Чей поцелуй?

Комната небольшая, но красивая. Стены обтянуты нежно-зеленым шелком, на потолке изящная, со вкусом выполненная лепнина, мебель сделана из дорогого дерева. Восемь окон высотой от пола до потолка и шириной не более книги — довольно нестандартное архитектурное решение. Бочком протиснуться в такое окно не выйдет, даже облившись маслом. Тяжелая арочная дверь заперта снаружи, разумеется. За окнами — солидная густая зелень леса, которая, как и зелень шелковых стен, вопреки популярному мнению, вовсе не действует успокаивающе. Если здесь лес, значит, дом находится не в Пларде. Реми понятия не имеет, куда он попал. Голова болит и кружится после удара возле пруда. В ушах звенит, и все тело вялое, слабое, влажное. Несколько раз в день приносят приличную на вид еду, но есть невозможно, тошнит и без того. Он выпал тогда из реальности, прихлопнутый внезапной темнотой, а, когда вернулся, его уже трясло в повозке. От тряски боль в голове была просто до слез, она даже отгоняла страх и замешательство, но потом, в комнате стало легче. Зато страшнее. Два стража — из тех, кому он привык доверять — оказались не заслуживающими доверия. Они тоже здесь, в этом доме, окруженном зеленью. По очереди приносят ему еду и воду для мытья, выносят помои и отказываются разговаривать. Странно, что раньше Реми совсем не цеплял вниманием их лица, наполовину скрытые шлемами, а теперь различает. Он даже вспомнил вдруг их имена, хотя не помнит те моменты, когда их слышал. Кроме стражей, к нему приходит дядька, похожий на огромный пышный пудинг. Он высок и толст, светлые волосы завиты крупными кудрями, круглое лицо чрезмерно, по-театральному напудрено и нарумянено, а костюм состоит из сплошных оборок, рюш и бантов нежно-кремовых оттенков. Он с официозом и шарканьем представился в первую их встречу, но Реми не готов был вникать в чьи-либо имена и чины, и теперь зовет его про себя Пудингом или просто Пудом. Пуд танцует вокруг него с вожделением и почти исступленно, но не трогает, не пытается овладеть. Реми подозревает, что он просто чей-то слуга, и не смеет покушаться на волшебное сокровище, предназначенное господину. Если так, то это означает, что знакомство с настоящим врагом впереди. Реми в этой комнате уже четвертые сутки. Ужас, ледяными клещами сжимающий горло, немного отступил, потесненный злостью. Реми зол на дерзких толстосумов, считающих, что они заслуживают обладания сияющим Эттенальским Мотыльком, а не только наслаждения им из зрительного зала, как простой люд. Зол на продажных стражей, забывших о чести, и особенно на Лиама и Рика, которые до сих пор не сумели ему помочь. Конечно, они сейчас очень стараются. Конечно, Лиам невыразимо страдает. Конечно, вся стража Пларда поднята на уши, ведь Эттенальский Мотылек — это не какой-то там мелкий артистик из провонявших разлитым пивом кабаков, а подлинная легенда. Но всего этого мало! Реми томится взаперти в ожидании того, кто будет пользоваться им, угождая самым низменным своим страстям, и это… когда-то должно было случиться. Реми долго избегал опасности, которую несет в себе его дар, долго оставался укрыт и огорожен. Он слишком расслабился, увлекся, возгордился. Он решил, что протекция Лиама и собственная слава держат его над землей. Это было ошибкой. Он все тот же мальчонка с полей, чье тело лишает окружающих людей рассудка — он все так же ничем не владеет и ни на что не влияет. Просто сосуд, в котором запечатали животную магию, вещь, раб. Ценность, которую можно незаконно присвоить. С этими мыслями, стучащими изнутри в стенки больной головы, Реми то мечется по комнате, то прилипает к окнам, то сидит в углу, то сворачивается клубком под одеялом. На