Чей поцелуй?

Когда Рик был таким маленьким, что мог свободно стоять под столом во весь рост, он украл маковый бублик у одной столь же маленькой девочки. Неизвестно, откуда бублик у нее взялся — может, сама украла, может, кто-то угостил. Она не торопилась его есть — берегла. Носила в тряпичном мешочке, привязанном к поясу, иногда доставала и нюхала, трогала языком, смотрела через его дырку на небо и по сторонам. Рик потерял покой. Наблюдая, как девочка наслаждается своим бубликом, он даже не заметил, что всюду ходит за ней. Она на рынок — и он на рынок, она в порт — и он в порт. Она легла спать под лавкой за складами, и он подтащил поближе большой ящик и заночевал под ним. Когда она пошла купаться в море, он проследил за ней и увидел, как она закапывает мешочек в песок пустынного пляжа и накрывает своей одеждой. Дождавшись, пока она зайдет в воду, он быстро-быстро, задыхаясь от волнения, откопал мешочек и дал с ним деру. Убежав подальше, за городскую суматоху, он спрятался в трущобных кустах и дрожащими руками распаковал добычу. Бублик пах восхитительно, но оказался твердым на зуб. Бывшая владелица слишком долго его берегла, и он затвердел. Маковая посыпка с него сильно обтряслась, а к жирной сахарной намазке прилипли ворсинки мешочка, песчинки и волосы. В итоге Рик не стал его есть и захотел вернуть, но нигде не нашел девочку. Ее не было ни на берегу, ни на рынке, ни за складами, ни даже у корчмы «Поросячий визг», сердобольный хозяин которой часто отдавал уличным детям остатки со своей кухни. Несколько дней Рик носил с собой утратившую привлекательность наживу, пока, бродя по песку, случайно не наткнулся на раздутый уродливый труп, который прибило к берегу. Он не сразу узнал ту девочку, а, узнав, швырнул мешочек в волны и побежал прочь быстрее, чем в прошлый раз. Эти два события — кража и утопление — не связаны между собой, конечно, но маленькая голова устроена как-то странно, она впечатала одно в другое намертво. Рик не давал себе никаких торжественных зароков, не обещал не воровать, он просто больше никогда не воровал. Но жить на улицах без этого трудно. Можно брать выброшенную некондицию на рынке, но от нее нередко болит живот. Можно попрошайничать, но это стыдно. Можно ошиваться у харчевен в ожидании остатков с кухни, но там полно других ошивающихся, да и не все хозяева так сердобольны, как хозяин «Поросячьего визга». Можно подрабатывать по мелочи — посыльным, например, или мойщиком на разделке рыбы, или помогать в лавках, но работу Рик сызмальства не любил, вот прямо против естества ему она была. Ремесло нашло его случайно — на парушковых бегах. Парушки — это такие маленькие серенькие ящерки, водящиеся в Лореосе. Может, на самом деле они называются как-то по-другому, но народ нижних районов Пларда называл их так. От прочих ящерок они отличались своей непугливостью, из-за которой их легко ловить. У народа нижних районов Пларда мало развлечений — пьянки, драки, сплетни, карты, да забеги парушек, которые были поазартнее драк и карт. Участников и зрителей собиралось много, ставки делались серьезные, страсти кипели нешуточные. Участницы помечались цветными тесемками, повязанными поперек тельца. — Красная всех уделает, — ляпнул как-то мелкий Рик в толпе зрителей просто потому, что ему нравился красный цвет. Во всех шести забегах, устроенных в тот раз, выбранная им ящерка победила, обогнав пару десятков остальных. Это было чистым совпадением (хотя и невероятным), но подбросило ему идею. Предсказывать — не мешки ворочать. На повторение чуда он не надеялся, потому ничего столь же конкретного больше предсказывать не брался. Он нашел ящик побольше и покрепче, поставил его в оживленном месте, где вечерами шляются забулдыги и просто гуляки, встал на него, как на сцену, и громко завел рассказ. Он нес полную ахинею, сочиняя на ходу. О том, как в будущем люди будут летать по небу на огромных мешках, наполненных воздухом и дымом. Как смогут разговаривать друг с другом издалека с помощью специальных трубок-воронок, посылающих голос на большие расстояния. О том, как голос и музыку станут запирать в специальные коробочки, чтобы люди смогли брать их с собой в лес или поле и слушать, когда и где захотят. Некоторые из гуляк притормаживали, желая