Чей поцелуй?

За одну ночь погода переменилась. Тот стойкий сухой зной, что утомил людей, измучил животных и убил луговые травы, будто бы ушел в землю, освободив воздух для шершавого царапающего холода, а небо — для низких бледно-серых туч, растянутых от горизонта до горизонта рваными тяжелыми слоями. Тепло вернется, это еще не осень, но уже громкое напоминание о ней. Реми в плотном плаще и перчатках едет верхом рядом с Лиамом. Он решил, что больше не будет ныть и капризничать, и уж точно не будет бояться мышей. И постарается не думать о том, как уютен был их оставленный дом, как мила спальня и удобна постель. Он понимает, что не сможет просто взять и перестать вспоминать поместье Эттеналь, где прошла его жизнь с рождения и до вчерашнего утра, но обещает себе постараться. Лиам сказал «дом там, где мы», и Реми надеется однажды согласиться с ним. Их крытая телега, на которой едут вещи, прибавила в весе — теперь там едет еще и Рик, спутанный по рукам и ногам, с кляпом во рту и повязкой на глазах. Ночью Лиам не захотел с ним общаться, утром тоже, но, очевидно, он ждет подходящего для общения настроения. Или просто глухого места, где удобно избавиться от тела. Рик — не раб Лиама, его убийство не равно убийству собственной курицы, с ним нельзя так просто, как с тем несчастным камердинером, что имел неосторожность погладить Реми по груди. С самим Реми Лиам тоже не говорил. Ночью он спокойно позвал его обратно в постель, а утром велел сытнее позавтракать и теплее одеться. Тема происшествия на крыльце казалась бы закрытой, если бы не потяжелевшая телега с вещами. Этот день — сплошное мучение. Нормально поспать так и не удалось, и теперь сонливость одолевает Реми, наваливаясь на него мутной тяжестью. На завтрак хозяева дома в Мольте подали отвратительную скользкую кашу и пересушенный хлеб с безвкусным сыром. Запихнуть в себя кашу Реми не сумел даже под испытующим взглядом Лиама, а коркой хлеба поранил нёбо. Лиаму, конечно, еда бедняков тоже не в радость, но он справился с ней прямо-таки с восхищающей стойкостью. Холод, пробирающийся под плащ, гонит по телу и душе бесприютную тоску. Реми жалеет, что поехал верхом. В коляске он мог бы вздремнуть, завернуться в одеяло и согреться, а еще там у него мог быть шанс как-то подтолкнуть Тамилу помочь Рику. Один раз ведь она ему уже помогла, не побоялась. Сейчас она — единственная его смутная надежда, потому что Реми точно не осмелится вмешаться. Даже не страх последствий удержит его, а осознание того, что ничего не выйдет. Своей бестолковой попыткой он только ухудшил бы дело. Около двух часов после полудня перед глазами появляется город. Не такой, как Мольт, а важный и гордый, с башенками и флагами, возвышающимися над впечатляющей крепостной стеной. Перед мощными воротами — вереница телег, карет и дилижансов, и стражи в острых шлемах с черными перьями шагают туда-сюда, заглядывая под пологи и крыши, о чем-то разговаривая с прибывшими и что-то беря у них из рук, а потом возвращая. — Досмотр, — комментирует Лиам, ведя их группу к хвосту вереницы. — Проверяют грузы и документы. Серьезный народ. Реми направляет коня к нему ближе, едва не притираясь боком. — Об одном прошу тебя, — говорит он с чувством. — Не пытайся здесь устанавливать порядки и кусаться с властями. Лиам поворачивается к нему с внезапной ясной улыбкой, и сердце Реми вздрагивает нежной любящей птичкой. Когда Лиам улыбается, он выглядит таким… тонким, таким очаровательно шелковым, что хочется греть его, загораживать от ветра и читать ему самые красивые стихи. — Мне все еще есть, что терять, — по-весеннему посмеивается он, и Реми принимает этот ответ за обещание. Вернув лицу надменную сдержанность, Лиам подзывает одного из своих стражей и велит ему развязать Рика. — Проследите, чтобы прохиндей ничего не учудил, — добавляет он, и страж глубоко и понятливо кивает. Вероятно, Рика к досмотру телеги подготовят доходчивыми угрозами, а может и ножом, заблаговременно приставленным к позвоночнику. Город с веселым танцевальным названием Сеналья выглядит совсем не весело. У него прямые улицы, пересекающиеся под прямым углом, высокие дома в три, четыре, а то и пять этажей — ровные, как короба, без балконов, эркеров, мансард или чего угодно другого, выступающего за линию. Дома стоят вплотную