Пусть услышит вся Казань, что ты моя

      Мы возвращаемся домой. Я никогда не была настолько счастливой. Мне кажется, что все проблемы остались где-то там, в многоэтажках, в которые мне так не хочется возвращаться. Валера держит меня за руку, оживлённо рассказывает про своё детство и про смешные истории с пацанами. Туркин не так уж давно испачкал шапку коричневой краской, а все посчитали, что это кровь. А он даже никому не признался. Он рассказывает, как однажды застрял в лифте, а так как лифтёры не сильно спешили его оттуда доставать, а у кудрявого был с собой лишь портфель с книгой по биологии и литературе. И Туркин решил от скуки прочитать первые два действия «Горе от ума», ведь биологию он терпеть не мог. И эту историю он тоже никому не рассказывал, ведь не по-пацански это как-то. Я смеялась. Искренне и от души. Давно я так не смеялась, давно мне не было так легко на душе. Сейчас же я понимаю, что скоро окажусь в нашей мрачной квартире, которая одним лишь воспоминанием навевает грусть. И снова я буду одна, и снова всё будет на мне… Валера останавливается перезавязать шнурки, а я же, погружённая в свой поток мрачных мыслей, продолжаю идти дальше, не заметив, что выхожу на дорогу. И тут появляется машина. Я её не замечаю, а также продолжаю переходить дорогу в неположенном месте. Я начинаю зачем-то что-то искать в карманах, и тут вдруг падают ключи. Валера поднимает голову на громкий звук падающих ключей. И видит, как Малая идёт посередине дороги, а машина на большой скорости едет прямо на неё. — Маша, — кричит сероглазый, сразу же сорвавшись с места. Я тут же возвращаюсь в реальность. На меня летит машина. Я столбенею и не могу пошевелиться. Фары слепят глаза, приближаясь всё ближе и ближе. Я уже всё. Снова готова прощаться с жизнью… Но тут подлетает Валера, хватает меня за плечи и падает вместе со мной рядом на асфальт. Ещё бы чуть-чуть, и всё… Не было бы Малой. — Ты как? — спрашивает он, осмотрев меня. Я сильно ударяюсь головой, но крови нет, лишь чуть-чуть отдаёт в виски. Немного, конечно, всё поплыло, но несильно. — Кружится всё, а так нормально. — Ты вообще дура?! Зачем на дорогу вылезла?! — уже повысив и сильно свой голос, кричит Туркин, помогая мне встать. Но голова начинает болеть от крика сильнее, и кружится начинает не по-детски. Неужели сотрясение? — Валер, что-то как-то нехорошо, — еле как произношу я, почувствовав жуткую тошноту и звон в ушах. Меня тянет блевать, но нечем, я пила лишь чай с утра и даже сегодня ничего не ела, поэтому выходит только желудочный сок. Турбо же всё это время держит мои волосы и что-то говорит, но я не слышала. В ушах жутко звенит, заглушив напрочь всё. Чёрт. Это сотрясение… — Малыш, — Валера присаживается передо мной на корточки, взяв меня за плечи. Звон становится немного тише, но голова всё по-прежнему кружится, а виски сжимает тисками. — Кажется, сотрясение, — тихо говорю я, не прекращая жмуриться. — В больницу? — Нет, не надо. Это не так серьёзно. — Малыш, давай лучше в больницу! — У меня мать медсестра. Она мне поможет. — Так они же уехали, — чёрт, он помнит. — Валер, всё и вправду хорошо. Не волнуйся. Я хочу домой. — Ладно, — соглашается Туркин. — Ты даже представить не можешь, как я испугался. Если не звон ключей, то… — Меня спасли ключи, — усмехаюсь я, взяв Валеру за руку. — Смешно. — Ну не ключи… — он помогает мне встать, аккуратно придерживая меня за плечи. — А я. Но теперь я буду чаще обращать внимание на падающие ключи. — А я их буду кидать, когда мне срочно нужен будешь ты, — шучу я, улыбнувшись так искренне, так по-детски. Голова продолжает кружиться и болеть. Всё равно я не особо хорошо ориентируюсь, и, впрочем, меня шатает из стороны в сторону, как будто я пьяная. Вспоминается строчка из рассказа Толстого: «Мы были пьяны не от шампанского, а от любви…». Раньше я не понимала, как это — быть пьяным от любви, а сейчас, держа за руку родного и любимого человека, я поняла… Всё-таки был прав Лев Николаевич… Был прав. Мы подходим к моему дому. Я никогда раньше не разрешала провожать меня прям до двери. У нас живёт противная соседка, которая вечно следит за мной. А всё потому, что ей очень нравится Илья, и он наверняка попросил её следить за мной и за нашими гостями. Но у нас всегда была такая традиция, что мы заходим за один достаточно большой куст, и, попрощавшись, я нежно чмокаю Туркина в губы. Сегодня не исключение. Мы также заходим за этот куст, чтобы бабка Шурка нас своим орлиным взглядом не заметила, и я также чмокаю Валеру в губы, тихо прошептав: — Спасибо за этот день, — он тепло улыбается, поцеловав меня в лоб. — Беги давай. Я улыбаюсь и счастливая бегу в подъезд. Голова продолжает кружиться, поэтому меня немножко шатает, но да ладно. Отосплюсь, и пройдёт. Ещё одна маленькая традиция — когда я поднимаюсь в квартиру, я всегда бегу к кухонному окну, чтобы помахать рукой кудрявому и отправить ему воздушный поцелуй, на что всегда он в ответ машет и улыбается, оголяя зубы. Я уверена, что уши его заливаются в этот момент алой краской. Валера изменился. Со мной он не Турбо, он милый медвежонок, который смущается и краснеет, потому что и вправду любит…       И вот я подхожу к двери квартиры. Вздохнув, я открываю её и чувствую стойкий и терпкий неприятный запах, который присущ только одному человеку… — Блять… Он стоит передо мной. Он в ярости. Он держит в руках армейский ремень отчима, которым нас вдвоём избивали не так уж давно. Он тяжело дышит, облизывая губы. — Ты правда думала, что я не узнаю?! — от него разит алкоголем. Он бухой. И он всё знает. — Я не понимаю, о чём ты, — строю дуру. Мало ли, может прокатит. — Сука! — орёт он, схватив меня за шею. Я начинаю задыхаться. Становится жутко плохо, так ещё и голова кружится. Чёрт! Чёрт! Чёрт! — Шлюха! Ты моя! Ты всегда была моей! Только я могу тебя лапать, — он кладёт свою руку мне на ягодицы, очень сильно их сжав, оставляя синяки. — Только я могу пробовать тебя на вкус. Он впивается в мои губы, которые пытаются хоть как-то выхватить порцию воздуха. Он убирает руки с моей шеи. Чувствую, как что-то сковывает мои руки. Он обматывает их ремнём, туго затянув его, от чего завтра останутся следы. Он спускается ниже. Его дыхание обжигает мою нежную кожу, оставляя на ней шрамы. Он прикасается к ней, делая так больно, что хочется выть, но я не могу, я ничего не могу. По моей щеке катится слеза, когда я понимаю, что на том самом видном месте остался огромный засос, который не спрятать, который не забыть. — Только я могу тебя трахать… — шепчет он, посмотрев в мои испуганные глаза. Нет! Надо что-то делать. У меня нет времени думать, поэтому самое первое, что приходит на ум — это ударить коленом по яйцам и выиграть немного времени. Я тут же это делаю. Он мгновенно сгибается, дав мне немного пространства. — Сука! Что дальше? Что дальше? Что в моих руках? Ключи. Точно ключи! Валера! Я тут же бегу на кухню со всех ног. Чёрт! Форточка закрыта. Я кое-как открываю её связанными руками и кидаю ключи, веря, что именно они вновь спасут меня. Что эта связка станет ключом к моей жизни… Сразу же чувствую сильную хватку на талии. Меня мгновенно притягивают к себе и валят на пол, садясь сверху. И как я не ёрзаю, как бы не вырываюсь, я не могу освободиться. Я надеюсь только на него… На мой ключ к жизни… — Шлюха! — кричит он, подняв мои связанные руки над головой, параллельно ища в одном каком-то ящике что-то. Он достаёт нож. Тот самый остро наточенный мясной нож, который при даже несильном нажатии режет кожу, оставляя кровавый шлейф. Мне становится