Любовь после тебя

Отпускаю! И слёзы высыхают на ресницах. Ну, как же синие звезды нам с тобой могли присниться?

Горло невыносимо саднит от едкого дыма. Непривычный вкус табака обжигает ноздри и проникает в глаза, заставляя Юнги жмуриться и кашлять. Но он упорно делает вторую затяжку, роняя тлеющий пепел на стол и растирает его пальцем. На кухне темно, и даже свет уличного фонаря не проникает сквозь закрытые жалюзи. В этой тишине слышны лишь воспоминания, которые давят на виски, отдаваясь лёгкой пульсацией боли. Он закрывает глаза. — Я рад, что ты пришёл, — Юнги обнимает омегу за талию и целует в щёку, — прекрасно выглядишь, — отодвигает стул, указывая рукой, — присаживайся. — Спасибо, — молодой парень лишь кивает и садится, убирая небольшой рюкзак на соседний стул. — Я сделал выбор на свой вкус, надеюсь, ты не против, — смущённо улыбается альфа, — ты же пьёшь вино? — Да, спасибо, Юнги-щи, — тихо отвечают. — Прошу, — нежно обхватив чужую руку, шепчет он, — просто Юнги, ладно? Всё-таки это наше первое свидание, я хочу оставить все формальности. — Как скажешь, — робко улыбается омега, убирая свою руку под стол и натягивая рукава свитера, — мне немного неудобно. Я смущаюсь, — стыдливо признаётся и опускает голову, не показывая порозовевшие щёки. — Я тоже, — посмеивается Юнги, — думаю, нужно немного выпить, — открыв бутылку, наполняет бокалы. — Точно, — кивает омега и улыбается, всё же осмеливаясь поднять голову. Принимает напиток и смотрит в глаза, — тогда… за наше первое свидание? Юнги тушит сигарету в бокале с водой и улыбается, откидываясь спиной на стену. Первое свидание. Ханыль тогда напился в стельку, и им пришлось ехать домой буквально через двадцать пять минут. Они тогда так и не дождались горячего. Вместо прогулки альфа всю ночь выхаживал омегу, и на утро тот обещал больше никогда не пить и устроил им ещё одно свидание прямо в постели с кучей вредной еды. Это было незабываемо. Он снова закрывает глаза. — Прости, я опоздал, — присаживаясь за стол, Ханыль тут же берёт палочки и начинает есть, — я жуть какой голодный. — Ничего, всё нормально, — Юнги кусает губу, наблюдая за омегой с ласковой улыбкой, — я кое-что приготовил для тебя, — он достаёт небольшую коробочку и ставит ее рядом с удивлённым парнем, — открой. — Юнги, что это? — хмурится омега, но открывает подарок. Он переводит взгляд на альфу и снова на коробочку, — браслет? Мне? В честь чего? — достаёт украшение и рассматривает. — Сегодня полгода как мы вместе, — Юнги берёт подарок и надевает на тонкое запястье, — тебе идёт. — Прости, я ничего не приготовил для тебя, — поджимает губы Ханыль, — я забыл. — Ничего страшного. Главное, что ты со мной. Он заваривает крепкий кофе и делает глоток, тут же морщась от ужасного горького вкуса. Сахара дома нет. Это была их первая маленькая годовщина, про которую Ханыль забыл. Но Юнги не обижался, он знал, что его омега никогда не дружил с цифрами. Для него это был особенный день… Их первый раз. — Боже, ты так прекрасен, Ханыль, — Юнги держит омегу за талию плавно толкаясь в него и наклоняясь к губам целует, — всё хорошо? Не больно? — Нет, продолжай, пожалуйста… — стонет омега, впиваясь ногтями в спину альфы. — Я тебя люблю. Юнги не часто слышал взаимность на эти слова, точнее лишь один раз. На его день рождения, когда Ханыль говорил тост. Тогда они были вместе уже полтора года. Ему кажется, было не важно. Потому что его любви хватало для них двоих, как он думал… — Да мне плевать на это! Я не хочу торопиться! — кричит Ханыль. — Но там удобнее будет добираться тебе до учёбы, милый, — Юнги подходит к омеге, но его отталкивают. — Я никуда не поеду! Я не хочу съезжать! Нам ещё рано! — Я хочу быть с тобой постоянно, разве ты нет? — Нет! — холодно бросает в ответ и, развернувшись, уходит. Рано? Они вместе уже почти два года… Они часто ругались. Иногда на серьёзные темы, иногда из-за мелочей, но это было нормой. Каждая пара ссорится, потом мирится. Но их ссоры становились с каждым днём всё острее и масштабнее… —Ты не позавтракаешь со мной? — Юнги ставит на стол две тарелки с кашей, пока Ханыль, стоя перед зеркалом, расчёсывает волосы. — Я сказал, что опаздываю, почему ты никогда меня не слушаешь? — Давай я подвезу тебя? — подойдя к омеге и обняв поперёк живота, целует в щёку, — не злись. — Ладно, прости, — смягчается Ханыль, — сегодня трудный день. Я весь на нервах. Он