полке над столом есть несколько книг, но читать невозможно — строчки разбегаются, как распуганные мыши. На столе есть чистая бумага и принадлежности для письма, а у стены — мольберт и краски. В изящном шкафу на резных ножках висит несколько костюмов — не концертных, а обыкновенных, повседневных, весьма приличных и недешевых. Сквозь буфетную дверцу из граненого коричневого стекла видна пара бутылок вина. Похитители Реми хотели создать иллюзию того, что он в гостях. Они даже дали ему флейту, оставив ее прямо на кровати. Все это вызывает неоднозначные чувства. С одной стороны, ему хотят позволить существовать с достоинством, а с другой — как же это лицемерно! В туманных сумерках лес похож на какую-то мистическую гору — на полуфантомный утес, к подножью которого жмется этот дом. Реми глядит на него через окно, которое зачем-то разбил. Просовывает в него ногу или руку, гладит ладонью шершавую наружную стену, от бессилия готовый рвать зубами собственный рукав. Злая тяжесть переполняет и распирает его — ему кажется, что от нее он даже стал плохо пахнуть. Возможно, плакать было бы легче, но вместо слез из него сочится только мутный вязкий гнев. — Это запах разочарования, — звучит за спиной глубокий густой голос — самый знакомый, самый близкий голос в жизни. Реми рывком оборачивается и видит Лиама. Тот стоит рядом, в паре шагов, и смотрит на него без любви. Смотрит так, как будто на уродливого незнакомца. Реми застывает, раскрыв рот, и не верит. Или… верит. Он вспоминает Сеналью и тот спектакль, что Лиам устроил ему там. Он может, может! В его голове своя собственная Сеналья с дикими, неправдоподобными законами. — Ты же хотел вырасти, — говорит Лиам, неприязненно кривя губы. — Стать самостоятельным, важным, почитаемым, богатым. Посмотреть на него сверху вниз. Но выстроить успех можно только из того, что есть у тебя внутри. Дар для этого не годится, ведь ты им не владеешь — он владеет тобой. Ты его раб. Бестолковый, бесхарактерный, жалкий мальчишка, рожденный в сарае, как теленок. Реми моргает, и Лиам пропадает. Вместо него в комнате стоит женщина — не молодая и не старая, с буйной копной мелких рыжих кудрей, с большим красным ртом и налитыми грудями, едва удерживающимися в низком декольте парчового платья цвета золота. Вокруг почти темно, но Реми отчего-то хорошо ее видит, как будто она подсвечена изнутри. — Ты и минуты его не стоишь, а он решил потратить на тебя всю жизнь, — говорит она уже другим голосом — хрипловато-утробным и обжигающим, как горячий жирный бульон. — Он отдал себя тебе, скачущему в облаках, недоразвитому ничтожеству. А ты смеешь злиться на него, винить его! Клоп! Ее лисьи глаза горят зеленым огнем, а тяжелые серьги в ушах громко звенят, хотя она не шевелится. Тугой корсаж трещит, будто рвется. — Это ты меня похитила? — едва шевеля замороженными страхом губами, спрашивает Реми. Шезаль фыркает, тряхнув головой, и ее волосы от этого движения становятся длиной почти до пят. — Вот еще, — презрительно отвечает она. — Люди разводят свою грязь сами. Лиам тоже выбрал свою грязь сам, я не мешаю ему бултыхаться в ней. Темнота плотнеет с каждым мигом, и комната расширяется, отдаляясь всеми своими деталями, теряющимися в наступающей ночи. Фигура сущности похоти четка, как яркая звезда в черном небе. Она гаснет перед Реми, и через мгновение толчок упругим бедром едва не сшибает его с ног. Толчок такой силы, словно это не человеческое бедро, а круп быка. Еще мгновенье — и он повторяется с другой стороны, и Реми падает на пол, не удержавшись. Нечто длинное, горячее и скользкое туго обвивает его талию и рывком возвращает на ноги. Это нечто тоже подсвечено изнутри, и, отследив