узнать, что там вещают, но большинство просто текли мимо, и, дабы привлекать к себе больше внимания, Рик стал придавать своему виду на выступлениях выразительности. Он обвешивался побрякушками, бусами и колокольчиками, красил глаза и губы углем, свекольным соком и кровью, выбелял лицо мукой или наоборот чернил сажей, завязывал в волосах множество ярких бантиков и вставлял в них перья, экспериментировал с одеждой, интонациями и речевыми оборотами. Это безумное пестрое чудище собирало вокруг себя больше народу, которому в прогулочное время все равно заняться было особо нечем, и в корзинке вещателя появлялись мелкие монетки, вяленые рыбешки, сухари, фрукты и новые побрякушки. Плард всегда стягивал в свои недра множество людей — босоту, текущую отовсюду в поисках заработка и впечатлений, иноземных моряков с постоянно причаливающих в его порту кораблей, праздных путешественников, заскучавших дома — поэтому свежей публики, еще не выучившей наизусть его рассказы, хватало. Повзрослев, Рик заметил, что женщины интересуются им больше мужчин, и стал выступать без рубахи и в узких тесных штанах, что тоже принесло свой результат. У Рика подвижный ум, живой язык, горящие глаза и обаятельная экспрессия — он зажигал людей. Почти никто не верил в его прорицания, но многим нравилось то, как он выкладывается и искрит. Вещание с трибун отбирало много сил и давало скромный доход, поэтому Рик не ограничивался им. Он активно оказывал мистические услуги, гадая по линиям на руке, по родинкам на теле, по отпечатку пальца и по следу стопы. Гадание по родинкам женщинам всех возрастов и комплекций иногда перетекало в другую услугу, за которую Рик не просил платы, но не отказывался от подарков. Кроме предсказаний, он занимался снятием порчи, лечением от душевных хворей, помощью в поисках своего предназначения и ответов на всевозможные беспокоящие народ вопросы. За годы ремесла Рик неплохо изучил людей и научился им угождать, хотя путь его состоял не из одних успехов, конечно. Случалось ему и огребать насмешек с тумаками, и быть закиданным объедками, и удирать, и унывать, и утешать красноречием пустой сосущий желудок. Чем старше он становился, тем чаще посещало его ощущение, что жизнь его как-то блекнет и выдыхается, и сам он блекнет и выдыхается, а будущее и вовсе расплывается какой-то мутной тоскливой лужей. Он сочинял новые сказки, изобретал более вычурные наряды и более изощренные мистические ритуалы, но это не помогало поддерживать собственный внутренний огонь. Он просто перерос свое ремесло. Однажды, в душевном упадке и телесной усталости, он возвращался с незадавшихся гастролей по лесным деревням и встретил в пути мужчину. Тот направлялся из деревни в Плард, намереваясь выстроить себе там другую судьбу, отличную от той, что навязала ему его затерянная в чащобах община. Мужчина тот был могуч ростом и широк плечами, суров лицом и груб манерами, и с ним была маленькая пушистая кошечка, с которой он обходился трепетно, будто мамаша с младенцем. — Это ваш Ставленник, — с чуть презрительной усмешкой сообщает Рик в комнате гостиницы в Митроше, стоя в позе оратора. — Взлетел к подоблачному чину, но как был мужланом и простаком, так и остался. Реми сидит на кушетке рядом с Лиамом, и сочный, умелый рассказ Рика поглощает его, но вместе с тем его поглощает бездонное недоумение. Почему Лиам впустил Рика и позволяет ему обильную болтовню? Почему в комнате хоть и не царит дружелюбная легкость, но совершенно не пахнет скандалом? — Его кошка оказалась не кошкой вовсе, но это я узнал позже, — продолжает Рик, и задор в его голосе смазан чем-то похожим на послевкусие горького лекарства. — Это был дух, вернее, сущность. Вздорная безответственная девица с возможностями существа из Межмирья, которая решила, что любит меня и его, и желает обоих. Реми чувствует напряжение Лиама кожей и напрягается сам. Лиам очень бледен и тих, а взгляд его замерший и смирный, словно пойманный и сдающийся беглец. Настигшее вдруг ощущение так дико и нелепо, что Реми не оформляет его в мысль — ощущение, будто Лиам… боится Рика. — Она умела быть прекрасной, — Рик улыбается жарко и красочно. — А я вообще-то не ревнив, и готов быть третьим… Реми вспыхивает и вскакивает на ноги с намерением вышвырнуть этого