разворачивается и, обнимая альфу, целует в губы. — Вечером сходим куда-нибудь, ладно? Я угощаю. — Вечером у меня работа, я не могу, милый. — Мне надоела твоя работа! — раздражённо выкрикивает Ханыль, отталкивая Юнги, — вот и живи с ней! — он хватает рюкзак и выходит из квартиры, хлопнув дверью. —Я же ради нас стараюсь… Юнги потирает лицо ладонями и зачёсывает волосы. Он старался ради них. Ради Ханыля, чтобы оплатить ему учёбу, часто брал работу сутками, почти не спал. На сон едва ли хватало времени, но он держался. Ради любимого. Ради его улыбки и счастья. В какой-то момент эти ссоры стали надоедать… — Сядь, мы должны поговорить, — требует альфа. — Я занят, — сухо отвечает Ханыль и снова собирается уйти, но его хватают за руку и толкают на диван. — Ты не выйдешь отсюда, пока мы не поговорим! В чём дело? — Юнги садится рядом. — О чём ты? — Мы почти не видимся. Не общаемся, мы даже не спим вместе. Что происходит? — У меня много дел! У меня учёба, Юнги! — нервно отзывается омега, — я устаю. — Я тоже устаю, блять! — взрывается и встаёт на ноги, нервно расхаживая по комнате, — я тоже устал, я тоже работаю! А ещё готовлю и слежу за домом. Жду тебя до позднего вечера, где ты шляешься?! С кем? — Ты меня обвиняешь в чём-то?! — возмущённо кричит Ханыль, подходя к альфе. — У меня нет другого объяснения! А ты молчишь! Я устал думать о том, что происходит между нами! Ты отдаляешься! — У меня учёба! — вновь повторяет. — Где ты был вчера вечером?! — Я ходил в кафе с друзьями, мы немного посидели, отмечали экзамены, и всё… — Тогда почему не сказал?! Ханыль молчит. — Что с нами происходит? — сокрушённо шепчет Юнги. — Я не знаю… Но Ханыль знал, и Юнги чувствовал. Он чувствовал холод одиночества, несмотря на то, что у него был любимый человек. Юнги любил, он так сильно любил, что не замечал ничего. Или не хотел замечать? Он прощал. Снова и снова. Прощал истерики. Прощал забытые годовщины. Первую, вторую, на третью омега просто не пришёл. Юнги только в этот момент осознал, что только его любви не хватает… Ему мало, пока однажды не узнал.... — Ну, что? — обеспокоенно интересуется, придерживая омегу за локоть, и сажает на кровать. — Две, — тихо произносит Ханыль, протягивая тест и закрыв лицо руками, плачет. — Боже мой… — неверяще шепчет, — у нас будет малыш? — он радостно улыбается и обнимает омегу, тот прижимается и мотает головой. — Как так получилось? Я же следил, я же… принимал таблетки. — Эй, милый, — он приподнимает его голову за подбородок, — разве это не прекрасно? Мы будем родителями. — Я не хочу. Я не готов, Юнги! Какие родители? У меня учёба, у тебя работа… Мы не справимся. Мы не готовы, нет. Но Юнги смог убедить его. Смог доказать, что они справятся. Ханыль принял, он долго сопротивлялся, но привык и поверил альфе. Поверил, что они справятся, пока в один момент… — Я не хочу рожать. Я не хочу его, — рыдает Ханыль, — пока не поздно, я хочу сделать аборт. — Я не позволю! Ты понял меня? Не позволю убить его! Это наш ребёнок, как ты можешь такое говорить?! Юнги обнимает омегу и сцеловывает горькие слёзы. — Милый, я буду рядом. Я же с тобой, не бойся. Я обещаю, всё будет хорошо. —Ты никогда не слушаешь меня! — кричит он, ударяя альфу по лицу, тот стискивает зубы. Терпит. Понимает. Это все гормоны и стресс. Он обязан терпеть и принимать всё это: — Я не хочу его! Не хочу! — Успокойся, я прошу тебя. Это же наш ребёнок, ну чего ты так боишься? —Того, что мы не справимся! Почему ты такой глупый? Я не хочу, — шипит сквозь сжатые зубы, — я не хочу, почему ты не понимаешь? — он смотрит исподлобья и даже нежный, наполненный любовью взгляд напротив не может смягчить его слов: — И ты тоже. Ты мне не нужен. — Я обещаю, что справимся, — словно не слыша болезненных уколов от ядовитых слов, повторяет Юнги. — Верь мне. — Он обнимает омегу и целует, крепко прижимая к себе. — Я вас никогда не оставлю. — Мне так плохо, Юнги… — У нас всё будет хорошо. Я тебя люблю. Очень тебя люблю, Ханыль. Он мог убить их ребёнка. Ханыль мог прекратить это всё, но Юнги не позволял. Он угрожал родителями, зная, что те рады внуку, что безумно ждут и что они будут на стороне альфы. Он давил. Он шёл на крайние меры, только чтобы оставить малыша. Только чтобы их частичку любви никто не смог отобрать. Омега сдавался. Ненавидел. Юнги понимал, чувствовал. Жил с этим. Он любил. Продолжал любить и верить, что это лишь