Чей поцелуй?

Снова очень скучно. Настолько, что не хочется не только песен, книг и вкусной еды, но и просто просыпаться по утрам. Каждый раз, открыв глаза, Реми снова закрывает их и думает «не хочу». Очередной день, и в нем нет ничего, кроме неба, до которого не дотянуться, и ограды, через которую не перелезть. Зачем ему этот день? Бесконечно долгий, в котором уже нет сил расчесаться, и Реми слоняется лохматым, как безумный или больной. Лиам почти не бывает дома. Иногда он пропадает на целую неделю, иногда только до вечера, но, возвращаясь на ночь, он все равно кажется отсутствующим. Он не жалуется, но Реми видит, что он несчастен. Раньше в поместье часто бывали гости — приятели, девицы, разные важные господа, владельцы фабрик, мельниц, кораблей, чиновники и даже авторы многотомных ученых трудов. Не бывало только жрецов и их учеников, и авторов многотомных религиозных трудов. С кем-то Лиам веселился за вином, музыкой и задорными играми, порой не вполне приличными, с кем-то пил чай и вел серьезные обстоятельные беседы, с кем-то спорил, доводя иной раз до ссоры, которая, впрочем, вскоре разрешалась. Теперь сюда никто не приезжает, даже почтальон, потому что никто больше не шлет Лиаму писем и приглашений. Наверняка, что-то шлют Реми, но тех почтальонов разворачивают еще за воротами, потому что Реми получать письма и подарки от поклонников запрещено. Впервые он жалеет об этом. Если бы сейчас почитать восхищенные и добрые слова в свой адрес, может быть, стало бы немного веселей. В поместье теперь меньше людей. Некоторые вольнонаемные попросили расчета, некоторые рабы сбежали, поскольку для надзора за ними недостает управляющих. Лиам без вопросов рассчитал вольных и не стал ничего делать для поимки рабов. Он продал часть лошадей и собак, чтобы оставшиеся животные требовали меньше ухода, а однажды вернулся домой с разбитым лицом и стесанным кулаком. Подобного вида Лиама Реми не мог вообразить, и потому оказался обескуражен и встревожен до крайности. Сначала Лиам гнал его и злобно отмалчивался, но после нескольких часов очень аккуратных и ласковых уговоров раскрыл, что случилось. Оказалось, что некий чудовищный наглец и срамник предложил продать ему Реми. Предложил настойчиво и с тем посылом, что дела у Лиама теперь будут хуже и хуже, и ему следует быть благодарным тому, кто готов подсобить деньгами, заключив с ним сделку. Завязалась постыдная драка, в которой оба пострадали и телом, и честью. После этого Лиам на некоторое время засел дома — ведь лицо его не благоволило поиску партнеров за пределами подвластных Паскуалю земель, но настроение его было таким скверным, что он все равно почти не подпускал Реми к себе, а, значит, почти что отсутствовал. Ближе к концу лета настроение Лиама стало немного светлеть. Он договорился с иноземными дельцами о продаже зерна, кукурузы и подсолнечника, провел приблизительные подсчеты убытков, связанных с сокращением численности работников, затратами на дальнюю перевозку и взятками некоторым иноземным чиновникам, и счел эти издержки приемлемыми. Много овощей сгнило на полях и в хранилищах, но с этим уже ничего не поделать. Поймав улучшение настроения Лиама, Реми тоже приободрился и написал балладу о белом волке, от которого отвернулась стая за то, что он посмел спорить с вожаком, но волк не отчаялся и научился охотиться в одиночку. Правда, Лиаму он свое новое сочинение пока не показывает и не исполняет — бережет до тех времен, когда дела станут совсем хороши. А однажды поздним вечером, когда они уже приготовились ко сну, происходит нечто дикое и ужасное. Крики, беготня, много серого дыма в черном воздухе, и ярко освещенные быстрым низким пожаром поля. Каждый, кто способен держать в руках ведро и переставлять ноги, участвует в тушении, но людей все равно слишком мало, а огня слишком много. Злодейский ветер перекидывает его на бараки рабов, а с них — на дома вольных. Хозяйская усадьба в стороне, она в порядке, если не считать окутавшего ее мрачного духа, помноженного на запах гари. Утром после этой беды Реми сидит в трапезной в ожидании завтрака и Лиама. Лиам немного задерживается — во время тушения он подвихнул ногу в темноте, и ходит медленнее, хромая. Лакеи не подадут завтрак до его появления. Реми постукивает вилкой по пустой тарелке, переставляет с места на место пустые чашки, перекладывает наглаженные до бумажного вида льняные