Fake Hate

      «Кровь бурлила где-то в моей голове, в ушах, она заливала глаза, и я не контролировал себя.       Видя, как этот урод прижимался к нему, я мог поклясться, что тромбы в моем мозгу рвались нахуй. Где-то я уже видел это зрелище.       Я поплелся за ним в клуб, потому что не мог упустить его из поля зрения. Провожая его каждое утро в университет, я чувствовал, как у меня обрывалось сердце, ведь я знал, что он будет встречаться с теми людьми, которые тоже хотят его так же, как и я. Так же, как и я, следуют за этим парнем, садятся к нему за стол в столовой, дышат с ним одним воздухом, касаются тех же предметов, что и он. Возможно, они даже заслуживали его прикосновения.       Это каждый раз было пыткой для меня. Каждый ебаный день я трясся в страхе, что он прогонит меня. После того, как каждый из тех уродов, что напали на меня, умрет, он скажет, что просто пошутил, и мне нужно будет возвращаться в тот подвал, где я жил уже как пять лет.       Я только что зашел в клуб, и это было первым, что я увидел. Как смеет эта тварь класть на него свои руки, блядь? Как он может касаться его, смотреть в глаза и держать его, пока тот пытается отстраниться от него?       Убить. Убить его. Он не может. Он мой!       Крадясь через толпу, я мог думать только о насилии. Видимо, некоторые видели мой взгляд и отходили от меня, шарахались, как от прокаженного. И это не было чем-то новым. Я видел, как Чимин позвал его покурить для разговора, и двинулся за ними, пока эта обезьяна Тэхен отплясывал со своим парнем где-то около барных стоек. Этот еблан даже не мог уследить за своими друзьями, на него не было никакой надежды, и я знал это с самого начала, но все равно почему-то рассчитывал на что-то.       Чимин и Намджун проскользнули вперед меня на улицу, и, когда они исчезли из поля моего зрения, я почти умер. Волнение и тревога затапливали меня, как ненормального. Подходя к курилке на улице, я увидел, что они были там абсолютно одни. Что-то внутри меня орало, чтобы я бежал к ним, пока не случилось что-то, чего я еще не понимал. Я просто следовал своим инстинктам.       Намджун его поцеловал. Чимин ударил Намджуна. Я остолбенел.       Я знал. Я понимал это с самого начала, как только посмотрел на него, — он будет проблемой. Но все равно не придавал этому большого значения, ведь Чимин так упрямо отговаривал меня от этой теории. Я поверил ему на какой-то миг, и вот что вышло. Я, блядь, знал это. Я знал, что он пытается трахнуть моего мальчика, но все равно нихуя не сделал.       — Тебе повезло, что тебя ударил я. Будь это Юнги, ты уже был бы мертв, — холодным, как сталь, голосом произнес Чимин. — Я вызову тебе такси, ты слишком пьян. Мы поговорим об этом позже.       Я не мог сделать и шага в их сторону. Я готов был грызть заживо эту ебаную тварь, прикоснувшуюся к нему, но не мог подойти. На меня вдруг накатило сомнение: а имею ли я сам право касаться его? Мы были никто друг другу. Соседи, которые трахались, — вот то, что лучше описывало нас. Никто не говорил об отношениях или будущем, о том, что будет дальше.       Но… Он произнес мое имя только что?       — Юнги, — вытаращив глаза, сказал Чимин. — Что ты здесь делаешь?       — Ахуенное представление…       — Ты все видел, да? — вздохнул он грустно и куда-то вниз склонил голову, пока где-то в углу курилки еблан пьяно заваливался на стену.       — Тебе помочь?       — Тебе нельзя его бить, он же просто перепил.       — Это ты просто перепил, а этот еблан хочет выебать тебя.       Тащить этого пьяного обмудка было противно, даже просто касаться его было чем-то отвратительным для меня. Он только что засосал Чимина, и я мечтал скинуть его в мусорный бак по частям, но терпел ради того, чтобы не показывать такую отвратительную сторону меня Чимину. Для него я бы сделал что угодно, так что я просто сжал посильнее челюсть и наступил себе на горло. Я пытался держать язык за зубами, чтобы не спиздануть лишнего в порыве агрессии. Внутри все кипело, и я пытался молчать, чтобы потом самому не пожалеть о словах.       — Юнги, там, — запыхавшись от веса на себе, прохрипел Чимин.       — Тебя плохо слышно с хуем во рту, — еле расслышал его я, сам тратя последние силы.       — Как хуй во рту мешает тебе слышать? — сразу же парировал Чимин.       — Ладно, подъебал.       — Вон, та машина, — прикрикнул Чимин, видя подъехавшее такси.       — Он же не наблюет в машине? — первое, что произнес водитель.       — Если он наблюет, я куплю вам новую, — выстонал Чимин, кидая отключившегося еблана на задние сиденья.       — Надеюсь, он наблюет, — с сомнением согласился таксист.       Ночной Сеул был красив, но еще красивее он бы был, если бы на моем плече не было слюней Намджуна.       Из машины мы вытаскивали его под сожалеющий взгляд водителя, который надеялся на новую машину. Мы опять оставили куртки в клубе, и Чимин, еще сидя в такси, написал Тэхену, чтобы тот захватил наши вещи. Без понятия, как бы он это сделал без номерков, что нам выдали в гардеробе, но, если честно, это волновало меня в последнюю очередь.       Всю дорогу до дома Чимин был таким тихим и замкнутым, что я волновался. Я мог понять его. Друг, которому ты доверял, в какой-то момент показал совсем не дружеские чувства к тебе. Но что именно он чувствовал? Предательство? Грусть? Ярость? Недоверие? Я не мог ничего прочитать по его лицу. Он снова надел маску, и я никак не мог пробиться сквозь нее. Не мог увидеть, что он скрывает.       Заходя домой, он не проронил ни слова. Наливая себе вина, был тихим. Садясь на диван рядом, я не услышал даже его дыхания. Он казался таким маленьким, устроившись в углу, что мне стало его жаль. Я даже не злился на него за то, что он не послушал меня. Вся моя ярость сосредотачивалась на одном Намджуне, но только не на Чимине.       Я не знал, что сказать ему, как мне его успокоить или подбодрить.       Я никогда не отличался красноречием. И сейчас я жалел об этом. Единственные звуки в гостиной были от меня, малыш будто и не двигался вовсе, даже не дышал.       — Ну все, ебать, хватит тут уныние разводить, — забрал я бокал из рук Чимина и, поставив его на стол, продолжил: — Я понимаю то дерьмо, что сегодня тебе пришлось пережить, но это не повод сидеть и грустить под бокал вина ночью в пентхаусе. Пытаешься сняться в дораме вместо Тэхена или что?       — Сука, хах, — немного пришел в себя Чимин, посмеиваясь. — Ты даже не даешь устроить мне немного меланхолии, что мне с тобой делать?       — Хочу поцелуй.       — Правда? — лукаво посмотрел на меня Пак и надулся. — Я тоже хочу.       — Ну и? — немного нервничал я от ожидания. — Почему ты ничего не делаешь?       — Почему тебе бы не начать первым?       — Может, на камень-ножницы-бумага?       — Нет, давай ты первый, — хохотал Пак. — Почему ты так боишься делать что-то первым?       — А если ты не хочешь?       — Я хочу всегда, это же ты.       — Честно?       — Честно.       Делать первый шаг к нему для меня всегда было страшно. Я был не достоин его касаться, как и все другие. Я чувствовал себя собакой на привязи, яро защищавшей дом хозяина, но никогда не бывавшей в этом самом доме.       Мои руки были грязными, как и я сам. Как и все мое тело. Каждый день и каждую секунду я надеялся, что он прикоснется ко мне, но сам не смел сделать первый шаг.       Поцелуи с ним били по мне электричеством, самой настоящей молнией, если быть точным. Меня кидало под воду, мои кости ломались, кровь текла по венам в другую сторону, когда он трогал меня. Во мне бурлили эмоции и чувства, которые я никогда не испытывал, и я захлебывался в том, что он мне отдавал.       — Убери их с меня, — прошептал Чимин в мои губы. — Я только твой, правда?       — Правда, — рычал я в ответ на его стоны. — Мой.       Мой рот обрушился на его губы, которые приоткрылись для меня. Я не мог насытиться им. Он был на вкус как счастье, что я не испытывал ни разу в жизни, как тихая гавань, как любовь, о которой пишут в книгах.       — Юнги, — позвал, лежащий на моих коленях Чимин.       — Да, малыш? — поглаживая его волосы, спросил я.       — Расскажи мне что-нибудь.       — Это самая стремная просьба. О чем ты хочешь рассказ?       — Может быть, что-нибудь о тебе? — будто сам себя спрашивал Чимин. — Что-нибудь о прошлом?       — Обо мне… — задумался я. — Я без понятия, малыш, когда ты так прямо спрашиваешь, мне сложно что-нибудь придумать.       — Хорошо, — смирился Чимин. — Сколько у тебя шрамов?       — Я никогда не считал. Давай подумаем. Меня раз пять пырнули ножом, два раза резали шею при разборках, огромное количество случайных ножевых на руках и ногах, ну и глаз. Может быть, около тридцати?       — Как ты получил вообще порез на брови? — заинтересованно спросил Чимин.       — Он кинулся на меня с ножом и зацепил бровь, когда орал и махал им во все стороны. Но где сейчас он и где я? Можно догадаться, — равнодушно пожал я плечами.       — Мне нравится твой шрам на брови.       — Серьезно?       — Да, — честно кивнул Чимин. — Ты с ним очень сексуальный.       — О шрамах такого мне еще никогда не говорили. Обычно от меня шарахаются. Мне говорили, что мое лицо как у бандита.       — Это неправда, — поднялся Чимин на моих бедрах и поцеловал шрам у глаза. — Ты потрясающе выглядишь, — прошептал он мне на ухо и пошел в свою комнату, взяв меня за руку.       Чимин буквально упал в кровать, зарывшись в подушках руками. Он смотрел на меня, пока я неловко переминался и усаживался на угол.       — Ложись нормально, — сказал Чимин, после чего я поколебался пару секунд, но послушался и лег напротив него.       — Ты говорил, что у тебя не очень отношения с родителями, ты до сих пор общаешься с ними? — ложась на бок, спросил я, смотря парню в лицо.       — Они звонят только когда им нужны деньги, вот и все.       — У вас давно такие отношения?       — Я помню, что в детстве мама относилась ко мне хорошо, но я совсем не помню, когда это изменилось. Может, когда я пошел в среднюю школу? — спрашивал сам себя Пак. — Когда мне было четырнадцать или около того? Когда я начал драться в школе?       — Ты дрался в школе? Почему? — удивился я.       — Многим не нравилось, как я одевался. Не нравился мой маникюр. В принципе, ничего не нравилось. Мне рвали форму и обливали водой из-под доски, ссали на парту. Много чего было, — вспоминал Чимин. — Я пытался каждый раз противостоять этому, но ничего не помогало. И когда я пришел к родителям за помощью, когда сказал, что я бисексуал, они только избили меня. Отец бил, а мать смотрела, — сказал Чимин и каким-то пустым от воспоминаний взглядом смотрел сквозь меня.       — Это отвратительно.       — Просто так вышло. Родителей не выбирают и родственников тоже, — немного вымотано улыбнулся Чимин. — Теперь ты говори. Почему не устроил скандал, когда Намджун поцеловал меня?       — Не напоминай об этом, — огрызнулся я.       — Нет, если серьезно, почему? — не понимал Чимин.       — Почему я вообще должен это делать? — нахмурился я. — Ты ни в коем случае не виноват в пьяных откровениях своего друга.       — Ты говорил, а я не послушал, — вздохнул Пак и немного съежился от воспоминаний.       — Ты не виноват ни в чем, малыш.       — Мне нравится.       — Что? — в замешательстве спросил я.       — Как ты зовешь меня малышом, — сказал Чимин, а после смутился. — Черт, — прокашлялся он. — Может, у тебя есть какие-нибудь таланты?       — Таланты?       — Мгм, — промычал Чимин, прячась в подушках.       — Я умею играть на скрипке.       — Серьезно? — Настало время Чимина удивляться.       — Как-то раз я засмотрелся на выступление, мне дали попробовать поиграть парни на улице, и мне понравилось. Я копил год, чтобы купить б/у скрипку, все нарадоваться не мог, когда купил ее. В итоге продал через пару лет, когда приспичило. Я тогда работу потерял и ничего нормального не мог найти уже месяц.       — Ты хорошо играл?       — Ну, как? — сам себя спросил я. — Обычно я просто учил ноты песен каких-то популярных, а в остальное время просто наигрывал сам себе мотивы, которые приходили в голову. Не знаю, хорошо ли я играл или плохо. Я просто играл и все. Слушателей у меня не было, кроме собак на улице, — сказал я и зевнул.       — Кому-то пора ложиться спать, — сказал Чимин и посмотрел время на телефоне. — Уже пять часов, Юнги. Спокойной ночи. — Он подтянулся ко мне на руках и нежно поцеловал в губы. Расслабленно и не торопясь, будто смаковал меня».