стресс, что вскоре всё закончится. Они станут семьёй. Ханыль принял предложение руки и сердца ближе к восьмому месяцу. Он успокоился. Ему даже нравилось своё положение. Он привык. Они стали семьёй и ждали своё маленькое чудо. Ханыль старался быть идеальным для Юнги, старался любить его в ответ, старался даже полюбить того, кто был внутри него. Ту маленькую жизнь, которую он не хотел. Ханыль смирился. Тот день Юнги не забудет никогда. В тот день он умер вместе с ним. Врач, вышедший из палаты, лишь молча смотрел на альфу и родителей омеги. Он мотал головой и опускал взгляд, когда стены больницы сотряслись от крика папы Ханыля. В тот день Юнги остался один, с младенцем на руках и огромнейшей дырой в сердце. «Из-за тебя умер наш сын! Ты убил его! Ты и твой сын убили его!» Юнги зажмуривается, позволяя слезам скатываться по щекам и всхлипывает, поднимая голову к потолку. Эти воспоминания никогда не оставляют его. Никогда не дадут спокойно жить и не избавят от чувства вины. Он лишь хотел семью, потому что любил. Безумно любил своего омегу… и не замечал ничего вокруг. Не слышал его, словно не хотел этого. Радость о малыше настолько выбила его из колеи, что всё казалось пустяковым, любая проблема стала для него мизерной. Он был уверен, что все решит. Он был уверен, что они справятся. Он обещал, что будет рядом. За воспоминаниями он даже не слышит, как на кухню кто-то заходит. — Юнги, напугал! — шепчет Дохён, и включает свет. Альфа быстро стирает слёзы и утыкается в кружку с кофе. — Ты чего не спишь так рано? — Не хочется, — тихо отвечает. Дохён хмурится, когда замечает плавающие окурки в стакане с водой, смотрит на альфу, замечая опухшие красные глаза, и растерянно моргает. — Что случилось, сынок? — садится рядом. Юнги смотрит на омегу, чувствуя, как в глазах дрожат слёзы, и не сдерживается, начиная плакать. Дохён обнимает его, когда тот наклоняется и утешительно гладит по волосам. — Юнги-я, милый мой мальчик, что стряслось? С Чимни что-то? — Я потеряю его, — всхлипывает он хватаясь за свитер омеги, — я не переживу этого ещё раз. — Да что такое? — испуганно шепчет, продолжая обнимать, гладить и целовать альфу, — у меня сейчас сердце остановится, Юнги! Где Чимни, что с ним? — Нет, — мотает головой, — Я потерял Чимина. — Что произошло? Но в ответ молчат. Юнги лишь сильнее прижимается к родному человеку, стараясь избавиться от неподъёмного груза боли, что вновь ожила внутри и не даёт свободно дышать. — Он хочет ребёнка. Дохён улыбается. Он почти всё знает о прошлом Чимина: тот ему рассказывал, совершенно не смущаясь, потому что никогда не стыдился своих истинных желаний, и это очень трогало старшего омегу. Нравилось, что Чимин честен не только с самим собой, но и с теми, кто его окружает. Он располагает к себе и доверяет сам, так легко и просто, словно не знает, что такое предательство. Дохён не удивлён. Чимин грезит о малыше. Быть родителем — это его призвание, это его смысл жизни. Он убеждён, что младший омега станет замечательным отцом. Наблюдая за их отношениями с Чимни, он ясно видит, что Чимин искренен в своих желаниях и мечтах. И если у них с Юнги будет ребёнок, это сделает Дохёна невероятно счастливым. Он всегда хотел счастья для Юнги в виде хорошего любящего человека рядом и детей. — Какая прелесть. Так в чём же дело, милый мой? — стирает слёзы со щёк альфы. — Я потеряю его, как потерял Ханыля… Вот в чём дело. Дохён знал, что это снова когда-то напомнит о себе и не даст Юнги продолжать спокойно жить дальше. В момент, когда альфа представил ему Чимина, с души омеги оборвался груз из-за переживаний о Юнги. Его молитвы были услышаны, и Дохён был рад, что тот наконец-то обрёл свое счастье и прошлая боль прошла. Но он ошибался… Такое нельзя так просто забыть. То, что пришлось пережить Юнги, так просто не отпускает. — Чимин беременный? — Нет, — мотает головой альфа, — он… Он сказал, что хочет ребёнка от меня, а я… Он больше не вернётся ко мне. Я всё испортил. Я так испугался… — Что ты сказал ему, Юнги-я? — ласково шепчет омега, стараясь успокоить. — Что я не готов. — А это так? Ты не готов к ещё одному ребёнку? Ты не хочешь? — Нет. Боже. Всё не так, — стирая слёзы со щёк и глядя в глаза Дохёна, шепчет Юнги. — Но ты же был готов к Чимни? — Да, — кивает, — я любил Ханыля и хотел стать отцом. — А Чимина? Ты его любишь? — Очень. Сильнее всего на свете люблю его, но я не