салфетки, перебрасывает между вазочками маленькие букетики цветов, пока случайно не опрокидывает одну вазочку, разлив воду по скатерти. После этого он теряет терпение и идет за Лиамом. Реми находит его на втором этаже у лестницы, когда подходит к ней внизу и задирает голову. Лиам беседует с одним из управляющих — старым дядькой с лысой головой и заросшим бородой лицом. Реми медленно поднимается к ним — как раз к окончанию беседы. Дядька проходит мимо него вниз, а Лиам разворачивается и хромает обратно к спальне. Вероятно, завтракать он передумал. — Возле полей нашли следы чужих копыт и ног, — сдержанно сообщает он плетущемуся за ним Реми. — И опаленные факелы на пепелище. В комнате он садится в кресло и утыкается взглядом в противоположную стену. Со стены, а точнее с висящей на ней картины на него глядит прекрасный вороной жеребец с развевающейся на ветру гривой. — Мерзавцы… — гневно шипит Реми, прикрывая за собой дверь, и резко поворачивается. — Можно выяснить, кто это был? — Думаю, это неважно, — отвечает ему Лиам без гнева. — Кто бы это ни сделал, остальные едва ли осуждают. Для Реми это важно, он хотел бы вздернуть подонков на виселицах и спалить их дома, но озвучивать свое желание он не будет, чтобы не колыхать Лиама, который удивительно спокоен. Реми заглядывает ему в глаза в поисках следов употребления нюхательной пыльцы, но не находит их. — Огонь уничтожил овес, ячмень и пшеницу, — продолжает делиться Лиам. — Почти уничтожил кукурузу и сильно подпортил подсолнечник. Увы, продавать в этом году нам нечего. Реми не знает, что сказать. В нем клокочет ярый гнев пополам с внутренними слезами, но он не хочет показывать чувства, потому что не хочет подобных чувств Лиама. Он молча подходит, садится на пол у его ног и кладет голову на его колени. И странным образом почти успокаивается. — Пару месяцев назад ты спрашивал, можешь ли чем-то помочь, — напоминает ему Лиам, легонько поглаживая по волосам. — Вероятно, теперь можешь. — Все, что скажешь! — заверяет его Реми сквозь дернувшуюся в нем тревогу. — Тогда собирай вещи и прощайся с теми цветами, что тебе нравятся — мы уезжаем. — Куда? — Реми вскидывает на него голову, сбросив гладящую ладонь. — Странный вопрос, — отвечает Лиам, мягко укладывая его обратно. — Ты ведь артист. Разумеется, мы уезжаем на гастроли. Раньше Реми ездил на гастроли с директором Фидалем, но недалеко и ненадолго. Сейчас это позволит им заработать денег, но эти деньги вряд ли покроют ущерб. — Я продам поместье, — сообщает Лиам просто, как бы невзначай. — Приму предложение этого борова Гродоса. После скандала оно потеряло две трети своей стоимости, пожар сделал его еще дешевле, но на выплату неустойки моим несостоявшимся новым партнерам должно хватить. Ярость снова взвивается в Реми и трамплином подбрасывает его, ставя на ноги. — Это ведь Гродос, да?! — кричит он, нависнув над креслом. — Он поджег поля, чтобы вынудить тебя продать все за бесценок! Лиам пожимает плечами и жестом велит отойти немного, не кричать над его макушкой. — Если его паршивцы не нароняли на нашей земле геральдических знаков, мы этого не докажем, — говорит он. — И мне все равно. Я больше не хочу ничего от Дорменда. Реми чувствует мокрое жжение в глазах, и чувство его не подводит — крупные горячие слезы действительно выкатываются на щеки. — Так нельзя, — бормочет он, не вытирая слез. — Это ведь твое родовое гнездо, несколько поколений твоих предков здесь жили. Нельзя отдать его так… одним махом. Твой батюшка бы получил второй сердечный приступ, узнай он об этом… — Благо, нельзя умереть от сердечного приступа дважды, — холодно отсекает Лиам. — Это все ерунда. Дом там, где мы, а не там, где жили предки. Реми трет лицо, глубоко вдыхает и идет к маленькому столу у окна, чтобы налить себе абрикосового компота из графина. Напившись, он возвращается к креслу и садится на его подлокотник, одной рукой обнимая Лиама за шею. — Почему ты так спокоен? — спрашивает Реми тихо. — Паскуаль и его паства победили. Мне очень горько от этого. — Я спокоен, потому что я прав, — отвечает Лиам сухо. — Мне не в чем упрекнуть ни себя, ни тебя. Остальное — не наша грусть. Реми шмыгает носом, вновь ощутив противную едкую соль в глазах. — Я тебя люблю, — только и говорит он. Лиам чуть вздрагивает чем-то похожим на задавленный смешок и отвечает с неуместной, по мнению Реми, тенью циничности: — Нисколько в этом не сомневаюсь.