Сделка, или Идеальный вариант

      Свежий утренний ветер проникает в комнату сквозь приоткрытое окно и распахнутые шторы и бессовестно щекочет голые пятки, выглядывающие из-под одеяла. Чонгуку бы спрятаться под него и отдать ещё пару часов раннего воскресного утра безмятежному сну. А он не может.       Неизвестно, сколько времени омега лежит вот так, прижав руки к груди, и разглядывает своими большими блестящими глазами совершенно скучный и ничем не примечательный белый потолок собственной комнаты. Только вот сейчас хочется признаваться в любви и этому потолку, и каждому уголку этой комнаты, этого дома и всего мира. Хочется танцевать под ритм собственного сердца, подниматься в горы, погружаться в океаны и петь самые дурацкие песни, которые всегда вызывали только раздражение.       Чонгук улыбается собственным мыслям и прикрывает глаза, в который раз за это утро вспоминая обрывки вчерашнего вечера.       Перед глазами стоит чувственный поцелуй, который подарил ему Тэхён. Его сильные руки и крепкие объятия, его тёплые пальцы и мягкие губы, его потрясающий запах и безграничная нежность, которой он окутал омегу.       Чонгук прикладывает руку к своим губам и сильнее жмурит глаза. Он отрывается от постели, скидывает с себя одеяло и вскакивает на ноги, будто бы срочно собрался куда-то бежать, делает несколько шагов по комнате, останавливается и прижимает руку к беспокойно вздымающейся груди. Стоит так несколько секунд и, немного успокоившись, лезет обратно на кровать.       Его до сих пор настолько разрывает от эмоций, что он не может просто так валяться и смотреть в потолок. На второй половине кровати лежит пиджак альфы, который Чонгук вчера так и не вернул, случайно или специально утащив с собой в дом. Омега смотрит на него короткое мгновение и рушится на постель, зарываясь носом в грубую костюмную ткань и сильнее прижимая к себе чужую вещь, сохранившую запах альфы.       Вчера, прервав поцелуй, Тэхён крепко обнял омегу, прижимая к себе, закрывая от внешнего мира, и оставил мягкий поцелуй на лбу. Неизвестно, сколько они стояли так, медленно покачиваясь под музыку и успокаивая взволнованные сердца. Чонгук прижимался к чужой крепкой груди, находясь где-то в прострации между реальностью и выдумкой. Перед глазами плыло, сердце стучало, как сумасшедшее, не переставая, а на воспалённых недавней близостью губах всё ещё ощущались тёплые прикосновения.       Они молчали, но это молчание в те минуты казалось правильным и нужным. Как будто бы любое сказанное слово могло разрушить такой хрупкий и трепетный момент.       Следующее, что помнит Чонгук — мягкое «идём» от Тэхёна и его руку в своей руке. Пальцы не расцепились, даже когда они уже ехали в машине. Чонгук стеснялся смотреть на альфу, прогоняя с глаз ползущие от переизбытка эмоций слёзы, но всем нутром чувствовал лёгкое утешение, которое излучал сам Тэхён.       Уже у дома омеги альфа подарил ему такой же нежный, как и всё это воспоминание, поцелуй в щёку, сопровождающийся тихим «спокойной ночи». А дальше всё, как говорится, словно в тумане. Тройная эмоциональная бомба, которую получил Чонгук прошлым вечером, забрала у него все силы.       Теперь же он ворочался в своей постели, заново переживая каждый микроинфаркт от очевидной и такой, чёрт возьми, яркой влюблённости, обрушившейся на него, и поглядывал на часы. Он с трудом отдёргивал себя от того, чтобы срочно писать или звонить альфе, тем более в 7:00 утра, и, как какой-то маньяк, водил носом по ткани чужого пиджака, глупо улыбаясь.       В голове было столько вопросов, разных мыслей и даже лёгких страхов, но ни один из них не отталкивал омегу. Он лишь хотел скорее увидеть Тэхёна вновь, хоть и понимал, что при первой же встрече, вероятно, не сможет даже поднять глаз от смущения. Кончики ушей сладко покалывало, а хвост вообще жил своей жизнью, не подчиняясь сигналам мозга.       