***

      Просыпаться вместе с Чимином под боком было… безупречно. Юнги никогда не спал вместе с другими людьми на одной кровати, но это оказалось потрясающе. Тихое дыхание Пака, когда он спал, и его бурчание во сне.       За блэкаут-шторами, что были у него в спальне, уже давно сияло солнце. Сегодня у Чимина был выходной, и он решил поспать подольше, закутавшись с головой в одеяло, а Юнги просто любовался им и не заметил, когда уснул сам снова.       Во второй раз Юнги просыпался легче. Парень потянулся всеми конечностями, чтобы убрать сонливость, слыша, как за закрытой дверью ходил Чимин.       Спустившись вниз, он нашел кружку кофе и записку, в которой было написано: «Я работаю. Там нет ничего срочного. Если ты хочешь прийти ко мне, то приходи».       Решив принять душ с утра, Юнги зашел в свою комнату и увидел огромную коробку на кровати. Он аккуратно подошел, будто там была бомба. Раскрыв ее, он совсем не ожидал увидеть чехол для скрипки. Аккуратно взяв в руки подарок, он понял, что внутри и правда была скрипка.       Почему-то среди всего, что дарил ему Чимин, именно этот подарок ударил по нему сильнее всего. У Юнги заслезились глаза, когда он понял, что это, и выбило весь дух. Чимин слушал его. Парня, которому приходилось всю жизнь выживать, подстраиваться и выкручиваться, пачкаться — такого Юнги он слушал. Не просто давал деньги на продление аренды его подвала, не просто покупал ему одежду, кормил, ухаживал.       Он слушал.       И именно это било по нему. Чимин пытался угодить ему даже вчера, когда он в полудреме рассказывал и слушал сам. Его историю, его проблемы, его боль, его испытания. У Юнги никогда не было слушателя. Он всегда был сам по себе, одиночка по жизни. Никаких родителей, никаких друзей. Только знакомые для того, чтобы выжить. Знакомый, что мог продавать еду за полцены, а иногда просрочку за сущие воны. Знакомый, что помог с работой. Знакомый, что работал в секонд-хенде, который мог сделать скидку. Знакомый, чтобы выжить. Вот единственные люди, что были в его жизни. Никаких приятелей, никаких любовников.       И тут появился он. Тот, кто целует, слушает, дарит тепло, которым его обделили.       Осознавать это было больно. Юнги взял в руки скрипку.       Он выплескивал всю боль, все эмоции, что бурлили в нем все это время, а он даже не подозревал о них, пока не взял в руки инструмент. Выплескивал их в ноты, что затопили его комнату и весь дом. Каждая нота была как капля ливня, падающая на асфальт, накрывавшая город, его самого. Звуки, сначала неуверенные, наполнились горем и превращались в совершенную мелодию, что била куда-то в душу и рвала ее. Юнги прикрыл веки и просто отдался этим чувствам, поглощающим все на своем пути.       Закончив, он открыл уже мокрые глаза и почувствовал движение позади себя. Оглянувшись, увидел Чимина.       — Это потрясающе, Юнги, — глухим от эмоций голосом сказал тот куда-то вниз. — Я в жизни такого никогда не слышал, — прошептал Чимин, подняв такие же мокрые глаза, и посмотрел на Юнги. Он плакал вместе с ним.       — Почему ты купил мне ее? — В голосе Мина звучали хныкающие нотки.       — Когда ты говорил о скрипке, ты так улыбался, что я просто не мог не влюбиться. Трудно было не заметить, что скрипка — это лучшее, что могло случиться с моим любимым человеком.       — Неправда, — всхлипнул он.       — Что? — запереживал Чимин, у которого катились слезы по щекам.       — Лучшее, что случалось со мной, — это ты, Чимин. — С глаз Юнги градом падали слезы, и он сел на пол от переполняющих эмоций, отложив скрипку в сторону. — Спасибо.       — Ну, тише, — подошел к нему Чимин и тоже сел на пол рядом. Он обнял его так сильно, что, казалось, сломал заново ребра.       — Я люблю тебя, — прошептал Юнги, но эти слова у Чимина в голове отпечатались громким криком.       — Я тоже люблю тебя, — тихо в ответ ответил он.       Его сердце колотилось с огромной силой. Многие признавались Чимину в любви, но никогда эти слова не казались ему искренними до этого момента. Шепот Юнги глушил все лживые крики.       Всего три слова, но они сносили голову, как торнадо. Спустя столько времени он понял. Юнги не был проблемой, которая преследовала его каждый день долгое время.       Он был ее решением.