готов… — он зажмуривается и делает глубокий вдох, — не готов потерять его… — Почему ты думаешь, что потеряешь его? — Потому что я знаю это. Я виновен в смерти Ханыля, его родители считают меня и моего сына убийцей, и… я просто не переживу, если это всё повторится. Я не готов так рисковать. Дохён тяжело вздыхает. — Но ведь Чимин не Ханыль, — в ответ шепчут тихое «я знаю», — ты же понимаешь, что глупо думать так о каждом? — Да, я понимаю это головой, но вот здесь, — сжимает футболку в области груди, — нет… Я больше не смогу ему сказать, что всё будет хорошо. Не смогу обещать этого, потому что когда-то уже сказал это и не сдержал сло́ва… Я не могу его поддержать, я даже рядом быть не смогу, когда он рожать будет. — Тогда скажи ему об этом. — Он не захочет слушать. — Брось ты, — отмахивается Дохён, — все мы так психуем, уходим и просим не трогать нас, а на самом деле нуждаемся в утешении и объяснении. Вы сядьте, спокойно все обсудите. Скажи ему, что ты хочешь с ним семью, ты же хочешь? — в ответ кивают, — расскажи ему, почему ты не готов. Поделись своими страхами. Может, в этот раз именно ты нуждаешься в тех самых словах? — Думаешь, он захочет слушать меня? — Чимин умный молодой человек. Он серьёзно относится к тебе, раз говорит, что хочет ребёнка. Это очень серьёзное заявление, Юнги. Не от каждого рожать хотят. — Чимни его так любит… — шепчет Юнги. — Как и Чимин его. Ты видел их? Ты видел, как мальчишка счастлив с ним? — Да, — улыбается альфа сквозь слёзы, — он без ума от него. — Не лишай их друг друга, а себя — спасения. Ни ты, ни Чимни не виноваты в смерти Ханыля, так сложилась его судьба… — Если бы я не давил на него, если бы не настаивал… — прикрывая глаза, мотает головой. — Я понимаю, что больно. Потерять любимого — это адская боль, которая всегда будет внутри тебя, но если ничего не делать, она будет глодать тебя дальше. Боль хочет, чтобы мы её чувствовали. — Сделай что-нибудь, Юнги. Избавь себя от этого и живи. — Легко сказать, — горько усмехается. — Знаю, что сделать гораздо труднее. Ханыль мертв, его не вернуть, но у тебя еще есть люди, ради которых ты должен бороться и жить дальше. — Только ради них. — В первую очередь ради самого себя, — улыбается Дохён, обнимая альфу и прижимая его к себе крепко, — Поговори с Чимином, он поймёт. Они еще немного сидят на кухне. Дохён готовит завтрак и ругает альфу за сигареты. Юнги постепенно успокаивается, приходя в себя, и понимает, что должен прийти к Чимину и рассказать что чувствует, объяснить, что он имел в виду. Он обязан уверить омегу, что хочет с ним семью, что не против ребёнка и что та реакция была лишь защитой. Возможно, глупой, грубой, но иначе не получилось. Все могут ошибаться и делать глупости, обижать любимых, подбирая не те слова, ранить их, не задумываясь в моменте о чужих чувствах, потому что в первую очередь мы пытаемся защитить себя. Кто знает, как должно быть правильно? В тот момент Юнги огорошили такой новостью, и кроме растерянности и страха он ничего не чувствовал. Сейчас он понимает, что его слова сделали Чимину очень больно. И, возможно, со стороны выглядело всё так, что Юнги ничего и не нужно было, кроме приятных ночей и веселого времяпровождения. Но это не так. Иногда то, что сидит глубоко в нас и делает нас уязвимыми, мы сдерживаем внутри, дабы никого не ранить. Но сил не всегда хватает, и настаёт тот самый момент, когда они иссякают, и мы проецируем свою накопленную годами боль на самых дорогих и близких нам людей, которые часто и не догадываются, что мы носим внутри. Кроме прошлого, что затмевает взор фантомными ранами, мы не можем нормально строить будущее. И эти воспоминания вмиг всё перечеркивают. Потому что мы не смирились. Не отпустили. Не стёрли. Мы даже не пытались бороться… Думаем, что всё пройдёт само по себе. Но — нет. Никогда не пройдёт само. Это будет терзать нас, напоминать о себе, не позволяя выбраться из оков прошлых потерь. Это будет сидеть внутри и мерзко скрести несуществующими когтями, раздирая все надежды на светлое будущее, до которого, казалось бы, остался лишь шаг. Это будет возвращать нас обратно. Пока в итоге мы не останемся в тёмной пустоте, где нет ничего, кроме сожаления, вины и одиночества. Юнги должен приложить титанические усилия, чтобы сделать этот шаг. Он должен отпустить прошлое, чтобы будущее с радостью приняло его в свои объятия и освободило от этих оков.