А ведь если бы не Тэхён, Чонгук бы сейчас страдал и грустил, вспоминая ту не самую приятную часть прошлого вечера. О ней омега старался не думать. Всё ещё не хотел верить и разочаровываться. Не хотел принимать ту реальность, в которой самые близкие люди могут так с ним поступить. Но как бы ни хотел, он всё равно вспоминал лица родителей, гадкие фразы, брошенные Кан Дасоль, грязные прикосновения Дону и его ужасный запах.       В голову шли просьбы Тэхёна о том, чтобы омега не делал поспешных выводов и поговорил с родителями, как только будет готов. Чонгук хоть и не был готов, но поговорить желал, стремясь как можно скорее закрыть эту тему и хотя бы для себя поставить точку в этой ситуации.       Будто следуя его мыслям, в дверь комнаты внезапно тихо постучали. Чонгук напрягся, навострил уши и постарался принюхаться, хоть после такой дозы запаха Тэхёна сделать это оказалось не так-то просто.       Омега не стал отвечать на стук, наблюдая за ручкой двери, которая медленно опустилась, издавая характерный щелчок, и дверь также медленно начала открываться. Через пару секунд в проёме показалась взлохмаченная голова папы. Он выглядел невыспавшимся и, мягко сказать, помятым. Под глазами залегли тени, лицо было неестественно бледным, уши безжизненно прижались к голове.       — Ох, ты не спишь? — прохрипел Чахун, заметив, что сын за ним наблюдает.       — Как видишь. — Чонгук нахмурился и сложил руки на груди, закрываясь и принимая оборонительную позицию.       — Можно с тобой поговорить, Гук-и?       Сердце омеги сжалось от того, каким уставшим и измотанным был папа, поэтому он коротко кивнул, дав разрешение войти внутрь.       Чахун вздохнул, аккуратно прикрывая за собой дверь, и медленными шагами подошёл к кровати сына, присаживаясь на край. Он ещё раз выдохнул, плотно сжал губы и разгладил пальцами складку, залёгшую меж бровей. Некоторое время в комнате царило молчание. Чонгук наблюдал за напряжённым и пустым взглядом отца и больше всего боялся, что тот скажет сейчас что-нибудь ужасное.       — Чонгук-и, вокруг нас много бесчувственных и завистливых людей, которые всеми силами желают откусить кусок от того благополучия, которое мы для себя создали, — начинает Чахун, а омега замирает. — Но я хочу, чтобы ты запомнил раз и навсегда: мы никогда бы не поступили так с тобой и никогда не собирались, хоть в некоторых семьях нашего круга это вполне нормальная практика…       — Тогда что все это было? — перебивает Чонгук. — Зачем все эти ужины и встречи? Зачем это глупое и очевидное сватовство от мамы? И почему и Дасоль, и Дону в один голос заявили, что я «принадлежу им»? Что-то не сходится, тебе не кажется? — В попытках справиться с накатывающей обидой и истерикой омега тянется к пиджаку Тэхёна, который всё ещё лежит рядом, и складывает его к себе на колени. Так спокойнее.       — Ты же понимаешь, что изначально всё было совсем по-другому. Мы толком не знали Дону. Да, с его родителями часто сотрудничали по работе, иногда неформально, но всё было нормально, и мы подумали…       — Подумали, что неплохо было бы и сыночка замуж отдать, и бизнес наладить, да? — снова перебил омега и сразу замолчал под строгим взглядом отца.       — Нет, мы подумали, что, возможно, это неплохой вариант. Что вам стоило бы пообщаться, если уж Каны всё равно приехали бы на наш форум. И заметь, мы предупредили тебя заранее. Не ставили тебя в неловкое положение. И, в конце концов, мы же не знали, что у тебя есть Тэхён! — Уши Чахуна навострились, отлипая от головы, а хвост забавно дёрнулся. — Если бы ты сказал нам раньше…       — Да какая разница, пап. Мама всё равно продолжала бы стоять на своём и петь дифирамбы этому говнюку. Как ты заметил, наличие у меня альфы её не остановило, — фыркнул Чонгук, слегка смущаясь того, что назвал Тэхёна своим альфой. После всего, что произошло, эта фраза заиграла в совсем других тонах.       — То другое. Если бы не ваше с мамой бесконечное кошачье соперничество и дурной характер, всё могло бы выглядеть иначе. Ты же понимаешь, что ситуацию усугубило то, что вы оба пошли на принцип.       — Хочешь сказать, если бы я пообщался с Дону и заявил, что он мне не нравится, то она бы с лёгкостью это приняла? У неё же цель жизни — свести меня с альфой-пантерой. — Чонгук на секунду замолчал, задумчиво перебирая шерсть на своём хвосте. — И я всё ещё помню слова Дасоль, что вы продали меня им!       — Чонгук, я же уже сказал, что ничего такого не было и быть не могло! Думаю, ясно, что Дасоль хотела отвлечь внимание от мерзкой выходки Дону. Так подло, но у неё получилось. — Чахун остановился взглядом на беспокойных руках сына и протянул свою, чтобы в успокоительном жесте сжать чужую ладонь.       — Она сказала, что вы разоритесь, если мы с Дону не будем вместе…       — Нет, милый. — Чахун по-доброму усмехнулся, и Чонгуку стало легче от того, что он увидел чужую улыбку. — Ты не очень любишь все эти бизнес-подробности, но мы с мамой никогда не раскрываем своим партнёрам данные о материальном состоянии компании. Да, у них был договор на большую долю акций нашей дочерней фирмы, которая под угрозой разорения. Если бы они взялись за это дело, мы смогли бы стабилизироваться на рынке, если нет, то понесли бы довольно серьёзные убытки. Но это не нанесло бы сильного ущерба другим нашим подразделениям. Да, в этой сфере есть некоторые проблемы, которые было бы очень просто решить, заключив договор именно с Канами. Так уж получилось, что они охотно шли на контакт, потому что изначально не раз намекнули на то, что неплохо было бы познакомить детей. — На этом моменте Чахун сам поморщился. – Признаюсь, изначально и мне показалось, что это могло бы быть хорошим вариантом. Дону мы тогда видели лишь пару раз и лично не общались. Показалось, что познакомить тебя с парнем из хорошей семьи не такая уж и плохая идея. Но мы не делали это приоритетом, Чонгук-и, пойми. Дасоль не могла этого знать, поэтому применила умелую манипуляцию.       — Значит, вы не договаривались ни о какой свадьбе? — Чонгук с надеждой уставился на папу, по-детски хлопая влажными глазами.       — Ну конечно, нет, — ласково ответил Чахун и потянулся к уху сына, коротко почесав. — Поговоришь с мамой?       Чонгук напрягся, посмотрев на приоткрытую дверь. Смогут ли они выстроить дипломатический диалог с мамой? Что она вообще скажет? Стоит ли опять обсуждать всё то, что и так доставило немало боли и проблем?       Омега подумал над этим и кивнул, вздохнув.       Чахун ободряюще улыбнулся, оставил поцелуй на лбу сына и встал с кровати, направившись к двери.       — И ещё. — Он вдруг остановился развернувшись. — Маме понадобится немного больше времени, чтобы принять твоего Тэхёна. — Чахун улыбнулся, заметив, как сын отвёл взгляд, покраснев, — но я сделаю всё возможное, чтобы этому посодействовать.       Альфа подмигнул Чонгуку и скрылся за дверью, чтобы не смущать его ещё больше. Прийти в себя, переварить всё то, что было сказано отцом и настроиться на разговор с мамой, омега не успел. В следующую секунду она уже тихо постучала в дверь и, не дожидаясь разрешения, вошла.       — Чонгук-и, можно к тебе?       Чон Юджин выглядела ещё хуже, чем Чахун. На ней было то платье, в котором она была на вчерашнем вечере. Растрёпанная причёска лишь отдалённо напоминала ту, над которой вчера днём несколько часов усердно трудились стилисты. Под глазами женщины, как тяжёлые воспоминания, остался размазанный слезами и, очевидно, бессонной ночью макияж. Лицо её было непривычно бледным, уши также безжизненно прижались к голове, и даже привычный лавандовый аромат омеги отдавал грубой кислинкой.       