его протяженность взглядом, Реми признает в нем высунутый язык Шезаль. Язык раздваивается раз и второй, и четыре влажных змеи проворно разбегаются по его телу. Одна ныряет в штаны и скользит по заду, другая проникает в рот, третья спутывает за спиной руки, четвертая затягивается петлей на шее. Воздуха резко не хватает, и страх, не похожий ни на один из тех, что Реми доводилось испытывать раньше, разрывает что-то в голове, делает в сознании дыры. Та змея, что в штанах, резко толкается в сжатое тело, и там как будто тоже рвется, и от острой боли перед глазами вспыхивают рыжие искрящие костры. Змея во рту ныряет в горло, и закричать невозможно, только захрипеть, и слезы кипят в глазах, обжигая веки. Но продолжается это недолго. Щекотно метнувшись по его телу, язык сущности скрывается у нее во рту, и она кривится, брезгливо отплевываясь. — Так я и знала — с тобой невкусно! — Шезаль корчит недовольную рожицу, но злым презрением от нее больше не разит. Она вроде бы повеселела, как хулиган, сделавший или задумавший какую-нибудь гадость. Реми безотчетно пятится, пока не упирается задом в шкаф, и жадно хватает ободранным горлом вернувшийся воздух. В разбитое окно влетает теплый ветерок с освежающим запахом листвы. Шезаль усаживается на кровать и расслабленно откидывается назад, упираясь ладонями в покрывало за спиной. — Твой Пудинг собирает друзей, — сообщает она с ноткой озорства. — Распущенных богатеев, пресыщенных развлечениями и развратом. Успешных коммерсантов, остепенившихся пиратов, высокопоставленных жрецов, членов правления и судейства. Напудренный пузырик трепещет перед этим обществом, потому не позволяет себе вкушать тебя раньше них. Великое торжество похоти состоится через два дня — в полнолуние. Не сомневайся — я там буду! Мы вместе захлебнемся твои одаренным телом. Шезаль откидывается назад сильнее, изгибаясь, и ее корсаж все же лопается, а тяжелые груди с крупными темными сосками выпадают наружу. — Знаю, как они предвкушают, и предвкушаю вместе с ними, — продолжает она с приторным удовольствием. — А еще мне не терпится рассказать о грядущем празднике Лиаму. Я так давно не разговаривала с ним, так соскучилась! А ведь она, наверное, могла бы как-то помочь. Глупейшая мысль из всех возможных вдруг приходит Реми в голову. Это нечеловеческое существо сумело бы вытащить его, если бы захотело! Но ему, существу, это совершенно ни к чему. Шезаль хрипло, с покашливанием смеется. Ее рот от этого становится еще больше, а губы распухают и краснеют, как наполняющийся кровью рыбий пузырь. — А ты меня хорошенько попроси, — глумливо растягивая слова, потешается она. — Может, и вытащу. Реми резко отворачивается от нее всем телом, чтобы не смотреть. Когда он смотрит на нее, его затапливает горячим стыдом, словно бы он делает нечто непотребное посреди людной площади. Но от того, что она позади, спину обдирает страхом, и он поворачивается. Вместо вульгарной рыжей женщины на кровати теперь маленькая птичка с золотистым хохолком. Птичка скачет по покрывалу, потряхивая коротким плоским хвостиком, похожим на полураскрытый веер, плюхает на ткань жидкое пятнышко зеленоватого гуано и, встрепенувшись, выпархивает в разбитое окно. В комнате становится невероятно темно и тихо — так темно и тихо, как будто комната перестала быть частью дома и провалилась в самую глубокую впадину морского дна. Реми зачем-то трогает свои уши, словно нуждаясь в проверке, на месте ли они, трогает глаза. Потом, как бы спохватившись, сует руку в штаны и ощупывает вход. Тот туго стянут и сух — никакого проникновения внутрь змееподобного языка не было. Это было иллюзией, мороком. А что же сама Шезаль? Она приходила, или