Базовая линия

— Я хочу, чтобы это был ты, — произносит Мартин. Его голос — он знает — со стороны звучит уверенно. Но — он знает — Коннора не обмануть этой показухой. Мартин повторяет слово «показуха» про себя — это что-то из лексикона Марка, каким он был раньше. Сейчас искры этого только начинают проглядывать время от времени, но Мартин радуется каждому мгновению. Это как будто его брат был мертв, но теперь понемногу возвращается. Ирония этой мысли слишком горькая. Сейчас Мартина занимает совсем другое. — Это должен быть ты, — повторяет он. Может, для Коннора его голос не такой уж и уверенный, но на самом деле Мартин уверен. Коннор не откажет ему — и все же Мартин не хочет давить и уговаривать, он хочет, чтобы Коннор сам понял, почему он просит. Это самый сложный этап. — Почему? — спрашивает Коннор просто — и добавляет прежде, чем Мартин успевает ответить: — Почему это вообще должен быть кто-либо? Зачем тебе это? Мартин пожимает плечами. — Мне просто хочется, — произносит он и тут же понимает, что ответ неправильный. Это вообще не то, что он хочет сказать. И явно не то, что убедит Коннора. — С чего ты взял? — Коннор как будто удивлен, — ты не влюблен в меня и не хочешь со мной близости. В его устах это звучит категорично. И да, Мартин любит его так глубоко и болезненно, как только можно любить, но он не влюблен, и он действительно понимает разницу. Но дело тут не в любви. Он наклоняется вперед, касаясь колена Коннора пальцами, и пытается снова. — Это должен быть «кто-либо», потому что я хочу знать, каково это, что это такое — быть с кем-то, — он вкладывает в слова чарующую харизму, которая заставляет окружающих делать все, что хочет Коннор, но которую он сам никогда не пробовал использовать раньше, — и это должен быть ты, потому что только тебе я доверяю. Я неопытен, Марк. Коннор хмурится. Обдумывает его слова, подбирает возражения — Мартин видит строчки расчетов в его глазах. — Если ты полюбишь кого-нибудь, а он полюбит тебя, — Коннор говорит «если», — тебе так захочется быть с ним, что опыт будет совсем не главным, — в его глазах мелькает и исчезает мечтательность, сменяясь столь же быстро исчезающей печалью, — сексу не нужно учиться, главное, чтобы партнер был нежен с тобой. Звучит скорее как пожелание, фантазия, чем как наставление старшего брата, и Мартин чувствует подергивание на самом краю сознания, болезненный укол. Он хочет знать все о Конноре, но о некоторых вещах слишком больно думать. — Никто и никогда не будет со мной так нежен, как ты, — говорит он искренне, — я знаю это, брат. Это чистая кристальная правда — они одна система друг с другом и их погибшими братьями, никто и никогда не полюбит Мартина так сильно, как Марк-Один. Ему нужен эталон. Что-то, что потом — «если», как говорит Коннор, — поможет ему понять, что его не используют. Что-то, что поможет узнать, любят ли его или он просто вещь. Это так важно, что сейчас Мартин не может отступиться. Коннор выпрямляется, поджимая губы, и три секунды Мартину кажется, что сейчас он услышит отказ, — но Коннор отрывисто кивает. — Я понял, — произносит он, поднимаясь. Звучит совсем не романтично. И взгляд его сверху вниз на Мартина не романтичный. И… Коннор дергает за узел галстука. Мартин встает следом, вдруг ощущая странную робость: они одни в номере, который Мартин снял специально для разговора (для разговора), и он по-прежнему полон намерения дойти до конца, но представлял себе секс не таким… деловым. Он и так не уверен, что у него все получится, хотя совершенно исправен — он специально проверял. Но секс зависит не только от физической возможности (Мартин сделал домашнее задание во всех существующих поисковых системах), но и от желания… И непохоже, чтобы Коннор желал его. Только сейчас он задумывается, что почти не проработал эту сторону вопроса — так важно было найти аргументы «за», что желания брата отошли на второй план, и готовность Коннора уступить вдруг представляется очень сомнительной. Растерянный, Мартин делает шаг назад — но одновременно с этим Коннор делает шаг вперед, обхватывая его шею рукой. Большой палец поглаживает позвонки. — Ты слишком много думаешь, брат, — Коннор делает еще один крошечный шаг вперед, и теперь они почти прижимаются друг к другу, почти