Чей поцелуй?

Серьги — длинные, достающие до ключиц нитки крупного жемчуга. Тяжелые и неудобные, по правде. Реми иногда надевает их на выступления, но он знает, что они нравятся Лиаму, поэтому иногда надевает их и в спальне. Дырки для них Лиам тоже сделал ему в спальне, и хочет сделать еще дырки в сосках, но все время откладывает. Реми вдевает серьги и недолго смотрит на себя в высокое узкое зеркало. Сдержанный интеллигентный жемчуг не очень-то подходит его сочной полнокровной внешности — перезрелым вишням глаз, гречишному меду волос, золотистому теплу кожи. Ему более к лицу гранаты, огненные опалы, красная и зеленая яшма, пахнущие знойным полднем изумруды, но Лиам любит белый цвет, поэтому Реми выбирает жемчуг. Он выбирает тончайшую снежно-кружевную тунику, почти обнажающую грудь и зад, и почти прикрывающую пах и спину. Эта туника, конечно, не для выступлений. Ее сплела для него одна рабыня-мастерица с волшебными руками, и некоторое время он стеснялся встречаться с ней, но потом успокоился. Вообще-то, в поместье нет ни одного взрослого человека, не знающего о его роли, и никто не считает это чем-то плохим. Некоторых только слегка раздражает цвет его ремешка на лодыжке — они считают, что ему надлежит носить постельный красный. Реми тщательно расчесывает волосы и укладывает их живописными локонами. Наносит немного бронзовых теней на веки, чтобы углубить взгляд, и по капле горьковато-терпких духов на запястья. Двумя пальцами немного растягивает вход и обильно смазывает его густым плотным маслом. Масло без запаха, чтобы не засорять духи. Снова смотрит в зеркало, соблазнительно поворачивается так и эдак, призывно изгибается и улыбается отражению. Одобряет увиденное и осторожно трогает себя. Лиам задерживается в мыльне. Он весь день был в отъезде, вернулся уставшим, отказался от ужина и отгородился тяжелой ширмой, из-за которой давно перестал сочиться пар, потому что вода в глубокой купальной чаше остыла. Реми ждет его, легонько лаская перед зеркалом стремительно наливающуюся желанием плоть. Движение руки под восхитительным кружевом почти завораживает его. Лиам выходит из-за ширмы обнаженным и покрытым каплями воды, неся на локте большую купальную простыню. Проходит мимо Реми, не взглянув на него, роняет простыню на пол и ложится в постель, раскидав по подушке мокрые волосы. — Я не хочу сегодня, уйди, — равнодушно бросает он. Реми обиженно замирает — не этого он так воодушевленно ждал. «Не хочу» Лиама — до первого касания и первого поцелуя. Если Реми чуть приласкает его, он не сможет сопротивляться, но… Реми запретили ласкать. — Что случилось? — спрашивает он, присаживаясь на краешек кровати. Желание еще не оставило его и заметно топорщится под ажуром туники. — Тебя что-то расстроило. Поездка вышла неудачной? Лиам отворачивает к окну напряженное лицо. Реми остро хочет погладить это лицо, обвести его резкие линии и жесткие губы, коснуться густых ресниц кончиком взволнованного языка. Несмотря на все сценические и спальные изыски Реми, Лиам красивее его. Тоньше, гармоничнее, свежее. В нем есть что-то благородно-пластичное, чего нет в том, кто рожден и выращен в поле. — Расскажи мне, пожалуйста, — просит Реми. — Не гони. Лиам сжимает зубы, и комната наполняется хрустом векового льда его гнева. — Владыка Паскуаль желает, чтобы ты выступил перед этим дремучим аферистом, — цедит он капли яда, мгновенно застывающие в колючие бусины. — И я не могу отказать. Реми не сразу понимает, о ком он говорит, а, догадавшись, возмущенно вскакивает с кровати. — Не называй его так! — требует он. — Может быть, и я аферист?! Лиам криво усмехается, продолжая смотреть в окно, за которым раскачиваются в ветреной темноте ветви буйно цветущего жасмина. — Ты — нет, — тяжелым смешком отвечает он. Лиам не любит жрецов, не любит даже богов и духов, и Реми не знает, почему. В поместье не справляют никаких религиозных праздников, а последний визит жреца сюда был в день смерти его батюшки. Если по какой-то непреодолимой нужде Лиаму приходится посетить храм, он стоит там с таким видом, будто обеими ногами попал в лужу с нечистотами. Встреча с Владыкой Паскуалем, несомненно, надолго испортила ему настроение, но это ведь не повод возводить напраслину на Ставленника! Реми порывисто снимает серьги и швыряет их на пол. Хочет наступить на них, но не решается. Гнев в нем грохочет камнепадом, и в