то ли изобразить припадок, то ли замедлить продвижение. Но Лайл и Мелони всё так же молча, непреклонно глядя вперёд, рывком поднимают её. Вскрикивает сзади от боли её сын — он попытался воспротивиться Нэйшу, применить Печать, Знак Ветра.       Рука Лайла срывает с тонкой шеи старухи амулет. Рука Мелони надевает другой — тот, что я отдал ей, треснувший, пришедший в негодность. Амулет Ирлена Гюйта и без того разряжен, иначе он не подпал бы под действие дочери.       Дверь открывается — и за ней живут блики, плеск воды, осторожные приветственные трели сирен. Лежат контрабандисты из Велейсы — в тех же позах, что мы их оставили. И Джилберта Гюйт хочет кричать, но пальцы устранителя на её щеке лишают её этого.       — Вы не посмеете, — шепчет её сын дрожащими губами. Глядя в три лица, обращённые к нему с одинаковыми выражениями. — Я же ничего не… они все были довольны, они же узнали… силу искусства, настоящую поэзию…       Шёпот гаснет, задавленный ледяным молчанием. Трое у двери — с одинаково безучастными лицами. Равно похожими на застывшие изваяния.       Потом на лице Мелони оживают губы. Выталкивают короткое слово.       — Авалантэ.       Конечно, она запомнила — у Следопытов ведь очень хорошая память, а Мел всегда умела запоминать очень хорошо…       Первые же разливы песни сирен заставляют Гюйтов сперва замереть, а потом с блаженной улыбкой опуститься на каменистый пол. Песня разливается и крепнет — и трое выходят за дверь, предоставляя сиренам звучать.       Почему-то мне кажется, что тогда Мелони становится собой. Бросает, глядя в сторону:       — Отменять будет Мясник. Наши амулеты не выдержат. Пухлик, что для постановки нужно?       И каждый раз, как я… вижу всё это — мне кажется: вот сейчас она обернётся, спросит: «Морковка, не раскис?»       Только меня же с ними не было. И я не видел. Не слышал.       Так почему я… почему я сейчас?!       — Это будет… несчастный случай, — голос почти неслышен. — Лайл сказал пару слов, но… догадаться легко. Гюйты держали сирен для своего салона. Заставляли петь. Обращались жестоко. Не справились. Их работники тоже.       Да. Так Лайл и поведает это Тербенно или любым другим законникам, которые примчатся на его вызов. Хозяева и работники хотели очаровать гостей. Не справились с контролем сирен. Те выползли в холл, они же земноводные. Начали петь, зачаровали поэтов и «искр» слишком сильно. Гюйт или его мать пытались их остановить, но тут грянул «прорыв». А нам пришлось загонять сирен обратно. Попутно сражаясь с очарованной охраной.       Голос Лайла воображается без всякого труда.       «Вир побери, кто ж мог знать, что эти Гюйты настолько головушкой ударенные, а? Мы, понятно, подстраховались, как только поняли, о чём речь идёт… А они — то ли не знали, с какой мощью могут петь эти твари, то ли думали, что так обойдётся… ты их амулеты видал? Я бы так сказал, с такими-то мерами безопасности — это было делом времени, спасибо ещё, что мы оказались на территории — могло бы и хуже быть…»       Поверит ему Крысолов или нет? У него же самого этот Дар… впрочем, какая разница. Дело не в Крысолове.       Закрываю глаза — снова вспыхивает под веками, почти болезненно. Как цветные иллюстрации, на которые смотрел слишком долго.       Трое в гостиной.       Трое на лестнице.       Трое у двери, вот-вот ожившие губы скажут заветное слово…       Сколько звучала последняя песня сирен? Вернее, сколько ей позволили звучать до того, как дать обратную команду? Четверть часа? Полчаса?       Пока Гюйты не утратят остатки разума, навеки погрузившись в сладкую песню. Что с ними будет дальше? Наверняка зелья, лечебница, сиделки…       До конца жизни. Страшнее любой тюрьмы.       — Я… должен был остановить их.       — Почему?       Это вопрос, который я ожидал услышать в последнюю очередь. Наверное, потому что на него так просто ответить. Потому что это за пределами законов людских и Единого, это казнь, и даже Джилберта Гюйт при всей её отвратительности — всё-таки человек, который заслуживает суда. Не говоря уж о её сыне, вина которого и впрямь не доказана. Потому что это — расправа, устранение и месть. И варги не зря избегают таких путей, они знают всё об этом.       Когда переступаешь такие границы — это потом… выедает тебя изнутри. И если Нэйш явно давно переступил все границы, какие только есть, и спасать его пустое дело, а Лайл ведь явно понимал, на что идёт, с его-то опытом, то Мелони… Единый и ангелы, Мелони…       — Потому что я… знал, что это будет. Потому что… я понимал… Потому что я мог.       — Что ты мог, ученик?       Сказать им, что я против. Что так нельзя. Что это за пределами того, что можем… Наверняка мне удалось бы воззвать к гласу разума Лайла, а Мелони я бы сказал, что это может быть опасно для самих сирен, вдруг их признают опасными. И едва ли Нэйш бы осмелился пойти в одиночку, а даже если осмелился бы — я мог заступить ему дорогу, мог вызвать Тербенно или просто службу Закона, мог позвать Фрезу, мог…       — Сделать то, что нужно было. Потому что я… знал, что нужно было. Что мы должны были сделать с самого начала.       — Что вы должны были, Янист?       — Вызвать её.       Потому что ведь она — «сердце» ковчежного «тела», и решения принимает она — и она бы, конечно, бросила свои поиски, примчалась бы через воду — особенно если бы за ней выслали Фрезу, и всё решила бы наилучшим образом: связалась бы с Хромцом, уговорила сирен, надавила бы на законников, чтобы девочку не допрашивали — и Гюйтов просто арестовали бы, а маленькую Сапфи, кто знает, может быть, отпустили бы в Алчнодол сразу. И они бы не успели, Мелони бы не пришлось это…       Да. Нужно было позвать её.       — Почему? — голос учителя Найго слишком тих, а потому мне кажется — вопросы задаёт эхо моего собственного голоса. — Почему же ты её не вызвал?       — Я не… не хотел отрывать её… она в поиске… и чтобы она слышала такое, видела всё это. Я… я хотел уберечь её хотя бы от этого, потому что ей бы пришлось противостоять им, снова разбираться с Нэйшем…       Вдруг понимаю, что голос мой укатился в трусливый шепоток, растворился в шелестении листвы дубового исполина. Смялся и пропал — не пробиться через иглистый комок внутри. Проталкивается жалкое, оборванное:       — Я не… я не знаю, я не смогу вам ответить.       — Мне не нужен ответ. Я хочу, чтобы ты ответил себе, ученик.       Учитель Найго прикрывает глаза и заводит тихую песню на ином языке. Тайножреческим он владеет много лучше меня, и песня струится, словно река под нами — размеренно и плавно. Я знаю её. Это «Песнь открытого сердца», сочинённая лет двадцать назад неизвестным автором, должно быть, жрецом. Её часто исполняют в храмах Целительницы — когда призывают заглянуть в себя и понять, что гложет.

