Жемчужина

Хан прекрасно видел, что Феликс нравится Минхо. Это вызывало много забытых чувств. Умиление, потому что Феликс забавно заправлял прядь волос за ушко и пытался сдержать улыбку. Страх, потому что влюблённость жемчужинок в принцев ничем хорошим не заканчивается. Зависть, потому что люби кто его – и жизнь была бы легче. И противное, гадкое чувство – симпатией Минхо к Феликсу можно воспользоваться. В любом случае – надо улыбнуться ему. Это не сложно. Потому что пирожные – вкусные. Тоже давно забытое чувство. И потому что Феликс светится. Ему явно приятно получать знаки внимания от Минхо. Хан не выдерживает и шепчет принцу, когда Хёнджин уходит с Феликсом искать, где можно улечься: – То, что он к вам чувствует – настоящее, – мыть посуду ледяной водой – привычно, но принц отбирает. Ставит воду на огонь, чтобы она немного согрелась. И смотрит так, будто Хана надо защитить. Почему-то задевает. – Я просто первый, кто отнёсся к нему с добротой, – пожимает плечами и понижает тон. Хан знает этот приём: Минхо пытается оказаться наравне. – Это неправда, – главное не переборщить с грустью в голосе. – Первым в Арглассе был я, – а потом повысить тон и перевести тему. – А про Лионесс он ничего не рассказывал. – Первый среди тех, у кого есть власть? – Минхо по-доброму улыбнулся и прикрыл глаза, исправляясь. – Нет, – Хан покачал головой и закусил губу. – Был на постоянке мужчина, который был с ним нежным. Цветы дарил, книги, – Хан вспомнил, с каким восторгом их читал Феликсу: тёплые сказки о любви. – Ничего плохого ему не сделал, но он всё равно не улыбался ему так, как Вам. – И что случилось? – Минхо удивился. Феликс выглядел испуганным котёнком, которого никогда в жизни не гладили вдоль шёрстки. – Феликс подорожал, – Хан пожал плечами. – Потому что восстанавливать Дом после его истерик стало затратно, – он коснулся воды кончиками пальцев и снял с огня. Достаточно тёплая. – Вы наверняка это заметили. – Ага, – Минхо помрачнел. – И вы не пытались разобраться? Что происходит? – Не нашего ума дела, – Хан сказал это грубее, чем хотел, прикусил губу и начал поспешно мыть кружки. Столько воды потрачено зазря. Он не смог сдержать вздох. – Не злись, – Минхо положил ладонь на спину Хана. Тот напрягся, и Минхо увидел, как кружка выскользнула из его рук. Опустилась в воду и не разбилась, но напряжение мальчика было заметным. Минхо руку убрал. – Прости. Я не подумал. – Извините, – Хан процедил сквозь зубы, выловил кружку и продолжил мытьё посуду. Принцы не должны извиняться перед жемчужинками. – Феликсу нравится голубой цвет. – Знаю. – И он любит горный чай без сахара, – чёрт. – Знаю, – в голосе Минхо не было злобы или усталости. Просто мягкая, кошачья констатация факта. Хан ни в чём не виноват. Не стоит так заводиться и так остервенело мыть кружку. – Он рос около реки, – Хан паниковал. Он должен быть Минхо полезен. – Догадался, – Минхо вздохнул. Осторожно отодвинул Хана от посуды. Переживал за то, что тот поранится. – Всё в порядке. Я не жду от тебя какой-то информации. Расслабься, пожалуйста. – А, – Хан понял. – Хотите, чтобы я ему подсказал ваши любимые позы? – Что? – почему все думают, что ему от Феликса только секс нужен? – А его любимые подскажешь? – Э, – Хан задумался. – Если рассуждать логически, то наездница ему должна понравиться. Минхо досчитал до десяти. Вымыл посуду. Вытер руки и пошёл наверх. Скорее всего Хёнджин решил засыпать с видом на звёзды. – Небо расчистилось, – Хёнджин откровенно балдел. Они с Феликсом раздобыли ворох одеял и разложили их по центру комнаты. Хёнджин лежал посередине, раскинув руки. Феликс – на правой, смотрел то наверх, то в какую-то книжку. Видимо, пытался определить созвездия. – Рад, что тебе лучше, – Хан присел рядом с Феликсом, взял его руку и положил