♡

Юнги уходит из дома задолго до пробуждения сына. Не хочет, чтобы мальчик видел такое состояние своего родителя. Дети нечасто что-то запоминают, но многому придают значение. Если сейчас Чимни увидит разбитого отца, явно почувствует что-то нехорошее, начнёт переживать, задавать кучу вопросов, на которые, конечно же, можно найти ответы, чтобы унять любопытство, но если ребёнок промолчит, это не будет значить, что ему безразлично. Это будет значить, что он винит себя. «Папа плачет, это я виноват? Папочка, ты злишься из-за меня? Папа не хочет приходить домой с работы, потому что я его чем-то расстроил?» Юнги просто больше не вынесет этого. Дети часто проецируют поведение родителей на себя. Повторяют, берут пример, и для Юнги будет роковой ошибкой, если он позволит своему сыну хоть на секунду почувствовать себя виноватым в том, чего он не совершал. Иногда проще притвориться, что всё хорошо, и пусть эта ложь заставит радоваться малыша. Юнги, по крайней мере, будет убеждён, что смог защитить, и не важно, что совесть подкармливается враньём. Не важно, что котёл вины уже бурлит и заживо варит в нём альфу, топя всё глубже. Ничто не важно, если это касается ребёнка. Даже собственная жизнь. Сжимая в руках букет красных гвоздик, Юнги вдыхает холодный ветер, который словно проникает под его кожу, заставляя покрыться ледяными мурашками. Он тяжело вздыхает и заставляет себя поднять отяжелевшую от нескончаемых мыслей голову. На него с выгравированного на мраморной плите портрета смотрит тот, чьи глаза никогда не забывались. Живые, карие, но чёрно-белое изображение не передаёт и сотой доли их красоты. Однако, Юнги помнит до мельчайших подробностей, как эти омуты с медовым оттенком смотрели на него: светились счастьем, злобой, ненавистью, любовью, болью. Как эти губы целовали его, ласкали, ругали, улыбались и повторяли, что любят. Пусть и не так часто как хотелось бы, но и этого было достаточно. Ханыль был невероятно красивым, утончённым, словно кукольным. С чёрными, цвета воронова крыла, волосами, с небольшим курносым носиком и малюсенькими родинками на щеках. Их даже на портрете видно. Две небольшие точечки, словно слёзы. Застывшие навсегда на лице молодого красивого юноши, что так рано покинул этот мир, не успев познать все радости жизни. Разве место ему, невероятному, здесь — среди длинных рядов однообразных надгробий? Юнги смахивает слёзы, которые не может сдержать, как бы ни старался. Он наклоняется, оставляя цветы на могиле, но… колени сами подгибаются, заставляя его упасть на них и уткнуться лбом в мраморную плитку. — Прости меня, — слёзы с новой силой рвутся наружу, орошая горькой влагой табличку с именем «Кан Ханыль». Рукой Юнги стирает их, гладя надпись, словно не хочет позволить ему ощутить всю силу своей боли. — Мне так жаль, что я не смог тебя уберечь, — шепчет он, прикрывая глаза, — это я был должен лежать здесь вместо тебя. Не ты… Ты ведь ничего не сделал. Всё это — лишь моя вина. Прости меня, Хан-и… Но я, правда, хочу начать новую жизнь. Умоляю, позволь… Ты же знаешь, как сильно я любил тебя. Как сильно я тебя люблю, родной! — Гортанный стон, полный боли, нарушает безмятежность тихого спящего места. Он разносится по округе тоскливым эхом, постепенно затихая. Юнги содрогается в рыданиях, стоя на коленях перед крестом, выпуская всю боль, постепенно освобождая измученное виной сердце. — Я встретил человека, которого смог полюбить не только я… — спустя какое-то время снова говорит Юнги, когда волна скорби смогла немного затихнуть. Глаза невыносимо жжёт от слёз, но с каждым произнесённым словом дышать становится легче. —…Но и наш сын, — он открывает фото Чимни в телефоне и с улыбкой смотрит на него, — он такой смышлёный, такой милый и наглый, — показывает телефон Ханылю, словно тот сможет взглянуть на него, — он так похож на тебя… Знаешь, я не рассказывал ему о тебе, но знаю, что должен. Возможно, когда-нибудь… — он снова замолкает, глядя на рыхлую землю под ногами, — Чимин… Мой светлый человек. Мы встретились не так давно. Он тоже через многое прошёл, а я так нелепо заставляю его страдать из-за своих бед, из-за своих