страшно. Жутко страшно. Я начинаю в голос рыдать и биться, насколько мне позволяет моё положение. Но всё без толку. Я полностью в его власти… Я полностью его шлюха. Он — псих! В его глазах горит огонь. Он так долго этого ждал. И вот она — его мечта, лежит перед ним полностью в его руках. И ему не будет стыдно смотреть потом в глаза отцу и мачехе, ему даже перед ней стыдно не будет. Ему нужно только одно — её стоны и крики… Псих прям на мне разрезает этим ножом мой голубой свитер, параллельно оставляя ещё больше засосов на моей шее, спускаясь до ключиц. Это больно. Это жутко больно. Я чувствую, как острие скользит по моей коже, разрезая и её. Вот настолько у нас хорошо наточены ножи… Свитер разрезается напополам, оставив меня перед ним в лифчике. Он тут же кромсает и его, бесцеремонно выбросив куда-то в сторону, оставляя меня наполовину обнажённой перед ним. Псих разводит мне ноги своими коленями и параллельно разрезает джинсы между ног. Я взвываю. Я не верю в это! Это всего лишь сон! Это не по-настоящему! Где он?! Где мой ключ к жизни?! И вот Псих расстёгивает ширинку своих джинс. Вот и всё. Вот и конец. Я стану его. Он трахнет меня прям здесь на этом полу, потом на столе, потом в спальне, потом в ванной. Он будет это делать, пока моё тело не выключится, желая забыть всё произошедшее… Но это не поможет. Я стану его. Его шлюхой. И вот я чувствую, что он отодвигает край моего белья, и наши тела соприкасаются, и вот-вот они сольются воедино… — Пидор! — и тут появляется он — мой ключ к жизни. Валера мгновенно спихивает этого психа с меня, повалив его на пол. Псих роняет нож. Туркин тут же оказывается над ним, но Илья его отталкивает ногами. Турбо отлетает в стену. — Ах ты сука! — уже летит в мою сторону. И летят не просто слова, так ещё и банка, которую мать и Гавриил забыли отвезти к бабушке. Стеклянная банка разбивается прям об моё лицо. Осколки тут же царапают меня, оставив очень много небольших ссадин. Я издаю еле слышный писк, но Валера его слышит, и этот звук действует на него, как красная тряпка на быка. Турбо кидается на Психа, прописывая ему со всей силы. Илья пытается скинуть с себя кудрявого, но это бесполезно… Он не успокоится, пока не убьёт. — Валера, — шепчу сквозь слёзы я. — Валера, — он поднимает свой разъярённый взгляд на меня. Уверена, не самая красивая картина, как я полуголая, с порезами по всему телу, зарёванная и растрёпанная сижу у батареи, обхватив свои колени руками, судорожно повторяя одно имя. — Валера… И вот шатену попадается под руки тот нож. Он хочет уже закончить с этим всем. Турбо замахивается в грудь Психа, который валяется в полуобморочном состоянии, но я тут же оказываюсь рядом и хватаю нож, остановив его. — Не надо, прошу, — также плача, шепчу я, посмотрев в эти серые глаза. Я знаю… Я верю, что он меня слышит. Валера томно вздыхает и откидывает нож, взяв за горло почти отключившегося Илью. — Ещё раз… — он говорит это тихо, почти полушёпотом, но настолько внушительно и опасно, как никогда. Я никогда не слышала такой голос Валеры и, надеюсь, больше не услышу. — …ты дотронешься до моей девушки, я отрежу тебя сначала одно яйцо, потом второе, а потом и твои десять сантиметров. И я бы это сделал, если бы не она. Поздравляю с вторым днём рождения, пидорас! И запомни… — он приближается к его уху. — Она моя! Туркин берёт за шиворот этого психа и оставляет на лестничной площадке, пока я, всё также плача, трясусь, обхватив колени. До меня доходит, что могло случиться. И случилось бы, если бы Валера задержался бы на минуту. Илья почти сделал то, о чём мечтал все эти годы… Он хотел меня изнасиловать. Он хотел меня опорочить, осквернить, присвоить, уничтожить… Ему не жаль меня… И никогда не было. Я начинаю рыдать в голос. На душе становится так гадко