Чей поцелуй?

Города быстро становятся одинаковыми. Сначала они как яркие элементы на огромном полотне. Со своими очертаниями, оттенками, деталями, мазками. Потом все сливается в одно бесформенное пятно неопределенного цвета, у которого нет ни названия, ни колорита, ни истории. Дома — большие или маленькие, каменные, кирпичные или деревянные. Улицы — широкие или узкие, прямые или извилистые. Площади — помпезные, строгие или веселые. Храмы — скромные, роскошные или неприлично роскошные. Концертные залы — просторные, уютные, престижные или народные. Некоторые из выступлений устраиваются не для многочисленной публики, а для семейства богатеев и их приятелей — в чьей-то усадьбе или в чьем-то дворце. Однажды Реми выступает даже в чьей-то бане. Теперь они не пропускают ни одного города или городка, останавливаются в селениях, поместьях, фамильных замках. Раз их принимают в закрытой жреческой школе, разбросавшей свои башни по древней лесной чаще. Те несколько часов, что они проводят среди жрецов и их учеников, Лиам раздражен, словно нацепил колючее шерстяное исподнее, но затея посетить духовную обитель — его собственная. У духовенства традиционно есть деньги, а он хочет денег. Ради них они мчатся вперед, сливая очаги цивилизации в одно мутное незапоминающееся пятно. Реми не пишет баллад и не читает книг. Для того и другого требуются свободное время и чувство покоя, а он всегда или на лошади, или переодевается, или поет, или спит. Он устал и утратил вкус к выступлениям, его больше не окрыляет отклик публики, не вдохновляет выбор песен и костюмов. Его лицо стало почти таким же худым и острым, как у Рика, былая разборчивость в еде превратилась в равнодушие к ней, и даже любовных радостей ему хочется не так часто. Он был бы не прочь снизить скорость и умерить алчность, но молчит об этом, чувствуя себя обязанным Лиаму. Лиам потерял поместье из-за скандала вокруг Реми, и, без оглядки перелетая с одной сцены на другую, Реми как бы возвращает ему долг. Рик едет немного впереди, подготавливая население к появлению Эттенальского Мотылька. В каждой точке, которой суждены концерты, он делает то, что умеет лучше всего — мелет языком. На людных площадях и рынках, в тавернах и лавках он вдохновенно рассказывает свою сказку о мальчике, сотканном бабочками и шелкопрядами, обогащая ее новыми подробностями, наделяя голос и струны Реми новыми волшебными свойствами. Теперь Эттенальский Мотылек умеет облегчать и исцелять застарелые хвори, возвращать немолодым мужчинам их мужскую силу, а увядшим женщинам — их свежесть и красоту. Иногда тот незримый небесный дух, что парит за его левым плечом, выбирает одного из слушателей и исполняет его самое заветное желание. Иногда дару Мотылька становится тесно в одном теле, и он выплескивается на кого-то из публики, наделяя счастливца всеми магическими талантами, присущими Мотыльку. Случается даже такое, что небесный дух прямо из-за левого плеча прокладывает воздушный коридор в Надмирье, позволяя избранному слушателю посетить богов, проникнуться их мудростью и вернуться обратно к окончанию концерта. Да, все это — и возвращение силы с красотой, и исполнение желания, и приобретение дара, не говоря уже о личном знакомстве с богами — снисходит нечасто и далеко не на любого, но ведь каждому хочется верить, что уж он-то достоин подобного куда больше, чем сосед-забулдыга, лавочник-жулик и та бесстыдная гулящая девка, что строит глазки чужим мужьям. Когда Рик замолкает, люди переваривают его рассказы, сдабривая их соками собственного воображения, и несут своим родичам, знакомым и собутыльникам. Люди любят Реми еще до того, как впервые увидят и услышат его. После каждого выступления Лиам делит заработок по трем мешочкам, один из которых отдает Рику, а два оставляет себе. Наблюдая однажды за тем, как Рик с наслаждением пересчитывает свои звонкие блестящие кругляшки, Реми думает о том, что мог ошибиться в его мотивах. Вероятно, ловкого болтуна изначально привлекли перспективы наживы, но это, в любом случае, теперь неважно. Лиам относится к нему несравнимо лучше, чем поначалу. Может быть, он ценит очевидный вклад Рика в наполнение кошельков, а, может, чувствует солидарность к тому, кто тоже имел опыт знакомства с Межмирьем и пострадал от него. Вообще-то, это тоже неважно, но иногда, когда Лиам и Рик уединяются для беседы только между собой, Реми немного ревнует и ловит в себе серую обиду. Яркая сухая осень сменяется мрачной и размокшей, приходят ночные и утренние заморозки, начинают белеть равнины и холмы. Впервые увидев снег, южанин Рик сначала впадает в детский восторг, а потом выдвигает предложение завершить гастрольный тур по эту сторону моря и отправиться очаровывать Лореос, в котором не бывает настоящих холодов, а бывает лишь прохлада. Лиам сразу признает идею удачной, и вся их многочисленная, груженая доспехами, пожитками и заработком компания берет курс на портовый Офрон, чтобы купить места на корабле, отплывающем в Плард. Плаванье долгое и монотонное, как северная зима, но Реми не тоскует — он рад возможности сделать перерыв в перелетах со сцены на сцену. Почти все время он проводит