нахала самостоятельно, раз Лиам столь несуразно пассивен, но Лиам делает кое-что совсем уж ошеломляющее — встает и молча выходит за дверь сам. Реми растерянно дергается вдогонку, но Рик преграждает ему путь. — Не ходи, Мотылек, — ровно и твердо говорит он. — Ему лучше побыть одному. Реми останавливается, но не потому, что прислушался к Рику, а потому, что ему запрещено покидать комнату в одиночку. Он возвращается на кушетку, берет оставленный бокал, который Лиам держал в руке, но так и не пригубил, и залпом выпивает половину. Вино терпкое и пряное, густое и насыщенное, и сразу ударяет в голову тому, кто к нему совсем не привык. Голова тяжелеет и мутнеет, и пространство между мыслями плотно забито мягким пухом. — Она — сущность вина, — звучит голос Рика сквозь завесу неприятного опьянения. — Символ беспечности, сумасбродства, безрассудной смелости, искаженного восприятия, веселья и, конечно, легковесной, несерьезной любви. Когда я совсем разочаровался в своем ремесле, признал себя жалким шарлатаном и отчаялся выбраться из нищеты, она предложила работать вместе. Сущности — это глаза и уши богов, в человеческом мире от них нет тайн. Видеть будущее они не могут, поэтому прорицания Рик оставил, но зато прочие его ясновидческие заявления перестали быть выдумками. Он помогал раскрывать преступления и козни, выводил на чистую воду интриганов и лжецов, выявлял взяточников и бесчестных торговых партнеров, стремительно меняя один круг на другой — общество работяг, селян и оборванцев на общество ушлых дельцов, высоких чиновников и ученой элиты. Рик гибок и талантлив, он без особого труда подстраивался под любую клиентуру, быстро обучаясь подходящим манерам и принимая подходящие облики. Важных людей он обслуживал без краски на лице и перьев в волосах, разумеется, с другими речами и другими жестами. Деньги и самоуважение хлынули к нему наперегонки, но вместе с успехом пришла опасность. Для самых влиятельных и циничных людей Пларда он стал одновременно лучшим другом и злейшим врагом, и долго балансировать на кончике ножа он, конечно, не смог. Вино шумит в Реми, как водопад. Концентрироваться на словах ему трудно, на мыслях тоже. Тело налитое, тянет прилечь или хотя бы прислониться к стене затылком. Никакой веселости, за которую люди любят вино, он не чувствует, зато чувствует тревогу. Он не хочет оставаться в этой комнате, она перестала быть уютным творческим гнездышком. Проигнорировав возражение Рика, он выбирается в просторный коридор, утопленный в свете солнечного дня, горящего за чистым панорамным окном. Коридор украшен букетами сухоцветов в напольных вазах и яркими рисунками в рамках на стенах, а пол застелен ковровой дорожкой цвета молодой травы. Реми ищет Лиама, не надеясь найти, ведь тот мог пойти куда угодно в городе, но, как ни странно, в город Лиам не пошел. Он стоит на маленькой веранде, выходящей на задний двор, держится обеими руками за гладкие деревянные перила и смотрит на виноградную лозу, что тянется к нему с невысокого плетеня. В глазах у него блестят слезы, и Реми настолько обескуражен и сбит с толку, что подозревает какое-то колдовство. На памяти Реми, Лиам плакал единственный раз — когда умерла его матушка, а больше ничто не расшатывало его до такой степени. Лиам пугает, и Реми, резко крутнувшись, широкими торопливыми шагами возвращается в комнату. Громко хлопнув за собой дверью, он хватает Рика за плечи и с силой толкает в стену. — Что ты ему сказал, пока я спал? — спрашивает он с тяжелой рыкающей злостью. — Что ты сделал? Он не кричит, но в голосе каменная угроза, которой он сам от себя не ожидал. Рик, приклеенный спиной к стенным рейкам, глядит на него снизу вверх своими звездными ночными глазами, и сквозь наркотическое удовольствие от дара в них проступает нормальное здоровое удивление. — Что ты сделал?! — повторяет Реми резче и громче, врубая ладонь в стену у его головы. Рик вздрагивает. Мотылек сейчас не похож на себя, он скорее жесткокрылый жук-носорог, а, может, просто носорог, готовый поддеть с разбега. — Все хорошо, — бормочет Рик с хмельной улыбкой, которую не может стянуть, когда к нему так близок и щедр поцелованный богом. — Я ведь не враг ни тебе, ни ему. Будь я врагом, разве он бы позволил мне быть здесь с тобой?