Чонгуку показалось, что такой маму он не видел никогда. От молодой, невероятно красивой и уверенной в себе женщины с острым характером не осталось и следа.       Юджин смотрела на сына большими блестящими глазами, с которых в любую секунду готовы были сорваться слезинки. Она преодолела расстояние от двери до кровати быстро и почти упала на неё, хватая сына за руки.       — Чонгук-и, прости меня! Прости меня, пожалуйста, сынок. — Женщина заплакала сразу, как только сжала холодные пальцы сына в своих ладонях. Её голос был слегка охрипшим, и, увидев лицо матери ближе, Чонгук только убедился в том, что женщина этой ночью не сомкнула глаз.       Сердце закололо. Какими бы ни были их отношения в последнее время, Чонгук не мог спокойно смотреть на такую маму. Её слёзы показались слишком горькими, и омега не заметил, как с его ресниц тоже сорвалась пара горьких капель. Он не был бесчувственным, но понимал, что только тот разговор, который случится у них сейчас, сможет решить конфликт мировоззрений между ними раз и навсегда. Иначе в нём просто не будет смысла.       — За что ты просишь прощения, мама? — шёпотом спросил Чонгук, сглатывая слёзы и стараясь не отдать себя рвущимся наружу рыданиям.       — Это я… я виновата… — всхлипнула Юджин, смотря в глаза сына, и прикоснулась к его ладони сухими губами, оставляя короткий поцелуй. — Это я сказала Дасоль и Дону, что ты пошёл на ту террасу один. Я предложила ему с тобой поговорить, это я виновата… — Омега не переставала плакать, а Чонгук сильно зажмурился, мотая головой. Первые слёзы на щеках не успели высохнуть, а за ними уже бежали другие.       Чонгук не знал, что сказать. Юджин продолжала держать его за руки, неестественно согнувшись над кроватью в своём платье с твёрдым корсетом.       — Я не думала, что он может поступить так с тобой… Что сделает такое. Скажи, он сильно навредил тебе, он сделал тебе больно? — Женщина вскинулась и посмотрела на сына красными от слёз глазами, взволнованно ища ответа.       Чонгук мотнул головой, стирая слёзы с щёк, и прохрипел:       — Не успел.       Юджин снова заплакала, прижимаясь лбом к рукам сына, шепча очередное «прости». Несколько минут они сидели вот так, в тишине, разбавленной плачем и всхлипами обоих.       Чонгук поверил в мамину искренность. Возможно, именно то, что она стала одной из причин того, что её сыну причинили вред, открыло, наконец, ей глаза. Такое глубокое материнское раскаяние поселилось в её взгляде, что не поверить было невозможно. Она хотела всё исправить. Вот только не все вопросы Чонгука были озвучены.       — А договор, о котором говорила Дасоль? — Омега начал успокаиваться и промокнул глаза рукавом пижамы.       Юджин активно замотала головой и распрямилась, повторяя за сыном и стирая собственные слёзы руками. Она глубоко вдохнула и посмотрела на сына.       — Не было никакого договора, Чонгук-и. Я бы никогда…       — Тогда зачем всё это было, мама? М? Зачем весь этот спектакль? Зачем ты скакала перед ними, как аниматор перед детьми, хотя прекрасно видела, какие они двуличные и мерзкие? Зачем?       — Чонгук-и… — Юджин заломила брови и тяжело вздохнула. — Я просто… Я хотела, чтоб ты ни в чём не нуждался, чтобы с тобой рядом был надёжный человек, чтобы ты был счастлив… — Омега грустно усмехнулась. — Хотя правильно сказал твой Тэхён. Следуя за своей моральной моделью счастья, я пыталась удовлетворить только себя, делая тебя несчастным. И разрушала более важную кровную связь — связь матери и сына. — На этих словах Юджин вздрогнула и стёрла очередную порцию слёз с нижних век.       Чонгук затаил дыхание.       — Тэхён сказал? — переспросил он, удивляясь.       — Да. Вчера, когда мы смотрели записи с камер видеонаблюдения. Отчитал меня. — Юджин истерично хихикнула.       Чонгук прикрыл глаза, пытаясь справиться с эмоциями. Оказывается, вчера Тэхён ещё и поставил на место его безумную мать. Омеге даже стало смешно. Если вспомнить, каким серьёзным командиром бывает Тэхён, то это даже не удивительно, что и его маму ему хоть и на какое-то время, но удалось поставить на место. Нет, всё-таки удивительно.       — Знаешь, я ведь только вчера поняла, что сама была на твоём месте, — прохрипела Юджин, откашлявшись, и встретила вопросительный взгляд сына. — Мои родители ведь тоже заявили, что хотят свести меня с одним альфой-пантерой. Я психовала ужасно. Еще похлеще, чем ты. Протестовала. Даже из дома сбежала на два дня. — Женщина усмехается. — А потом, на юбилее отца, нас всё-таки познакомили с твоим папой. Он был таким галантным и обходительным. Высокий, с красивым хвостом. У него были такие длинные волосы, что он мог собирать их в хвостик на затылке. Конечно, я не смогла устоять. — Юджин смеется, а Чонгук подхватывает её улыбку.       — Мы стали общаться и… Всё было так прекрасно, я была настолько счастлива. Казалось, по-другому и быть не могло. Это была самая лучшая судьба, которую я могла избрать для себя. Твой папа сразу дал понять, что никакие договоры и контракты его не интересуют. Признавался в любви, и это было взаимно. А ведь бывало и по-другому, Чонгук-и. — Юджин на какое-то время замолкает. — Знаешь, сколько раз в своё время я укололась, начиная отношения с альфами других видов или социальных статусов, думая, что это любовь… Я лишь хотела уберечь тебя от этого. Думала, если повезло мне, то повезёт и моему сыну. Не думала о том, что у тебя должна быть своя история…       Чонгук молчит. Он всегда знал, что родители его создали семью только по любви. Но никогда не думал, что и за этой историей может стоять что-то, что как-то могло ограничивать свободу и волю кого-то из них. Удивило и то, что мама пробовала строить отношения с альфами-представителями другого вида. Об этом Чонгук никогда не слышал. Знал от бабушки лишь то, что до встречи с Чахуном кто-то очень ранил мамино сердце так сильно, что она на долгое время забросила игру на фортепиано, сильно похудела, и остались с тех времен лишь страницы из личного дневника, исписанные грустными стихами.       — Время сейчас другое, и общество тоже совсем другое, мама. — Чонгук опять шмыгает носом. Кажется, они наплакали уже столько, сколько хватило бы, чтобы полить этими слезами весь их сад. — Ты и сама убедилась, что ни вид, ни социальный статус не делают человека хорошим или плохим. Смотреть нужно на поступки. Я хочу быть счастлив с тем, кого я буду любить так же, как ты любишь папу. С тем, кто ответит мне тем же. И мне совершенно неважно, кем окажется этот человек.       Юджин несколько раз кивает, смотря на сына большими блестящими глазами, и снова берёт его за руки.       — Прости меня, Гук-и.       Чонгук тяжело вздыхает и смотрит в окно, сжимая вспотевшие ладони матери в своих руках.       — Я готов простить тебя при условии. — Он смотрит в глаза Юджин и хмурится. — Ты больше никогда не будешь вмешиваться в мою личную жизнь, пока я сам об этом не попрошу. Больше никогда не будешь транслировать своё желание выдать меня замуж за пантеру. Можешь думать об этом, мечтать, разговаривать об этом с психологом, но какого бы вида ни был мой избранник, ты никак не будешь противостоять этому. Даже словесно. Я понимаю, что не так-то просто изменить мировоззрение и расстаться с принципами, с которыми ты жила всю жизнь. Но я не хочу больше ничего об этом знать и слышать. Устраивает?       Юджин часто кивает, снова ударяясь в слёзы и в тысячный раз извиняясь, и тянется к сыну, заключая его в объятия.       — Я люблю тебя, сынок…       Чонгук выдыхает, словно сбросив с плеч тяжёлый груз, и отвечает на чужие объятия, положив голову на плечо мамы, которая всё ещё тихонько дрожала.       — И я люблю тебя, мам… Хоть иногда это просто невозможно.       Юджин усмехнулась и отстранилась от сына, виновато потирая покрасневший нос.       — Последний вопрос, — вспоминает Чонгук и машинально смотрит на загоревшийся от пришедшего уведомления экран телефона. Значок мессенджера сообщает о том, что кто-то написал. Омега чувствует, как в животе волнительно завязывается узел, а в горле пересыхает. Он моргает пару раз и старается вернуть себя к теме разговора и Юджин, которая напряжённо ждёт вопроса. Чонгук прокашливается. — Что с Канами?       — Папа тебе не сказал? — удивляется женщина, а Чонгука настораживает то, что она отвечает вопросом на вопрос. Он коротко мотает головой.       — Завтра мы проведём ряд формальных юридических операций, и все наши связи с ними будут разорваны. Уже сегодня вечером у нас переговоры с новыми партнёрами. Помнишь, господа Мин из Кванджу? Они были в гольф-клубе. — Чонгук кивает, вспоминая милую семейную пару. — Что касается Дону, записи с камер видеонаблюдения передали в полицию, а после осмотра врачами скорой помощи почти стопроцентно подтвердилось, что он был под воздействием психотропных веществ. Дасоль пыталась возражать, угрожала адвокатом, но Бэкхён удивил. Приструнил и жену, и сына. Сказал, что все виновные получат своё наказание.       Ещё один неожиданный поворот. Немногословный и подозрительный Кан Бэкхён, который казался классическим подкаблучником, ничего не решающим в этой семье, тоже оказался способным на мужской поступок. События разворачивались словно в настоящем сериале. Ещё немного, и у Чонгука от всего этого стресса отвалился бы хвост. Обдумав слова мамы, он удовлетворённо кивнул, облегчённо выдохнув. Радовало то, что с семейством Кан он больше не будет иметь никаких контактов и связей.       — Хорошо, — кивает Чонгук.       Мама снова потянулась за объятием и положила одну руку на хвост сына, поглаживая его. Омеге вспомнились трепетные моменты детства, когда мама делала так же, если он грустил или болел. С тех пор многое изменилось, а такие моменты были большой редкостью для них обоих.        — У вас так подозрительно тихо, что я даже испугался, — послышался голос Чахуна со стороны входа в комнату.       Юджин отстранилась и посмотрела на мужа, подходящего к кровати. Альфа сел рядом, приобнимая жену и сына, и устало вздохнул.       — Что же вы делаете со мной, мои любимые кошки? Никаких нервов с вами не останется, — запричитал он, прижимая Чонгука и Юджин к себе. Те обняли мужчину, одинаково прижимаясь к его плечам, и синхронно всхлипнули.       Наконец-то в каждом из них поселилось спокойствие. Общий запах семьи пантер заполнил комнату, из него постепенно исчезли горечь и кислота. Аромат был лёгким и тёплым. Лаванда Юджин и белый чай Чонгука смешались с древесно-мускусным ароматом Чахуна, создавая невероятно комфортную композицию.       Они сидели так некоторое время, и Чонгуку опять захотелось плакать. От счастья за то, что всё наконец разрешилось. От страха за то, что это счастье может стать временным. Вся надежда была лишь на маму. Ведь они тоже заключили своего рода сделку, а цена ей — их семья.       Родители покинули комнату ещё через некоторое время, обещая Чонгуку умыться и поспать до предстоящей вечерней встречи с пумами. Как только дверь за ними закрылась, омега схватил свой телефон и трясущимися руками разблокировал его, смотря на пришедшее уведомление.       Увидев его, Чонгук расплылся в улыбке и рухнул на кровать, дёргая ногами и тоненько пища.       В непрочитанных сообщениях висело «Доброе утро :3» от Тэхёна.