в каюте — читает, спит, рассматривает карты и рисунки Лореоса. Сочинять баллады ему по-прежнему не хочется. Он отдыхает и питается, и черты его лица возвращают себе привычную мягкость. За дверью каюты круглые сутки дежурят стражи, которые иногда провожают его на ночную прогулку по палубе. На палубе холодно, ветрено, промозгло и бесприютно. В черном небе почти каждый выход мельтешит мокрый снег, но, чем ближе становятся берега Лореоса, тем чаще ночи лишены этой блеклой ряби. В их с Лиамом каюте две койки, каждая из которых слишком узка, чтобы спать на ней вдвоем, и это, пожалуй, единственное, что удручает Реми в продолжительном пути. — Мы купим дом и землю, — говорит Лиам, когда они с трудом теснятся в его постели очередным покачивающимся вечером. — Не сразу — нужно еще немного подкопить, но обязательно купим. Окрестности Пларда с их солнцем и легкими зернистыми почвами удачны для земледелия. Мне не очень нравится необходимость использовать полностью наемный труд, но придется привыкать. Когда ты затворник крошечной каюты, а перед этим был бродягой, думать о новом поместье очень приятно, и Реми просит Лиама рассказать об их будущем доме подробнее. Дом будет не слишком большим, поскольку слишком большого им не надо, но очень светлым, с широкими окнами и дверными проемами, с высокими потолками и просторными комнатами. В спальне они повесят зеркало на полстены — такое, чтобы видеть себя с кровати во время любви. В саду обязателен пруд с утками, лебедями и цветными декоративными рыбешками, а на крыше — специальная площадка с лежаками для любования звездами. И розы, конечно — багровые, белые и чайные, и много фруктовых деревьев, и арфа на замену той, что пришлось продать. И целая зала, отведенная под библиотеку, которую Реми станет собирать по своему вкусу всю жизнь. Реми балдеет от этих фантазий, и уже готов вернуться к беспросветным концертам. Он не слезает со сцен не для того, чтобы отдать Лиаму несуществующий долг, а для того, чтобы у них снова был собственный общий дом. В который, кстати, Реми войдет не рабом, а таким же полноправным хозяином. — Какая глупость мне сейчас пробралась в голову! — Реми смеется, прижимая рискованно свешивающегося с края койки Лиама к своей груди. — Стало вдруг жаль, что Эттенальский Мотылек — это всего лишь прозвище, а на самом деле твоя фамилия мне не принадлежит. — Зато в славе ты превосходишь любого из официальных Эттеналей, — со сдержанным умилением откликается Лиам. — Мой дед в молодости мечтал о том, чтобы имя его рода было у всех на устах, и вот оно на устах. Хотя вряд ли ему бы понравился контекст. Реми вновь смеется, соглашаясь с тем, что россказни Рика в тавернах и на базарах — контекст на любителя. Порт Пларда выглядит так, будто четыре порта Дорменда свалили в кучу. Люди, ящики, бочки, тюки, тележки, лебедки, кошки — все друг на друге, все движется в ритме хаоса, в пене, в брызгах, в криках, в шумах и запахах. И флаги — бело-голубые полотнища всюду, словно столица Лореоса пытается нарядиться небом и облаками. Земля под ногами качается — после затяжного плаванья она еще долго будет качаться, и панорама города кружит, как вобравший в себя кусочки цивилизации буран. А вдалеке и в высоте — белоснежные шпили здешнего Первого Храма — самого роскошного храма по обе стороны моря. Резиденция Ставленника вонзается в глаза каждому прибывшему, хотя от причала до нее приличное расстояние. Коротко глянув на нее из глубокого капюшона своего плаща, Реми понимает, что Ставленник больше не представляет для него никакого интереса, и что все то время, что прошло после скандала в Первом Храме Дорменда, он совсем не вспоминал о нем. — У этого города есть одно любопытное, хотя и вовсе не загадочное свойство, — посмеивается Рик, озираясь по сторонам. — Когда я сюда возвращаюсь, вскоре находятся личности, желающие меня поколотить. Пожалуй, нам лучше пока разойтись. Поезжайте в ту гостиницу, что я советовал, приводите себя в сухопутный вид. Позже встретимся, обсудим творческие и коммерческие планы. Он ныряет в толпу и пропадает в ней, как горошина в мешке гороха, а Реми в сопровождении Лиама, Тамилы и пары стражей грузится в массивный крытый экипаж. Гостиница бела, чиста, гладка и воздушна. В Пларде любят белизну стен и четкость линий, и не любят, когда от убранства рябит в глазах. Комната квадратная, как короб для шляп, а прямо посреди нее — большая, утопленная в пол ванна — безупречно круглая, полировано-каменная, невероятная. Реми кажется, что эта гостиница слегка дороговата для тех, кто хочет накопить на дом и землю, но он забывает об этой своей душевной шероховатости, увидев Лиама лежащим в сказочной чаше. — В нашем доме непременно должна быть такая ванна, — присевшим от восхищения голосом говорит Реми. — Я думаю о том же, — тихо отзывается Лиам из неги и изящно приподнимает одну ногу над водой. Реми располагается на полу и нежно берет в ладони его узкую ступню. Втягивает большой палец в рот посасывающей лаской и заволакивается чужим удовольствием, как ароматным паром. Лиам любит эту ласку, ему почему-то не щекотно. От нее он утекает куда-то медленной сливочной рекой.