к себе на щеку. – Солнце. – Да не я это, – Феликс слегка нахмурился, но, увидев, что Хан улыбается, поднялся на локтях, а затем повис на шее у друга. – Ты больше не злишься? – Я никогда на тебя не злился, – Хан тихо вздохнул, но обнял в ответ и, как в прошлой жизни, зарылся носом в волосы. – Можно поспать с тобой? – Конечно! – Феликс засветился. Он отложил книгу и дал Хану импровизированное одеяло – ткань, которой накрывали картины. Минхо, конечно, хотелось бы, чтобы Феликс спал у него в объятиях, но брат отказался перемещаться. Ещё и пошло поиграл бровями, мол, такая карта выпала, Минхо, вам просто нельзя быть так близко. Хан лёг на правый бок. За спиной – Феликс, впереди – пол мастерской. Он почувствовал, как Феликс обнимает его со спины, и замер. Не хотелось бы, чтобы ангел нащупал шрамы – засыпать под завывание бури то ещё удовольствие. Но Феликс уткнулся носом в лопатку и тихо спросил: – Можно обнимать? Ты всё ещё любишь? Вместо ответа, Хан сжал руку Феликса на своей груди. Он был тёплым. Согревающе-тёплым. Как это можно не любить? Хан проснулся утром. Удивился, что спина не болела ночью, но настроение… впервые за очень долгое время было хорошим. Он даже улыбнулся Феликсу. А тот – ему. – Их бы в кафе отвести, – Хёнджин потянулся. Скоро начнут подтягиваться люди. – Но скоро рассвет, и свет… – Не надо в кафе, – Хан помотал головой. – Господин будет недоволен промедлением. Минхо вздохнул, но кивнул. Сказал Феликсу посидеть рядом с Хёнджином, пока он за ним не вернётся, а сам пошёл вниз: первые экипажи уже можно поймать. Хан знал, что ему прилетит. За опоздание, за отёки после пирожных, за Минхо, в конце концов. И знал, что короли не держат обещания, данные вещам. Зачем? Но Феликс, точнее, влюблённые глаза Минхо, поселили в нём какую-то надежду. Хотелось топнуть ногой и сказать, что если он ничего не сделает, то Хан всё расскажет Феликсу. Но было очевидно, что так будет только хуже. В конце концов, убийство бывшей жемчужинки можно свалить и на Чанбина. И заодно избавиться от него как от оппозиционера. Хан сжал в ладонь кулак: надо думать о хорошем. Минхо видел напряжение Хана. В отличие от Феликса, за руку его не возьмёшь. Не обнимешь. Словам он не верит. И как тут быть? – Пожалуйста, прекрати так громко думать о том, что я не сдержу своё слово, – Минхо сдался. – Извините, – Хан надул щёки и отвернулся. Присутствовать при разговоре ему не дали: Чанбин отправил отогреваться в ванную. Хан готовился к худшему, но Чанбин зашёл задумчивым. И без привычного огонька в глазах: – Сегодня спишь в спальне для гостей, – Чанбин внимательно осмотрел Хана. – Я пришлю еду в комнату. Возьму гитару, – он склонил голову набок. – Вечером подберём репертуар для концерта. – Слушаюсь, – Хан поклонился. – Минхо сказал, что если ты произведёшь фурор, то он отдаст тебе место в совете, – это было странно. Дерзко и революционно. Впрочем, вполне в духе наследного принца. – А учитывая, что ты моя собственность, – Чанбин облизнулся. – Не облажайся. Хан кивнул. Своё слово Минхо сдержал. Днём за ним приехали – надо снять мерки, подобрать фасон, заказать ткань. Чанбину в поездке отказали: там будет Хёнджин. Тот нахмурился так, что Хан испугался последствий и приехал зажатым и грустным. – Пирожных? – Феликс, смущённо опустив глаза, протянул ему орешки. Хан погладил себя по животу. Он толстел мгновенно. – Если ты так продолжишь, то перед балом придётся перешивать костюм, – Хан не мог понять, куда ему смотреть: в пол, на Хёнджина, на дизайнера. – Мы сделаем вам свободные наряды, – Хёнджин широко улыбнулся и развёл руками. Потом взял пироженку и протянул её Хану, – кушай. Всё равно ты будешь сидеть с гитарой. Мы прикроем, – он подмигнул. Хан послушно съел. Феликс обрадованно обнял его. Смотреть на него такого – лучащегося, было приятно. Хан прекрасно видел, что Феликс боится. Хёнджина, который смотрит на его выпирающие рёбра слишком хмуро, дизайнера, который снимает мерки, булавок, которые цепляли ленты. И пытался ему улыбаться, чтобы подбодрить. Это работало: Феликс видел улыбку Хана и начинал светиться в ответ. – Тебе очень идёт, – Хёнджин хотел открыть Феликсу спину. Штаны и длинный шлейф сзади. И закрытая грудь, потому что рёбра выглядят слишком болезненно. И рыжие точки на перламутре – подчеркнуть его веснушки. – Ты будешь красивее, – Феликс открыто смущался. Ему не нравилась идея подчёркивать свою индивидуальность, но Хёнджин уже вбил себе идею об изменении столичной моды в голову. – Конечно нет, – Хан легко улыбнулся. И съел ещё орешек. А потом, заговорческим тоном, прошептал, – как тебе Минхо? Правда хороший? Хёнджин засвистел, а Феликс покраснел. Смущённо отвернул голову и закусил губу. – Он сдержал своё слово, если что, – Хан так выражал благодарность. – Конечно, – Хёнджин важно кивнул. – Таков удел правителей. Хан хотел сказать, что Минхо ещё принц, а не король, но дизайнер закончил с Феликсом, и была очередь Хана. – Феликс, солнце, ты не мог бы купить ещё пирожных? Они продаются в магазине за углом, – Хёнджин протянул Феликсу кошелёк и помог ему одеться. Тот явно хотел остаться, но Хан добил его кротким «Пожалуйста», и Феликс послушно ушёл. – Обычный закрытый костюм? – модельеру потребовалась секунда, чтобы справиться с эмоциями. Хёнджину – меньше. Он чётко выдержал взгляд Хана, кивнул дизайнеру и тихо извинился: – Мне очень жаль. – Вы тут вообще ни при чём, – Хан пожал плечами. – Чанбин не добавляет новых. – Он не любит кровь, – Хёнджин кивнул и подошёл к Хану. Коснулся лбом его лба и тихо, чтобы услышал только Хан, сказал. – Но любит делать больно. – Он их сводит, – Хан кивнул и прикрыл глаза. – Но от этого они болят сильнее. – Прости, – Хёнджин зажмурился. – Я понятия не имел. Минхо… – Запретил видеться. Я знаю, – Чанбин рассказывал и первое время мощно срывался на Хане. Потом остыл. – Потерпи ещё немного, Хани, – мягкий поцелуй в губы. – Пожалуйста. Хан знал, что этот поцелуй – подарок от одного травмированного другому. И знал, что Хёнджину нужна большая поддержка, чем ему, потому что тот Чанбина любил. А Хан – нет. Хан терпел, ломался и жил только ради музыки. И потому ответил: совсем мимолётно, нежно, неумело. Как будто Хёнджин может разделить эту боль. – Вы не обязаны, – Хан искренне так считал. – Чанбин хорошо ко мне относится. Он позволяет мне петь, играть на гитаре, и в целом я занимаюсь тем, чем нравится. – Хорошо бы, если бы, помимо этого, ты бы не занимался тем, что тебе не нравится, – Хёнджин тихо вздохнул и отпустил. Мерки сняли быстро, а затем Феликс вернулся с пирожными. Хан еле успел одеться. – Всё в порядке? – Феликс нервно протянул Хану орешек. – Да, – Хан кивнул и взял. – Обещали сделать костюм, скрывающий любой живот, поэтому могу есть сколько влезет. – Возьми их все! – Феликс робко улыбнулся и, когда Хан потрепал его за щёку, радостно вручил целый пакет. Хан думал, что Чанбин его отберёт. Или хотя бы поиздевается. Но нет: он лишь ласково сказал «белка», потрепал по волосам и предложил строить программу на этом образе. Доброты в этом не было, только чёткое стремление к цели. Но нельзя было этим не воспользоваться. – Светлый паренёк, который дал тебе пальто в мастерской, – Чанбин сидел, запрокинув ноги на стол и чиркал карандашом на листке бумаги. – С веснушками ещё. – Феликс? – Хан немного напрягся. – Сочини песню о нём, – Чанбин хмурился. – Если Минхо испытывает к нему симпатию, то ему понравится, а если нет, то все подумают на Хёнджина годичной давности. – Любовную? – Хан сжал гриф гитары. – Ага, вот тебе костяк, – Чанбин протянул ему листок. – У