этом грохоте он не сразу различает ту сказочную возможность, что выпала ему. Выступить перед Ставленником! Быть замеченным им! Очаровать его своим даром! Улыбка растекается по его лицу, но замерзает под прямым взглядом вставшего рядом Лиама. — Ты так рад, — опасным шипением замечает он. — Хочешь произвести впечатление на заморского Владыку. А для чего? Реми не знает, для чего. Может быть, ему кажется, что, коснувшись Ставленника, он что-то поймет о себе. О том, почему и зачем он таков, каков есть. О том, на что он способен, кроме опьянения и возбуждения публики. Может быть, Ставленнику известно о поцелуях богов больше, чем известно Реми. По телу Лиама бегут мелкие частые волны жара — он встал очень близко к Реми, ощутил его запах и тепло. Его зрачки расширяются, взгляд наливается жадной жизнью. Губы расслабляются, чуть размыкаясь, смазываются цветом. Его собственный запах меняется — приобретает что-то тихо-хищное, похожее на приманку для беспечной добычи. — Хотел сделать тебе подарок, — говорит он с отравленной лаской. — Берег для какого-то подходящего случая. Он отходит в сторону, забирая с собой часть мурашек, атаковавших Реми, достает бархатную коробочку из ящика секретера и возвращается. В коробочке обнаруживается кольцо — очень маленькое и очень тонкое, как загнутая сапожная игла. Золотое, украшенное диском, на котором выгравирован герб рода Эттеналь — голова лани с увитыми лозой рогами. Изображение такое крошечное, что Реми приходится низко наклониться над кольцом, чтобы его рассмотреть. — Красиво, — бормочет он удивленно. — Но странный размер, мне не подойдет. — Примерим и узнаем, — отвечает Лиам и снова отходит к секретеру, оставив Реми сомнительный подарок. Реми осторожно вертит колечко в пальцах, изучает, и оно размыкается на дуги с мягким, едва уловимым щелчком. — Сядь на кровать, — велит Лиам, возвращаясь с рукодельным шилом, которым когда-то проколол ему уши. — Поближе к свету. Реми чувствует волнение, мимолетно ошпарившее спину и разбежавшееся по жилам. В ногах возникает нестойкость, и он торопится опуститься в изголовье кровати, рядом со столиком, на котором в медном подсвечнике горят две свечи. Лиам подсаживается к нему и погружает кончик шила в высокое пламя. — Ремешка на ноге мало, — поясняет он с обманчивым спокойствием. — Хочу, чтобы ты носил мою метку на лице. Реми неосознанно отодвигается от него, ерзает и трет костяшками кулака простыню. Ему не нравится затея, она его кружит, качает и замутняет картинку перед глазами. Он наблюдает, как Лиам на кончике шила погружает в пламя кольцо, чтобы обжечь и его, и сам обжигается остротой предвкушения чего-то нежеланного, но возбуждающего своей неизбежностью. Эти ощущения накрывают его всякий раз, когда Лиам в спальне берет в руки кнут или розги. Иногда он может взять их во дворе, и там, при толпе свидетелей, этих ощущений у Реми не бывает, а бывают совсем другие. — Герб слишком маленький, — Реми делает заведомо обреченную попытку улизнуть. — Из зала его никто не увидит. — Неважно, — отвечает Лиам, вынимая обожженный металл из огня. — Я буду знать, что он на тебе. Приоткрой рот. Самую малость. Реми выполняет, вжавшись затылком в высокое деревянное изголовье. Вспотевшие ладони вцепляются друг в друга, образуя судорожный замок. — Это не так больно, — суховато говорит Лиам. — Не драматизируй. Подцепив пальцами нижнюю губу Реми, он немного оттягивает ее и быстро, уверенно прокалывает середину очерчивающей ее линии. Реми задыхается от резкой боли, но это только секунда. Выступившие горячие слезы остаются в глазах, не текут по щекам. Лиам вставляет дугу в прокол и защелкивает кольцо. — Недурно подошло, — одобряет он, рассматривая свою работу. — Ты напрасно сомневался. Реми осторожно трогает украшение языком. Оно мешает, раздражает, и, самое главное, испортит его пение перед Ставленником, ведь губа опухнет. Реми грустно от этого, как будто он не вовремя заболел. Лиам откладывает шило и льнет к его рту, но не целует, а подцепляет зубами золотой диск с ланью и лозой, и тянет на себя, заставляя Реми тревожно тянуться следом. Рука Лиама ныряет под тунику, накрывает отзывчивую плоть и раззадоривает ее простой искренней лаской. Зубы треплют и дергают кольцо в свежей ранке, а ладонь утешает, и Реми, погружаясь в контрасты, забывает о грядущем выступлении, которое испортит отек, если не успеет сойти.