обнимаются, между ними совсем не остается места для целомудрия. — Не надо думать. Мартин старается не думать — сложное занятие, но глаза Коннора слишком близко, диафрагмы растягиваются, словно он тоже взволнован, но… Коннор целует его. Его губы на губах Мартина, и они уже целовались раньше — Мартин целовал его, пытаясь выяснить границы его любви, — но сейчас все ощущается совсем иначе. Это не просто поцелуй (нет, Мартин не может называть поцелуи с Коннором «просто»), это начало чего-то другого, первая буква в слове. Он приоткрывает рот, не чувствуя ни капли того наглого напора, который был у него прежде. — Не надо, — повторяет Коннор настойчиво, разрывая поцелуй и заглядывая ему в глаза, — не надо думать, Мартин. Как будто можно просто перестать думать. Но ладони Коннора сжимают его талию, и не думать вдруг становится изумительно легко. Мартин закрывает глаза, отдаваясь на волю ощущениям — с ним происходит нечто новое и незнакомое, и каждая подробность сейчас невероятно важна. Потом, в свободное время, он сможет проанализировать все происходящее, а сейчас время сбора информации… Информация — горячие губы Коннора на его губах, его настойчивый рот, его язык, ласкающий язык Мартина, и ровные ряды химических формул (весь Коннор в его лаборатории) должны успокаивать, но только сильнее будоражат. Слишком много всего Мартин чувствует одновременно. Коннор отрывается, словно угадав его мысли — или зная наверняка, ведь они братья, и они одно и то же, и у Коннора есть опыт, — он улыбается той самой улыбкой, которая предназначена только Мартину. Коннор создан с задачей делиться с братьями опытом, как его братья созданы, чтобы учиться у него, и сейчас, в это мгновение реализации сырой «врожденной» потребности, они оба по-настоящему счастливы. — Ты все еще уверен? — пальцы Коннора скользят по его ладоням к запястьям, нежно-нежно, почти не касаясь скина — но Мартин чувствует прикосновение как ожог, только вместо травмы это единение и комфорт. Он приглашающе поворачивает руки ладонями вперед. — Ты уверен… Простая констатация факта, хотя в голосе Коннора улыбка, и он убирает руки, так и не ответив на приглашение. — Что случилось? — беспокоится Мартин. Он что-то делает неправильно? Найденная информация не подсказывает ответа. — Да, я уверен, если ты это хочешь услышать. Улыбка Коннора становится шире. Он поднимает руки, прикасаясь к шее Мартина — тот вскидывает голову, — неторопливо расстегивает верхнюю пуговицу рубашки, и Мартину вдруг жарко. Ни с того ни с сего. Совершенно необъяснимый скачок температуры. — Чтобы заняться сексом, нужно раздеться, — голос Коннора понижается. Совсем не обязательно — точно, Мартин гуглил, — но сейчас он не находит в себе сил на возражения. Кто сможет возражать под взглядом Коннора? Мартин не знает таких. Эмоция, которую он сейчас испытывает, ему чужда и непонятна, а ведь он такая совершенная модель. — Я могу сам… — начинает он, но предложение тает в легких прикосновениях Коннора. Тот расстегивает пуговицу за пуговицей, и Мартину должно становиться прохладнее — по всем законам физики, — но становится только жарче. — Я… Он умолкает. Законы физики тут не при чем. Рубашка отправляется на пол, за ней брюки, это должно занять две минуты девять секунд, но происходит одновременно и гораздо быстрее, и гораздо медленнее — временной парадокс помогает Мартину сосредоточиться хоть на чем-то кроме ощущений. Его уровень стресса слишком высокий, чтобы трезво мыслить. Это звучит очень иронично. Коннор толкает его в грудь, усаживая на край кровати (Мартин не знает, куда деть руки), и раздевается сам. Под одеждой нет ничего, что Мартин не видел бы прежде, и все же призма ситуации туманит привычные воспоминания, превращая их в двусмысленности. Коннор никогда не раздевался перед ним как любовник — Мартин и сейчас не может назвать, не может воспринимать его любовником, — и все же теперь все иначе. Ненадолго, но иначе. Коннор снова целует его, упираясь коленом в его бедро, и это так неожиданно, что Мартин потрясен: целые куски происходящего выпадают, потому что он слишком погружен в чувства. Неужели так всегда бывает при сексе? Это… пугающе. — Так… всегда бывает?.. — выдавливает он, когда Коннор оставляет в покое его губы, спускается