Загляни за ограды, что ты воздвиг. Гляди через рвы и стены.

Что ныне за воротами, в городе твоего сердца?

Отчего там темны улицы и закрыты окна?

Возьми в руку факел вопроса — и озари себя ответом изнутри…

      И от тихого, медленного голоса, кажется, веет ладанным благоуханием, и тепло окутывает меня… и начинает таять то иглистое, страшное, что сплелось изнутри. Но от этого лишь больнее.       Я знаю ответы, и они страшны.       Я не остановил их… не вызвал Гриз, не поднял голоса… потому что был уверен, что они правы. Трое заговорщиков на самом деле были четырьмя заговорщиками. Те, кто приговаривал и выполнял. И тот, кто шагал рядом, незримый… молчаливый соучастник.       Знаю, они пощадили меня. Не стали вмешивать. Но если бы пришлось — смог бы я пройти рядом с ними, держать Гюйта за второе плечо, вместе с Нэйшем, а после стоять там в комнате с телами, произнося вместо Мел нужное слово?       От этой мысли кружится голова и мутит. Потому что представить это слишком легко. Потому что я делаю это безостановочно.       И сколько бы ни было во мне осознания того, насколько это всё… ненормально, по-нэйшевски омерзительно, как это ужасно… я не могу избавиться от того остатков горького, чёрного, что укрыло меня тогда, в комнате маленькой девочки с искалеченной Печатью.       Сознание их правоты плещется на дне меня. Отравляет хуже любых песен сирен.        И я не вызвал Гриз даже и сейчас, потому что я не знаю — как ей смотреть в глаза и что рассказывать. Слишком хорошо я понимаю, что она не одобрит ни суд, ни приговор, потому что забрать разум, забрать даже возможность раскаяться, до конца обречь на бездумное существование в песне, это… может быть, более жестоко, чем убить. И потому они ведь они солгут ей, трое мстителей, трое убийц разумов — осознавая, что она не одобрит ни суд, ни приговор. Но моя невыносимая может читать в памяти животных, и если коснётся разума сирен, то узнает…        Что я скажу ей? Как отвечу на вопрос: «Почему ты их не остановил?» Как — на более страшный: «Почему не позвал меня?»        Незнакомые слова вплетаются в песню. Кладутся на знакомый мотив. Легко. Словно они давно были там.

Я хочу, чтобы ты ответил себе сам, мой ученик.

Ответь себе, к каким пристаням уводит тебя эта дорога.

Ответь, сможешь ли ты держаться выбранного пути.

Ответь, пока ещё можешь свернуть и сменить курс.

И выбрать иную гавань, из тех, что радостно ждут.

      Гавань, которая примет меня с радостью, расстилается внизу: река, и причал, и роща, а за ними — да, за ними долина, где есть домики, и всегда нехватка рук, и добрые лица, и Сапфи, и храм, резные купола которого обливает золотом солнце.        Иная гавань ждёт, если пройти Рубежную до конца и руслами иных рек вырваться в море… манящее, необъятное…        Невозможное.       Море дотягивается из навсегда перечёркнутой мечты. Обдаёт щёки солёными брызгами.       А песня звучит и звучит. И в ней — голоса сирен и слова клятого устранителя: «А в вас есть свои тёмные стороны». В ней мои собственные стихи, откликающиеся болью — потому что теперь я знаю, что хочу уберечь свою невыносимую, уберечь от того, к чему так рвётся… Уберечь от всего. И крики и шёпот Гюйтов живут в этой песне тоже — и потому она проливается морской солью на щёки.       Может быть, в этом и есть истинная сила искусства. В том, что оно показывает нам нас самих. Отражает правду о нас.       Беспощадную правду, о которой ты не знаешь — достанет ли у тебя сил её вынести.