тебя лучше получается, но в целом, пусть Хёнджин услышит в этом меня. Двух принцев одним ударом, – он рассмеялся. – Слушаюсь, – Хан кивнул. Текст был неплохим, но немного корявым. Чанбин явно долго сидел над этим стихотворением, и Хёнджин в этих строках читался гораздо лучше. Феликс – это голубые глаза и россыпь веснушек на звёздном небе, а Хёнджин вот – губы цвета вишни и нрав как у дикой кошки. Хан вздохнул. Но желания Чанбина надо выполнять. До концерта они виделись ещё трижды. И с каждым разом Феликс сиял всё ярче: он шутил, громко говорил и лез обниматься. Хан поддерживал это поведение, потому что видел ответную улыбку Хёнджина и довольные глаза Минхо. Пел, смеялся и ерошил ангелу волосы. Хёнджин пожаловался перед тем, как посадить его в карету: – С тобой он какой-то куда более открытый, – Хёнджин вздохнул и скрестил руки на груди. – С нами его еле-еле рассмеяться заставишь. – Знает, что я приму на себя удар, – Хан пожал плечами. – Скажи Минхо, чтобы дал Феликсу право носить оружие. – Он даже мне не разрешает, – Хёнджин закатил глаза. – Говорит, что я сам же об него и поранюсь. – Феликсу будет поспокойнее, – Хан пожал плечами, а Хёнджин, вздохнув, закрыл дверь. Неделя прошла отлично. Хану понравилась. И ко дворцу он подъехал в прекрасном настроении: Чанбин сделал пару комплиментов его наряду, подал руку в карету и даже разрешил затащить гитару внутрь, а то Хан переживал за неё. И поправил ему причёску. Стоять в очереди во дворец было довольно прохладно, но Хан не думал об этом. Почти затушенный огонь внутри разгорелся так сильно, что Хан попросту не замечал холода. Внутри было волшебно – золотые свечи, бесконечные зеркала, золото люстр и роскошная жизнь. Король сказал какую-то речь, которую Хан прослушал, выискивая взглядом знакомые лица. Потом заиграла музыка и начались танцы. Хан думал, что вечер откроет король со своей фавориткой, но первый танец принадлежал Феликсу. Даже не Минхо, а именно Феликсу. Минхо лишь вёл его и косо посматривал на удивлённых придворных, чтобы у них и мысли не возникло как-то обидеть сокровище в его руках. Потому что Феликс выглядел именно так: ангелом. Всё внимание было приковано к нему. Открытая спина и тонкий, перламутровый блеск шлейфа делал его воздушным, лёгким и невесомым. Он был прекрасен. И Минхо дал ему возможность блистать. Он практически не касался жемчужинки, лишь шёл по его траектории верным защитником. А в конце, когда музыка перестала играть, заглянул Феликсу в глаза и положил руку на его талию. Весьма значимый жест. И, чтобы ни у кого не возникло никаких сомнений, притянул Феликса к себе. Тот покраснел, Хан даже отсюда видел. И чтобы Феликс не умер от смущения, Хан зааплодировал. Это подхватили остальные, и Феликс, смущённо, как принцесса, оторвался и скрылся среди толпы. Хан хотел найти его, но Чанбин не дал. – Не отвлекайся. Иди на место лучше, через час они выдохнутся. Хан кивнул и пошёл за Чанбином. В малом, беломраморном зале была хорошая акустика. Чанбин попросил его спеть в разных частях комнаты, чтобы понять, где лучше звучит. Минут через пятнадцать распевок удовлетворённо кивнул и поставил Хана под балкончиком. – Сейчас принесу стул. Будешь снизу, чтобы у зрителей был к тебе доступ. И приведу кого-нибудь, – Чанбин нервничал. Хан это видел: он мельтешил и постоянно крутил кольцо на пальце. – Не облажайся. Хан кивнул и остался стоять там, где Чанбин его оставил. Было страшно. Он обнимал гитару и чувствовал себя ребёнком перед первым выступлением. Хан зажмурился, а потом услышал мелодичный смех: – Хан – потрясающий певец. Мы вместе росли, – Феликс рассказывал про него какой-то даме, держа её под руку. Он подмигнул Хану. За ним пришла ещё группка людей, а Чанбин принёс ему стул. Он на него не взглянул, а затем