горячим ртом на шею (как он может быть горячее, чем Мартин сейчас? Их температура далека от нормального диапазона). — Всегда?.. С его речевым аппаратом что-то происходит, странно совпадая с тем, как поцелуи Коннора спускаются к его груди. Но тот поднимает лицо — губы приоткрыты, кончик языка облизывает нижнюю губу, Мартин видит сенсоры. Коннор кивает, понимая Мартина даже без слов. — Страшно только в начале, — он снова поднимается вверх, нависает над Мартином, их обнаженные тела прижаты друг к другу. Глаза Коннора смеются, но тон серьезный: — Я все еще могу остановиться. На самом деле, я могу остановиться в любой момент. Нет, Мартин не хочет, чтобы он остановился: ни сейчас, ни в любой момент потом. Поэтому он тянется за поцелуем — на этот раз не в попытке что-то доказать или вернуть любовь, которая — как казалось — вырвана из его рук и его… наверное сердца, не в попытке облегчить ненавистью разрушительную боль. Ему просто хочется близости и испытать то, что когда-нибудь (если, сказал Коннор) будет для него знаком интимности. Сейчас это не знак интимности: невозможно быть с Коннором ближе, чем Мартин уже есть. — Мне не страшно, — говорит он твердо и откидывается назад, увлекая Коннора за собой. Тело тяжелое и невыносимо горячее, каждый дюйм каркаса посылает в центральный процессор Мартина импульсы невероятной силы — любой такой импульс должен бы вызвать перезагрузку, но по какой-то невероятной причине не вызывает. Наверное, это все стресс, он не дает Мартину перезагрузиться. Как будто Коннор — что-то опасное. Впрочем, когда он так улыбается Мартину, он выглядит очень опасным. Неумолимым. — Мы идентичны, — произносит Коннор, — значит, велик шанс, что эрогенные зоны у нас одинаковы. Но это стоит проверить. Тебе пригодится это знание потом, брат. И если раньше словосочетание «эрогенные зоны» применительно к андроиду показалось бы Мартину странным, то теперь оно не кажется. Странным. — Закрой глаза, — командует Коннор, его тон смягчается тем, как деликатно его губы прижимаются к ключице Мартина. Никто и никогда не трогал его так… Наверное, так его больше никто и не потрогает. С закрытыми глазами все еще острее. Мартин раскидывает руки, простыня приятно холодит скин, позволяя держаться за реальность, помнить, зачем он здесь и чем занимается. Все сложнее с каждым мгновением, и даже тревога, что он заставил брата поддаться на уговоры, постепенно — капля за каплей — растворяется в невесомых прикосновениях. — Здесь, Мартин, — губы Коннора нависают над ямкой, в которой сходятся ключицы, и Мартин снова перегревается без какой-либо видимой причины, — очень чувствительное место, запомни его. Мартин запоминает. Записывает… — А здесь, — Коннор вскидывает взгляд, глядя ему в глаза, прямо в самую сердцевину, в приоткрытом рту поблескивают зубы, — место еще чувствительнее… Мартин смотрит, не моргая, как Коннор обхватывает губами его левый сосок, как прикусывает, перекатывая между зубов. Ни разу в жизни Мартин даже представить не мог таких ощущений: его уровень стресса всего на пару наносекунд зависает на шестидесяти девяти, цифры пульсируют на внутреннем экране, вспыхивая все ярче… — и переваливает за семьдесят. И то, что Мартин еще мгновение назад контролировал, обрушивается строчками бессмысленного кода. Стройный список задач и размышлений разваливается, слова и буквы перемешиваются друг с другом, и все внутри у Мартина горит. Он готовился — но оказался совсем не готов. Коннор улыбается ему сверху вниз, он бесконечно далеко и в то же время бесконечно близко. — Есть вещи, которые с тобой сможет сделать только человек, — его пальцы скользят по бедру Мартина вверх, и полный разлад системы не позволяет контролировать скин, тот послушно расступается, — есть такие, которые может сделать только андроид. Наверняка есть такие, которые может сделать только он. Но никто из них не произносит этого ни вслух, ни про себя. Семьдесят пять, думает Мартин… это опасно. Наверное. — Если когда-нибудь кто-то скажет тебе, что ты недостаточно хорош, Мартин, — Коннор спускается ниже, его язык проходится по груди Мартина, старательно обходя кольцо, ладонь нажимает на колено, отводя его в сторону. Мартин не понимает концепции стыда, а если бы и понимал — Коннор