страхов и тараканов в голове. Помоги мне избавиться от них, позволь мне жить дальше. Я никогда не смогу простить себя за то, что с тобой случилось. Но… с Чимином я понял, что всё ещё жив, что хочу любить и вновь попробовать стать счастливым. Милый, — он нежно проводит пальцем по изображению омеги, — я обещаю, что никогда тебя не забуду. И наш сын обязательно узнает о тебе… Просто отпусти меня, пожалуйста, потому что сейчас я хочу отпустить тебя… — Юнги тяжело поднимается на ноги, отходит от могилы и разворачивается, всё ещё глядя на фото, — я отпускаю тебя, Ханыль. Неимоверное облегчение накрывает Юнги с головой, ощущая, как его прощание словно материализовалось в воздухе и его легко подхватывает ветер. Он будто обещает, что слова, полные мольбы, обязательно станут началом новой жизни, где сожаления и вина не станут препятствовать его счастливому будущему. — Юнги? — альфа останавливается, слыша своё имя, разворачивается и замирает. Глядя на того, кто перед ним, в голове болью отдают слова «ты убил моего сына». — Господин Чан? — Юнги, боже мой, — омега смотрит пристально, и делает шаг вперёд, — это действительно ты? — Да, — кивает альфа, слегка теряясь. — Что ты делаешь здесь? — Я был у… — Ты был у моего сына? — в ответ кивают. Омега продолжает пристально смотреть на него, и под этим взглядом Юнги чувствует себя некомфортно. Его словно пытаются распять. — Простите, — он уже хочет уйти, но его останавливают. — Постой… — просит омега, — не уходи. Давай немного поговорим? Юнги хмурится, не совсем понимая, о чём им говорить. Что ему хотят сказать? Ему только удалось прийти в себя и сделать этот шаг, неужели освободиться от чувства вины будет невозможным? Но он соглашается. Они садятся в машину омеги и выезжают на дорогу, заезжают в небольшое кафе. Юнги не отказывается, хоть и не понимает, о чём будет разговор. С родителями покойного жениха они не общались с того самого дня. Даже на похороны альфу не хотели пускать, но тот всё же пришёл. Не мог не прийти. Ему было плевать на косые взгляды и обвинения. Он провожал любимого в последний путь, и это было единственное, что было важно в тот момент. Поначалу с родителями Ханыля Юнги дружил, те принимали альфу, считали сыном. Когда они узнали о беременности омеги, были вне себя от радости и хотели устроить детям свадьбу, купить квартиру в качестве подарка. Отец Ханыля был военным человеком и обещал по связям помочь пробиться Юнги по службе. Они принимали его в свою семью, но в тот день все изменилось. Убитые горем родители возненавидели его, считая виновным в смерти единственного сына, а к новорождённому внуку даже не притронулись. Даже взгляда не кинули в сторону осиротевшего малютки. Они оставили двоих несчастных людей, вешая ярлыки душегубов, и исчезли из их жизни. Всё долгие пять лет о них не было ни слуху ни духу и сам Юнги никогда не пытался их найти, понимал, что те оплакивая своё дитя, не захотят видеть того, кто, по их мнению, отнял его у них. Юнги понимал их. Но никто никогда не пытался понять его… — Принесите нам триста грамм водки, — просит омега у официанта. — Вы за рулём, — хмурится Юнги. — Меня заберёт муж, — тихо отвечает Чан. Он неловко смотрит на альфу и тут же отводит взгляд, — ты угощайся, пожалуйста, — он пододвигает меню к нему. — Спасибо, я не голоден, — твёрдо отвечает, — о чём вы хотите поговорить со мной? — Минхёк сказал, что ты работаешь полицейским, — коротко улыбается омега, — я рад, что ты осуществил свою мечту. — Да, спасибо. — Юнги… — омега тянет руки к альфе, но тот убирает их со стола. Не позволяет коснуться себя. — Так много лет прошло, — с грустью говорит Чан, наполняя две стопки, когда официант приносит их заказ, — Я часто прихожу сюда. Сижу с ним, разговариваю… Не видел тебя раньше. — Я не мог позволить себе так часто ездить к нему, у меня маленький сын, — глядит исподлобья словно обиженный ребёнок. Юнги и был им. Брошенным, одиноким, обиженным ребёнком. При упоминании внука, омега замолкает и опускает взгляд. Юнги замечает покрасневшие щеки. Неужели стыдно? — Ты прости нас, — подняв голову, вдруг начинает омега, — мы всего лишь были родителями, что