Неравноценный обмен

Конечно, эта женщина была лучше. Добрее, мягче. Не хотела обидеть, и голос не сёк воздух взмахом кнута – звенел тоненькой птичьей трелью. О такой жене, спокойной и ласковой, любой мог бы только мечтать… Только он женился не на такой. Раз за разом Дитрих возвращался мыслями к тому дню, когда лошадь, верная, послушная лошадь его королевы взбрыкнула и понесла. Стоило только закрыть глаза, и он видел снова: площадь перед дворцом, испуганные люди, крики, гомон, солнце, зачем-то такое яркое… И лошадь. Чёрный ураган, летящий без пути, без цели, прыжки в одну, в другую сторону… Дитрича держалась в седле, она умела и не такое, и её голос перекрывал и стук копыт, и голоса, и громкое ржание. Она приказывала остановиться, не выпускала поводья, бранилась на тех, кто лез на дорогу – затем лишь, чтобы тяжёлым копытом не разбило ничью голову. Она боролась до последнего мига, его любимая, а он… Он бежал, но был слишком далеко: коридоры и лестницы, как много стало их, каким долгим был его путь в тот день! Слишком долгим. Он выбежал на площадь, когда лошадь будто устала. Остановилась, замерла… Дитрих был близко, так близко – три шага, и схватить за поводья, за узду, дёрнуть твёрдой рукой! Три шага оставалось ему, когда Дитрича повернула к нему голову и посмотрела в глаза. Так, словно знала, что ему не успеть. Не успеть… Лошадь, спокойная с виду, взвилась. Поднялась на дыбы, и у Дитричи разжались руки. Точно силы оставили её в одно мгновение, все разом. Дитрих помнил, как медленно она летела: протянутые руки, ноги, выпавшие из стремян, чёрный ворох одежд, блеск серебряных нитей… корона, упавшая с головы. Она ударилась о камни всем телом. Раскинулись руки, приоткрылись губы, глаза закатились, и тёплая кровь алым красила его пальцы, когда он рухнул на колени и попытался поднять, встряхнуть… Кто-то тряс его самого за плечи, кто-то истошно вопил, звал лекаря… Не сразу, далеко не сразу Дитрих понял: кричал он сам. Кричал, а потом затих и не выпускал её, пока стражники и господин Кафиль не оттащили его от безвольного тела жены, пока лекари не вырвали его королеву у него из рук, силком разжимая ему пальцы… Он жил в неведенье три дня. Три страшных дня, слившихся в одну песчаную бурю, одну беззвёздную ночь. Он выходил на балкон просить у Первой, Первого, у всех богов… и, видно, кто-то его да услышал. На третий день он сам был едва живой. Спал на тахте, на коленях у молчаливой Люции, когда без стука вбежала служанка и закричала: госпожа очнулась! Очнулась… До спальни жены Дитрих летел, у двери замер, боясь поверить… Но долго не простоял, не смог: сам толкнул двери, подошёл к кровати, взглянул в лицо – и не узнал. Потом лекарь оправдывался, по старому обычаю падая ниц перед правителем, впервые гневным. Частил: не сердись, мой король, в том нет ничьей вины – королева и госпожа ударилась головой и потеряла память. Жизнь в теле удержать удалось, но как удержишь память? Королева вспомнит, господин, только дай время и будь с ней добр… Но время и его доброта ничего не могли изменить. Эта женщина, смотревшая глазами его жены, сама была добра. Улыбалась и слугам, и придворным, и Тенгелю, и господину Кафилю одной улыбкой: мягкой, несмелой, будто за улыбку её могли ударить. Говорила тихо и не умела опускать своё слово, как меч или ладонь на стол, неотвратимо и веско. Не могла удержать саблю. Боялась лошадей, терялась в коридорах. Робела, когда однажды Дитрих позвал её в свою спальню – хотел лишь показать, наделся, что жена вспомнит хотя бы эту постель, хотя бы ночь… Пусть даже первую ночь после свадьбы, за которую сможет над ним смеяться. Разве это цена за её смех? Но женщина, к которой он старался быть добрым, не была его женой. У неё было то же лицо, то же тело и голос. Но он видел различия, мелкие, как песчинки. Улыбку, слишком мягкую для этих резких и жестких губ. Поспешный, испуганный поворот головы, когда он звал её по имени. То, как она стояла, опираясь на одну ногу, а не на обе – прочнее башен его дворца… Теперь её снёс бы и лёгкий ветерок. Она не умела обрывать скучные разговоры. Она ступала осторожно, будто пол мог рассыпаться под каблуком, а не обязан был возникнуть сам везде, куда бы она ни шагнула. Она