почудилось? Пятнышко птичьего помета больше не светится зеленоватым на покрывале. Реми прячет лицо в ладонях и тихо скулит от бессилия и жалкой злобы. Весь следующий день Реми проводит в постели — он чувствует себя больным. Тело то прошивает ознобом, то бросает в жар, мышцы ломит, суставы выкручивает, глаза слезятся. Он вертится под одеялом, постоянно меняет позы и не может найти удобную. В голове пустота и глупость. Пару раз он замечает, что из приоткрытого рта тонкой струйкой ползет слюна, и даже не стирает ее. Стражи, как и прежде, приносят еду — он не поворачивается ни к стражам, ни к еде. Нарумяненный и надушенный Пудинг пляшет вокруг кровати, охая и сокрушаясь. Его можно понять — завтрашним вечером в доме соберутся почетнейшие гости, а развлечение, которое им обещано, хворое и негодное. Это же скандал! Пудинг приводит лекаря, который щупает Реми пульс, слушает грудь через трубку-воронку, заглядывает в горло, рассматривает ногти и сообщает, что у пациента просто хандра и слабость нервов. Такой диагноз успокаивает Пуда, и он оставляет Реми в покое. Ночью Реми просыпается от ощущения ласкового объятия. Ему снилось, что Лиам обнимает его, и реальность ласки разорвала сон, вытряхнув Реми в ненавистную комнату. Рядом с ним никого нет, но чувство любящего тепла еще хранится на коже. Слезы мчатся по лицу полноводными ручьями, сердце заходится, сотрясая грудь. Сердце болит — Реми не знал, что душевная боль может ощущаться так телесно. Будто у тоски есть тяжелые копыта, которые топчутся по ребрам. Он зовет Лиама шепотом, потом в полный голос, потом криком. Сейчас его не страшит завтрашний «праздник», не занимает будущее в роли игрушки развратных богатеев (ведь не отпустят же они его после «праздника», не удовлетворятся одним разом), сейчас его давит невыносимое ощущение, что он потерял Лиама. Будто в эти самые мгновения — мгновения чудесного сна — Лиам уходил от него навсегда. Будто это было прощанием. Утром стражи под руководством Пудинга силком вытаскивают Реми из постели и запихивают в него завтрак. От запаха еды воротит, но и тут Пуда можно понять. Мотылек должен радовать гостей пением, танцем, а после — выносливым телом. Если он, упасите боги, примется падать в голодные обмороки, это уничтожит и мероприятие, и самого Пуда. В обеденное время Реми, вспомнив утреннее унижение, послушно ест сам. К вечеру его ожидаемо заталкивают в купальную комнату, смежную со спальней, и велят подготовить себя к великолепию. Он выполняет требование движениями куклы, которую оживила злая запретная магия. Его руки и ноги шевелятся, глаза видят, но сам он спит. У куклы нет ни разума, ни души. После купаний Пудинг самолично обряжает его в какие-то яркие блестящие тряпки, завивает ему волосы, красит глаза и обливает духами. От духов на Реми нападает чих, от чиха выступают слезы, смазывающие краску на веках, и Пудинг вновь охает и сокрушается. Он никогда не ругается, только причитает. Он кажется Реми слабым и глупым — настолько глупым, что даже не осознающим степень зла, которое творит. Завершающим штрихом обвесив Реми побрякушками, Пудинг в потном волнении уходит к пребывающим гостям. Оставшись в одиночестве, Реми давит в себе порыв сдернуть с себя побрякушки и тряпки, вышвырнуть их в окно. Это было бы бестолковой инфантильной суетой — именно той, что ожидает от него Шезаль. Она считает его никчемным, и она права. Сущности видят людей насквозь, знают их мысли так же, как люди знают собственные мысли. Она просто прочитала его и озвучила то, что он внутренне сказал сам. А дар — это только краска и пудра. Каким же смешным и жалким был Реми, когда гордился своей нарисованной популярностью! Два стража, которых