вышел. Хан выдохнул. Так было проще. И начал петь. Феликс не боялся дам. Хан не понимал, почему: разве они не должны были возненавидеть его за то, что принц открыл бал с ним, а не с ними. Но те были очарованы: улыбались ему, слушали Хана и хлопали. Какая-то дама даже подарила Хану брошку. А сколько украшений получил Феликс – на его груди закончилось место. Первые три песни Хан немного стеснялся и потому сбивался, но затем пришёл Хёнджин, привёл с собой ещё одну компанию, и, в заполненном зале, стало как-то легче. Резко появился голос, руки перестали дрожать, и Хан почувствовал себя живым. Он был в своей стихии: Хан был рождён выступать. И всем понравилось: к концу его репертуара ему аплодировали чуть ли не так же сильно, как и Феликсу. Это смущало. Он поклонился и горячо поблагодарил. А при выходе несколько дам подарили ему украшения и как-то странно, с намёком, улыбнулись. Хан не понял, но на всякий случай отдал броши Чанбину. Тот закатил глаза и дал подзатыльник: – Когда ты собирался рассказать мне о том, что Феликс – шлюха? – Простите, – Хан склонил голову. Он даже не подумал. – Идиот, – Чанбин резко сжал руку Хана и потянул его за собой. Тот споткнулся и полетел вниз, инстинктивно подставив гитару перед собой. Гриф разлетелся. Чанбин вздохнул. В одну руку взял отлетевший осколок инструмента, во вторую Хана, и потащил до ближайшей комнаты. Хан не понимал, куда его тащат. Сжимал в объятиях корпус и пытался смахнуть непрошенные слёзы. Мир мгновенно стал тихим. Исчез смех, аплодисменты, даже стук шагов стал тише. Хан пытался дышать. Прислушаться к стуку сердца, ощутить корпус любимой гитары, прочувствовать её вес. Но осталось только чувство, что сердце Хана разлетелось вместе с гитарой. Может, удастся склеить? Хан проморгался и почувствовал, как по щекам бегут дорожки слёз. – Не реви, – Чанбин дал ему пощёчину. С Хёнджином это работало. Но Хан был слишком лёгким – от удара он упал. Прижал руку к щеке и задрожал: плечи, губы. Начало истерики. Чанбин сжал ладонь в кулак. Поднял Хана за шкирку и бросил на диван. А затем навис сверху. – Соберись, блядь, – смотря в глаза. Хан плакал тихо, и, судя по туману в глазах, ему вообще всё равно на то, что Чанбин с ним сделает. А значит угрозы не сработают. – Я куплю тебе новую. Не порть мне вечер. – Чанбин постарался произнести это мягче, но не смог сдержать злобу в голосе. – Разве такой сладкий мальчик, – темноволосый юноша вышел из-за портьеры и приобнял Хана со спины, смотря Чанбину в глаза, – может испортить вечер такими вкусными слезами? – он облизнулся. Чанбин попробовал. Слизнул слезинку со щеки мальчишки, а темноволосый юноша с лисьими глазами повторил этот жест. На той же щеке Хана. И, когда Чанбин хотел оторваться, накрыл своим языком его губы. Интересное чувство: щёки Хан за неделю отъел такие, что на них целоваться можно. Чанбин усмехнулся и подался вперёд. Губы незнакомца на вкус – пепел. Горько и сухо. – Ты на вкус – чистое страдание, – Чанбин понизил голос и подмигнул. – Горячо. – Чонин, – незнакомец рассмеялся и прошёлся языком по щеке Хана, слизывая его слёзы. – Пустынный демон к вашим услугам. – Ого, – Чанбин провёл ладонью по бедру Хана, – правда, что ты питаешься эмоциями? – Чистая, – он облизнулся. – Негативными, – он провёл ладонью по рубашке Хана, забрался под пуговицы, нащупал сосок и слегка сжал его. – Такие балы для меня сродни голодовки. – Могу это исправить, – Чанбин сжал бедро Хана, отчего тот тихо айкнул. На ноге наверняка останется синяк. – А что хочешь взамен? – Чонин облизнулся. Выкрутил сосок так, что Хан закусил губу. – Разговор с Хёнджином, – Чанбин облизнулся. Чонин подался вперёд и поцеловал Чанбина, закрепляя договор. Хан чувствовал себя в этом диалоге лишним. Даже не жемчужинкой – те хотя бы были