или почти вплотную друг к другу, делая улицы похожими на длинные широкие коридоры. Окна маленькие, иногда даже крошечные, часто забранные грубыми решетками. Многие окна закрыты тяжелыми ставнями. Крыши высокие и острые, словно стремящиеся проткнуть или порезать небо. Всюду серый камень, серая черепица и серый металл. Нигде не видно ни клумб, ни кашпо с цветами, ни памятников или фонтанов, ни ярких вывесок или афиш, ни изящных фонарей или декоративной отделки фасадов. Даже люди здесь какие-то разлинованные — в темных костюмах строгого кроя, с серьезными вытянутыми лицами, четкими ритмичными шагами, чеканящимися будто по невидимой разметке. Никто не ходит под руку или за руку, никто никого не обнимает, не хлопает и не гладит по плечу. Тем, кто привык к компанейским дормендцам, которые и незнакомцев готовы прижать к груди и выпить с ними из одной чарки, народ Сенальи кажется каким-то полумертвым и выстуженным. — Здесь муж жене прилюдно сползшую шаль не поправит, — говорит Тамила, придерживая свой бойкий раскатистый голос, чтобы не летел далеко. — Касаться кого-то, кроме своего ребенка, столь неприлично, что можно отхватить плетей или солидный штраф. Мой брат здесь жил немножко, да сбежал. Список преступно-непристойного так длинен и невероятен, что бедолага перестал выходить из дома, опасаясь где-то неправильно моргнуть. По широкому мощеному тротуару они идут стройной колонной, забавно вписываясь в антураж: впереди Лиам, Реми и Тамила, за ними Рик с двумя стражами по бокам, и замыкающим рядом еще три стража. Идут не в ногу, хотя атмосфера благоволит. — Рекомендую изучить этот список, — мрачновато высказывается Рик. — Свой каторжный шрам я получил как раз тогда, когда не изучил. — Мы здесь не задержимся, — без эмоций отвечает ему Лиам. — Ведь ясно, что местная публика не готова к Эттенальскому Мотыльку. — За смех в присутствии представителей закона — тюрьма, — продолжает смаковать местные ужасы Тамила. — За сквернословие или грязную одежду в храме — конфискация имущества (в пользу храма, разумеется). За мужеложство — казнь через сажание на кол. Реми вздрагивает и непроизвольно делает шаг в сторону от Лиама, выбившись за линию их гармоничного квадрата. Рик нервно усмехается за его плечом. — Алкоголь и прочие дурманящие снадобья запрещены, — заливается Тамила, будто все это ей нравится. — Игры на деньги и платная любовь — тоже. Музыка разрешена только по праздникам. Если кто-то хочет отпраздновать юбилей или свадьбу, необходимо заранее подать заявку в компетентный орган и получить разрешение. И уплатить пошлину. — Почему кто-то вообще здесь живет? — не выдерживает Рик. — Может быть, ворота открываются только на вход, а выход — через подкоп под покровом ночи? — Город очень богат, — с готовностью пускается в объяснения Тамила, — за счет своих Благословленных источников. В прошлом столетии богиня телесной мощи благословила воду здешних родников, сделав ее целебной. Источники скрыты в выстроенном для них подземном храме, охраняются пуще самой жизни и принадлежат городу. Но с дохода от продажи воды всем зарегистрированным сенальцам полагаются выплаты, притом щедрые, можно не работать вовсе. Поэтому почти всей работой в Сеналье занимаются приезжие, не имеющие регистрации, а местных прельщают только самые почетные и непыльные посты. Червячок в том, что вывезти ценное имущество или накопления из города нельзя. Решил уехать — будь любезен сделать это в холщовых штанах с краюшкой хлеба в узелке, а прочее вернуть туда, откуда взял. Некоторые авантюристы уезжают, конечно, но таких мало. И потом, ко всему ведь привыкают люди. Нас жуть берет, а им нормально. О Благословленной воде Реми знает — читал. Он вообще много знает, поскольку много читал, но в книгах правда часто приукрашена и помножена на сказку, а всякие неромантичные подробности утаены, поэтому плата сенальцев за надмирное сокровище открылась ему только сейчас. — Понимаю, что права голоса у меня нет, — говорит Рик позади него, — но голосую за скорейший отъезд, пока не влипли в историю. С моим везением я уж точно влипну. — Ты разве не понял, что уже влип, попрыгун? — подземельным тоном уточняет у него Лиам, и променадная беседа застывает, как схваченный первыми заморозками ручей. До гостиницы добираются в напряженном молчании.