последний, кого он стал бы стесняться, — и все же его охватывает странное смущение. — Убей этого ублюдка, и я помогу тебе избавиться от тела. Ты слишком… — голос Коннора вздрагивает, — ты слишком хорош для любого, кто посмотрит на тебя. Восемьдесят один, в пылающих цифрах есть своеобразная красота, и идея погибнуть от короткого замыкания перестает вызывать ужас. Пальцы Коннора, прохладные и твердые, обхватывают его пальцы, — Мартин цепляется за них, как за якорь. И тонет. Он едины, одно целое. Секунду Мартин плавится в цифровом блаженстве — он создан для этого, в этом его предназначение, — и лишь спустя почти минуту в волнах удовольствия начинают проступать тонкие струи тревоги. Он так долго и мучительно отрывал себя от Марка, что сейчас готовность, с которой он вернулся, назад… пугает. Он не мечтал о слиянии, собственная личность важна для него… — Не бойся, — голос Коннора заполняет его тело и разум, это не звук, не движение воздуха — это информация, но она обволакивает каждое зерно страха, растворяя в своих плотных, непроницаемых объятиях. В этих словах — в самом их существовании — столько силы, что Мартин почти выкладывает всю свою независимость прямо тут, где воля Коннора сможет ее уничтожить. Но Коннор отступает, оставляя только ласку. — Такое с тобой сделает только андроид, — дребезжание в его голосе не заметно слуху, Мартин просто знает, чувствует, что оно там есть, — но люди любят физические ласки. Его приоткрытый рот касается живота Мартина, зубы нажимают на каркас, все ниже и ниже, и если Мартин и задумывался раньше, зачем ему член, то теперь у него множество предположений, одно правдоподобнее другого. Восемьдесят шесть, с каким-то даже восторгом успевает подумать Мартин — это критическая, смертельно опасная перегрузка, — когда губы Коннора смыкаются вокруг головки его члена. Импульсов, которые сенсоры посылают в его мозг, так много, что они все сливаются в мучительный и в то же время ошеломительно приятный гул. Мартин комкает простыню — против воли, не контролируя тело, — вскидывает руку, вжимая пальцы в кольцо на груди, и следом Коннор накрывает его руку своей ладонью, нажимая сильнее… — Не бойся, — повторяет Коннор настойчиво за долю секунду до того, как система Мартина рушится, и тот успевает почувствовать ужас — но в темноте светящиеся слова Коннора растворяются последними. Мартин никогда раньше не испытывал оргазм. Но сразу его узнает. Он перезагружается, чувствуя, как трава щекочет его пальцы, как сквозь веки просвечивает розовое солнце, и эта перезагрузка гораздо длиннее обычного. Коннор сказал не бояться, так что он не боится. И — наконец — темнота сменяется тусклым светом. Пять секунд Мартин лежит и смотрит в потолок, сортируя информацию для дальнейшего анализа — слишком много мыслей и эмоций сейчас теснится в процессоре, мешая сосредоточиться. Коннор молчит, и, когда Мартин поворачивает голову, то видит, как брат разглядывает его из-под полуопущенных ресниц, смотрит задумчиво и расчетливо. — Твои впечатления? — спрашивает он. Мартин тратит секунду на подбор слов: эмоции раскрашивают все возможные варианты. — Одного раза недостаточно для принятия решения, — считает своим долгом сказать он — но тут же улыбается в ответ на вскинутые брови Коннора. — Я понимаю, почему тебе это нравится. Коннор открывает рот, но не издает не звука, словно ждал совсем другого. — Мне не нравится, — он хмурится и тут же поправляется: — Мне не нравится секс сам по себе, это не так работает. И я не хочу звучать банально, но когда ты полюбишь кого-нибудь, — теперь это «когда», Мартин запоминает — и записывает, — а он полюбит тебя, то дело будет совсем не в сексе. Сам по себе секс ничего не значит… Мартин придвигается ближе, берет Коннора за руку — и да, в чем-то он вопиюще неопытен, а в чем-то даже наивен, и Коннор создан для того, чтобы пробовать что-то первым — как Мартин создан последним для того, чтобы изучать и критиковать его смелые идеи… Но в чем-то Мартин гораздо более зрел. Он знает это — и Коннор знает это тоже. — Если кто-то скажет, что ты недостаточно хорош, Марк, — Мартин серьезен, серьезнее, чем когда-либо, — то я убью этого ублюдка и сам избавлюсь от тела. Ты слышишь меня? Коннор улыбается. — Я слышу, — мягко говорит он.