подносила пиалу ко рту, боясь расплескать отвар, а не покачивала её в руке беспечно, зная – не выльется. А когда ей хотелось поговорить, она не дёргала его за ворот к себе – запрокидывала к нему голову, и рот её приоткрывался, будто она удивлялась или ждала поцелуя. Но Дитрих смотрел на любимые губы и понимал: больше не хочется их целовать. Господин Кафиль ласково посмеялся над ним. Сказал: ты просто не привык, мой мальчик. Она изменилась, и ты не узнаёшь… Видно, ты любил не женщину, а образ, что придумал сам. Пустынный мираж. Иначе принял бы её любой… Дитрих не посмел спорить, но понял скрытое: он должен быть рад, что той резкой, громкой, своевольной пустынной грозы больше нет.  Люция отвела взгляд. Сказала: быть может, ты сможешь любить её и теперь. Разве не главное, что она осталась с тобой? А перемены… Все меняются. Как знать, не к лучшему ли? Дочь была единодушна с отцом и добра к беде друга, но Дитрих видел: отводила глаза, потому что знала – он прав. Тенгель взглянул на него с надеждой. Выдохнул, будто помилованный, и сказал: я думал, ты не простишь мне, мой король, если я скажу тебе то же. Да только я вижу – она стала совсем другая… Разве меняются так люди, мой господин? Разве меняются так в одночасье? Дитрих не стал пугать, утешил, как утешали его: быть может, это не навсегда. Быть может, это пройдёт. Эти слова были с ним день и ночь. Он утешал себя ими, пока все во дворце верили, что королева просто забыла. Многие радовались: теперь не нужно осторожничать, терпеть её манеры и повадки, голос, насмешливую улыбку, тяжёлый взгляд из-под вечно хмурых бровей! Его просили: будь ласковее с женой, король! Разве не видишь – она теперь ни в чём тебе не откажет? Он видел. И потому избегал смотреть на губы, разучившиеся говорить ему “нет”. Дарис пришёл к нему сам. Оглядел кабинет, разлетевшиеся бумаги, краем до пола достающую карту. Кубки, недавно ещё полные вином, пиалы, недавно полные отварами от головных болей. Его самого, короля со спутанными волосами и тусклым взглядом. Столкнул с края стола гору свитков, сел туда сам и сверху вниз посмотрел на то, во что превратился король. – Пьёшь слишком много. – Отваров или вина? – тяжелая голова не желала подниматься. Дитрих запрокинул её, прищурился, глядя на слишком яркого в свете свечей человека. Дарис пожал плечами. – Того и другого. Хочешь уморить себя следом за своей госпожой, мой король? Простые и честные слова, то, чего ему не хватало, милостыней для нищего упали ему в руки. Кресло скрипнуло, дрогнул стол, когда Дитрих вскочил, навис над сидящим на краю стола советником. – Ты веришь?! – Знаю, – Дарис смотрел на него мягче, и показалось вдруг: погладит по голове, как делал отец, пока был жив. – Трудно не заметить, владыка. Но просто не верить, если удобней другая правда. Другим она удобней. – А тебе? – а мне, хотелось спросить ему? Мне? Разве не удобней тоже поверить, что любимая жива, просто изменилась так, как люди не меняются в одночасье? Дарис дёрнул уголками губ в короткой улыбке, прикрыл глаза. – Мне всё одно. А тебя не обмануть, потому что ты смотришь и глазами, и этим, – палец ткнулся в рубашку, туда, где за клетью рёбер безумно грохотало сердце. Сердце, знающее правду… – Что же мне делать? – пересохшие губы едва шевелились, но разве мог он не спросить? Дарис посмотрел ему в глаза долгим взглядом и пожал плечом. – Откуда мне знать, владыка? Я не из богов и не из духов. Но лучше бы ты слушался лекарей. Разве плохой они дали тебе совет? – Дитрих нахмурился, и Дарис вздохнул, добавил мягче: – Дай время и будь с ней добр. Не тебе одному плохо и страшно, мой король. Ты потерял жену, а она – всех, кого знала. Будь милосерден, владыка – разве не это тебе удаётся лучше всего? И будь терпелив: мы все здесь не боги и не духи. Кто знает, что будет дальше? Дитрих вздохнул шумно и резко, и Дарис мягко, по-кошачьи спрыгнул с края стола. Покачал головой, словно укорял ребёнка, и улыбнулся. – Не отчаивайся, король. И не забывай про свою вторую суженую – она без тебя не сможет. И прежде, чем Дитрих спросил, кивком указал на карту страны, почти упавшую на пол. Он бросился поднимать, и потому не заметил, когда человек, сумевший его понять, исчез за дверью.