потеряли единственного любимого сына. — А я всего лишь был юношей со смертельно больным ребёнком на руках, который так же потерял любимого и единственного! — тоном, словно сталь, говорит Юнги и опрокидывает водку залпом, ставя стопку с грохотом на стол. Глаза Чана округляются от услышанного. — С-смертельно больным? Наш внук, он… — Не смейте называть его своим внуком! — шипит альфа, — вы бросили его, не успел он глаза открыть! — Юнги… — Да вы понятия не имеете, что мы пережили за всё это время! Как мы боролись с ним за его жизнь! Как я с ума сходил, не спавши ночами напролёт, как я… — он сглатывает и, схватив графин с алкоголем, наливает себе ещё и выпивает. Он медленно выдыхает через нос и смотрит на притихшего испуганного мужчину, — что вам нужно? — Всё изменить. Юнги усмехается. — Изменить? — Да. Но для начала попросить у тебя прощения… — Чан отпивает немного из стопки и облизывается. Даже не морщится, — Мы давно поняли, что были не правы. Но все никак не находили духу собраться и приехать к тебе. Поговорить, вместе оплакать сына, и увидеть нашего внучка, — он стирает со щёк слёзы и выпивает до дна, — мы не правы были. Я не прав был, что винил тебя. Не должен был… С ума от горя сходил, — он качает головой и снова выпивает, когда Юнги наполняет стопку алкоголем, — прости нас, Юнги, — смотрит на альфу, — прости меня. Не представляю, какой кошмар тебе пришлось пережить, и понимаю, что ничего не исправлю, но позволь загладить вину. Позволь теперь быть рядом с тобой и внуком. Ханыль бы очень этого хотел… Я столько раз ругал себя за те слова, — он замолкает и, прикрыв глаза, снова выпивает. — Его зовут Чимни, ему пять, — через пару минут молчания начинает Юнги, — он показывает фото сына и передаёт телефон омеге. Тот рассматривает мальчишку и улыбается, стирая слёзы с лица. — Как он на него похож… — неверяще шепчет, — и на тебя тоже, — кинув взгляд на альфу, улыбается омега, — что с ним было? — Рак. Чан громко охает и прикладывает руку к губам, начиная взахлёб плакать. Юнги неловко закусывает губу, ощущая себя не совсем уютно. Словно его снова заставлять чувствовать вину. — Успокойтесь, — он просит у официанта воды. Чан спускается на пол и встаёт на колени, обнимая альфу за ноги. — Прости нас, Юнги. Прости… — Боже, что вы… — он поднимает омегу за руку и сажает рядом на диванчик, тот обнимает его крепко и не прекращая плакать. В закусочной занят лишь один столик, гости за которым не обращали внимания на них, но Юнги всё же не по себе. — Его обнаружили, когда Чимни было полтора годика, сейчас с ним всё хорошо. Он счастлив. У нас хорошая жизнь, — он приобнимает омегу за плечи, — Успокойтесь, пожалуйста. — Да, да. — Кивает Чан, стирая слёзы предложенной салфеткой, и выпивает бокал воды, что принёс официант, — прости… Тебе ведь тоже нелегко было. Мы были такими эгоистами… Сынок, — он поворачивается к альфе, гладя щёку, — позволь всё исправить? Я обвинил тебя в таких страшных вещах, это были неосторожные слова, я себя простить не смогу, — мотает головой, — но ты ни в чём не виноват. Ни ты, ни сынок твой чудесный, вы не виноваты в смерти Ханыля. Юнги проводит языком по внутренней стороне щеки и отворачивается. Промаргивается, не позволяя слезам снова спуститься. — Всем поможем, что нужно. Всё сделаем для вас. — Мне ничего не нужно. У нас всё есть. Мы с моим сыном хорошо живём, — он отодвигается от омеги и встаёт, — вы извините, — он достаёт деньги и кладёт на стол, рассчитываясь за водку, — но мне пора, — и уходит. — Юнги! — омега бежит за ним, — напиши свой номер, прошу тебя. Мы не будем мешать, если ты не захочешь… Но если всё-таки простишь нас когда-нибудь… Юнги пристально смотрит на мужчину, замечая как тот постарел, как изменился… столько лет прошло… Неужели он не один топился в этом котле вины? Записав свой номер, он ничего не говорит, оставляя молчаливую надежду, и выходит из закусочной, не оглядываясь. Казнить нельзя помиловать. Юнги ещё не решил, где поставит запятую. Ему не нужны родители, но его сын не заслуживает того, чтобы лишаться родных людей. Юнги переступит через себя. Ради Чимни. Казнить нельзя, помиловать.