красивыми. Сломанной гитарой, не способной издавать звуки. У Хана не было права голоса. Только слёзы и замершее в глухом напряжении тело. Пальцы Чанбина ощущались раскалённым металлом, а пальцы Чонина – укусом кобры. Было сложно дышать. Он зажмурился. – Смотри-ка, – Чонин шепнул на ушко, опаляя его своим дыханием. – Наша птичка не хочет смотреть. – Ах, – Хан почувствовал, как на его глаза опускается повязка. – Тогда исполним её желание, – лёгкий укус в щёку, – мы же не изверги. – Конечно, – Чонин полез расстёгивать рубашку, но Чанбин остановил его руку и жестом показал, что не надо. – Мы джентельмены. – Хани, дорогой, ты же не против? – мягкое поглаживание по холке и нежный тон, чтобы тот услышал. – Н-нет, – Хан знает правильный ответ и слегка ёжится от чужой ласки. Надо расслабиться. Если он будет хорошо себя вести, то Чанбин купит гитару. Сильно больно не будет: он должен уйти с бала на своих двоих и ещё поулыбаться Феликсу и принцу. Лучше не перечить. Не важно, чего хотят эти двое. По статистике, если не трепыхаться, то им скоро надоест, и всё закончится без каких-либо травм. Хан закусил губу и сосредоточился на мыслях о концерте: Феликс счастливо улыбается и отстукивает ладонью ритм. А на спокойной песне начинает хлопать в такт мелодии, и милые дамы подхватывают за ним. Свет свечей танцует вокруг него, и Хану кажется, что он где-то над. Выше, чище, лучше. Он поёт, и чувствует, что время, пространство, мир - всё откликается ему. Хан абсолютно счастлив. И сейчас он там: пытается нарисовать перед глазами всё то, что чувствовал тогда. Заставить пальцы чувствовать не обивку дивана, а гитарные струны. Со звуками проще: Хан их просто не слышит. У него почти получается. В этой фантазии Хан не чувствует, как с него стягивают штаны. Даже звонкий шлепок по заднице не чувствует – попросту не слышит. Даже то, как Чонин проводит членом по его губам не чувствует. А вот нож у щеки и тихое обещание вспороть ему щёку, если он не откроет рот – да. Хан закричал, и Чонин удовлетворённо проник членом в его рот. – А ты прав, – он засмеялся. – Мягкие изнутри. – Он хорошо воспитан, – Чанбин шлёпнул Хана ещё раз, чтобы тот подался вперёд. Ни желания, ни сил на то, чтобы вырваться не было. Только на то, чтобы попытаться выпустить член изо рта и уйти в сторону от шлепка. Фантазия разрушалась. Это было неправильно. Хотелось плакать. Забиться в уголок, закрыть уши руками не-слышать-не-слышать-не-слышать. Он почувствовал, как рука Чонина касается его волос и сжимает их. Хорошо, что они короткие – нельзя намотать на кулак. Но натянуть так, что невозможно сомкнуть рот – можно. Слишком неправильно. – Сучка не сдаётся, – Чонин облизнулся, толкаясь сильнее. – Больше эмоций. – Больше? – Чанбин изогнул грудь. – Давно я его не рвал. – О да, детка, – Чонин застонал, толкаясь в горло. – Масло под диваном. Синий флакончик. Хан сдавленно застонал. Он чувствовал, как желудок пытается отправить содержимое назад, но Чонин вовремя покидал горло. Не давал отключиться. И заставлял чувствовать, с каждым разом всё сильнее и сильнее вдалбливаясь внутрь раскрошенного горла. Из глаз катятся чувства, а тело становится твёрдым. Деревянным. И безгранично тихим. – И как оно? – Чанбин не любил входить в неразработанного Хана. Слишком тесно и узко. Но напитать демона было важнее собственного комфорта. – Сладко, – Чонин облизнулся и скосил взгляд на дверь. – Войди до конца. – Кровь пойдёт, – Чанбин поморщился и шлёпнул Хана по заднице, заставляя его выгнуться. – Во дворце хорошие врачеватели, – Чонин пожал плечами и призывно присвистнул. Чанбин резким, сильным движением вошёл до конца. Чонин повернул голову мальчишки в сторону двери в тот момент, когда она открылась. Хан услышал крик, а затем мир стал слишком ярким. И свет померк.