он снова перестал различать, ведут его через галерею, исполосованную такими же длинными узкими окнами-прорезями, что полосуют его комнату. Каменный пол будто приклеивает к себе подошвы его туфель — каждый шаг дается с усилием, с рывком. Лампы, ровным дрожащим рядом тянущиеся вдоль стены, хлещут по зрению чрезмерным желтым светом. В руках Реми гусли, но он не чувствует их и не помнит о них. Он не помнит ни одной песни, ни одного мотива. Из этого Мотылька такой же артист, как из высохшего ствола мертвого дерева. Галерея раскрывается прямоугольной залой, с одного края ограниченной мраморным парапетом, плавными линиями переходящим в перила широкой лестницы. Лестница, застеленная темно-красным ковром, ведет вниз — в другую залу, затопленную роскошью, блеском и огнями. В ней есть большие картины в золоченых рамах, элегантные кушетки с бархатной обивкой, изящные круглые столики на витых ножках, хрустальные светильники и пышные букеты цветов, расставленные всюду в расписных вазах. Людей не слишком много — человек десять или двенадцать. Среди них Шезаль, которую Реми не выделит, потому что не знает ее сегодняшнего облика. Люди похожи на букеты и вазы, а от обилия драгоценностей и на светильники тоже. Вся эта свалка рябит и качается, раскручивается и ускоряется, хотя каждый ее элемент по отдельности неподвижен. Реми чувствует ветер в животе и мягкость в коленях, и в пестроте свалки образуются темно-серые пятна-дыры. Сквозь пробки дурноты в ушах он слышит противный повизгивающий голос Пудинга, упоенно и восторженно представляющего его своим гостям, слышит аплодисменты, какие-то возгласы, одобрительные и вдохновленные. Пудинг снизу подзывает его движением ладони, но Реми боится шагать на ступени. Лестница кажется опасной, как крутой каменистый склон заоблачной горы. Какой-то мужчина, высокий, лысый и сухой, похожий на вяленое мясо, степенной походкой поднимается к нему и галантно берет под руку, чтобы помочь спуститься. Преодолев мягкие проседающие ступени, Реми попадает в кольцо своих отчаянных поклонников, наперебой приветствующих его хвалами, поклонами и воздушными поцелуями. Расплескав излишек эмоций от встречи с кумиром, гости рассаживаются по кушеткам и креслам, приготовившись внимать и лететь. Деревянными пальцами Реми касается струн и давит сжатым горлом слова какой-то песни, вырванные из середины, поскольку начало вспомнить он не смог. Несколько минут все слушают, застыв и онемев, а потом с одной из сторон доносится аккуратное, но отчего-то выразительное покашливание, которое заставляет Реми смолкнуть и осмотреться. Лица публики совсем не похожи на те, к которым он привык. В них ни восторга, ни неги, ни пылкости, ни вожделения, ни счастья. Они… холодны, и в замешательстве своем грубы, почти жестоки. — Эттенальский Мотылек? — недоуменно спрашивает какая-то грузная дама и морщит нос, будто найдя в своей тарелке труп жука. — Это ведь подделка? — Двойник! — выкрикивает некто менее сдержанный. — Какое паскудство — выдать бездарного мальчишку за нашего великолепного Мотылька! — Самозванец! — Обман! Позор! — Кто-нибудь, выведите это ряженое чучело, мои глаза более не могут его выносить! — Ох, всемилостивое Надмирье! Сжальтесь, боги, простите, друзья и господа мои, не ведал я… Последнее подвывающее лепетание принадлежит Пудингу. Реми сжимает гусли до ломоты в пальцах, а после роняет их. Торжество похоти отменяется, его тело не достанется безумным возбужденным сладострастцам, приготовившимся сегодня сбросить тесные оковы приличий и законов. Это чудо спасения возможно лишь одним способом — Реми помнит его четче, чем звуки собственного имени. Если дара больше нет, значит, Лиам мертв.