♡

Пока Юнги ехал обратно, он ни разу даже не прокрутил в голове мысль о встрече с Чаном. Он не был бесчувственным, и раньше, когда представлял встречу с родителями Ханыля, думал, что скажет им, как будет просить прощения, но реальность оказалась совсем не такой. Кроме обиды и злости на несправедливость, он ничего не чувствовал. Ему не было жаль их, потому что в своё время его никто не жалел, и он не знает этого чувства, скорее даже ненавидит. Его не пытались понять, и он не стремится понять других. Взаимность — это то, что должно быть доступно каждому. Всё это время они заставляли его жить, сжирая себя виной из-за гибели любимого, воспринимая те слова за истину. Действительно считая, что он убийца. Что он виновен. А оказалось, что омега Чан просто не смог сдержать убийственных слов из-за горя. И Юнги бы понял и простил, ведь знает, что контролировать свои эмоции бывает непросто, если бы те хоть раз сказали ему: «Юнги, ты не виноват», «Давай мы поможем тебе», «Не вини себя». Он простил бы, если бы в те моменты, когда он волосы рвал на себе, срывая голос в темноте бессонных ночей, они были рядом. Простил бы, если бы они утешали, когда его маленький мальчик тихо кряхтел в кроватке после очередного приступа смертельной болезни. Простил бы. Он не хочет думать о них. Сейчас для него есть только один человек, ради которого он готов забыть о прошлом. Это Чимин. Его любимый. Юнги направляется к нему, готовый рассказать всё, что у него на душе. Он хочет поделиться своими страхами и надеется, что Чимин поможет ему их преодолеть. Он звонит в дверь и нервно поправляет волосы, растрепавшиеся от сильного ветра. В руке у него букет белоснежных роз — он не мог прийти без них. Нет, цветы не подкуп в надежде на прощение, а знак внимания. Чимин заслуживает всего самого прекрасного на свете, и даже если альфа получит острыми шипами по лицу, он будет умолять его разорвать не только кожу, но и всего себя. Своё сердце. Лишь бы омеге стало легче. Лишь бы он не уходил. Лишь бы остался с ним. — Чимин-и, любимый, открой, — тихо шепчет, продолжая настойчиво жать на маленькую кнопочку. Прислушиваясь к тишине за дверью, понимает, что того нет дома. Он садится на коврик, аккуратно кладёт букет рядом и облокачивается на холодную стену, прислоняясь щекой. Сам того не понимает, как проваливается в лёгкую дремоту. Но буквально через пару минут его грубо пихают, и он резко открывает глаза, теряясь в пространстве. Перед ним стоит пожилой омега и грозно смотрит. — А ну пошёл отсюда, пьяница, сейчас полицию вызову! — машет клюшкой, попадая по коленке альфе. Тот встаёт, неловко поднимает букет и выставляет перед собой руки. — Простите, я жду Пак Чимина, — показывает на дверь. — Нечего ждать! Иди отсюда, я сказал, нет его! — Как — нет? — удивляется Юнги, — извините… эээ… Вы не знаете, где он может быть? или как давно ушёл? — А ты кто такой? — прищуривается старик, — чего тебе от Чимин-и нужно?! Ишь чего. Ходят тут всякие… — Я его парень. Мин Юнги, — он протягивает руку, но её не спешат пожимать. — Парень, — придирчиво осматривает и хмыкает. — А чего на полу сидишь? — Я жду его. — А чего не звонишь? — Он не отвечает на звонки, — неловко улыбается и чешет кончик носа, — так вы не знаете, где он может быть? — Уехал он. С чемоданами, ещё вчера вечером. — А куда, не знаете? — Он мне что, докладывает? — возмущается сосед. — Кто его парень из нас?! — Простите, — неловко улыбается Юнги и, уважительно поклонившись, сбегает вниз по лестнице. Выйдя на улицу, альфа набирает номер Тэхёна. — Алло? —Тэхён-и, привет, извини, что отвлекаю. —Все нормально, хён. Что случилось? — Ты созванивался с Чимином сегодня? — Нет. — А вчера? — Нет, хён. Мы не общались уже пару дней… А что? — Да нет, ничего. Все нормально. Спасибо. Он сбрасывает вызов и убирает телефон в карман. — Ты всё равно не сбежишь от меня, Пак Чимин.