и противно. Меня пытались трахнуть, оставили кучу шрамов на теле и в душе. Меня убили, морально убили. На кухне появляется кудрявый. Он видит моё состояние, он видит, насколько мне плохо. Валера садится рядом и крепко обнимает, поглаживая мои растрёпанные волосы. — Всё позади, — шепчет он. — Я рядом… У меня начинается истерика. Меня трясёт и колотит. Мне страшно смотреть на свои руки, на которых остались кровавые линии от ремня. Мне страшно смотреть на тело, которое покрыто ссадинами, кровью и синяками. Мне страшно смотреть на себя… Какая я убогая… Какая я никчёмная, раз позволила это сделать… Валера аккуратно снимает ремень и приносит аптечку. Нежно и бережно начинает обрабатывать обилие моих ран, пока я трясусь и плачу. Он дует на раны, держит меня за руку, гладя большим пальцем кисть. Он успокаивает, шепча какие-то банальные фразы. Но всё равно погано. Всё равно ужасно. Всё равно страшно… А вдруг Илья снова явится, когда Валеры рядом не будет. Вдруг он всё-таки… — Маш, — выводит меня из моих мыслей. — Я понимаю, что тебе сейчас непросто, но всё сейчас хорошо, — спокойно говорит сероглазый, немного улыбнувшись. — А если… — заикаясь, произношу. — … А если он вернётся… — Я буду рядом. Больше никто до тебя не посмеет дотронуться. Слышишь? Я не позволю… Слово пацана! Я обнимаю его. Хочется верить… Нет… Я верю, я верю, что это правда. Валера берёт меня на руки и относит в спальню, помогая снять остатки от свитера и надеть майку. Он укрывает меня, поцеловав в лоб, прошептав: — Постарайся заснуть… — Ты куда? — На кухню. — Зачем? — Уберу сначала, а потом посплю немного на стульях. — Не уходи, прошу! Иди сюда, — я протягиваю к нему руки, словно маленькая девочка, желающая обнять плюшевого медвежонка. А я и есть Малышка, которая хочет лежать в объятиях с кудрявым Медвежонком. Валера улыбается и всё-таки ложится рядом, обняв меня как можно крепче. Мне становится спокойно и хорошо, совсем не страшно и очень тепло. Задумавшись о каком-то бреде и перебирая в руках край кофты Туркина, я засыпаю, погрузившись в мир грёз…       Я открываю глаза. Волна воспоминаний настигает меня, заставляя невольно зажмуриться. Как хочется верить, что это всё сон, просто бредни моего мозга, и то, что это всё неправда, но, к сожалению, это правда. Валеры рядом нет. Может, он был сном? Может быть Псих всё-таки сделал то, что так долго хотел? Может быть, я вырубилась, и Валера — это всего лишь сон? Нет. Я чувствую его запах. Его не опишешь словами, он просто присущ исключительно кудрявому Туркину и больше никому. Рядом лежащая подушка пропахла этим запахом. Я обнимаю её, глубоко вдохнув этот приятный запах. — Это точно он, — вслух говорю я, ярко улыбнувшись, совершенно позабыв обо всём. Еле слышная музыка раздаётся откуда-то с кухни. Он там. Встав с кровати, я, улыбаясь, иду на звук, даже не надев шорты или штаны. И вот он — мой ключ к жизни. Наверное, и вправду, именно он — единственный смысл жить. Я не представляю свою жизнь без него, без моего кудрявого Медвежонка. Я стою в дверях, оперевшись об косяк, и, довольно улыбаясь, наблюдаю за Туркиным. Он увлечённо готовит какие-то плюшки, слушая какую-то странную музыку по радио и рассматривая наши белые обои. На его теле завязан старенький голубой фартук, ноги его босые, отбивающие какой-то ритм. Хочу каждое утро видеть его таким… — Проснулась? — замечает меня, поставив две чёрные кружки с кофе на стол. Он улыбается. И мне становится так хорошо. — Садись. Всё готово. Туркин накладывает эти плюшки, они похожи на оладьи, но всё же это не они. Я, закрыв шторы, сажусь на стул, не отводя взгляд от моего Медвежонка. — Что ты на меня так смотришь? — замечает пристальный взгляд кудрявый, выгнув бровь. Я усмехаюсь и встаю за ложкой. — Потому что люблю, — без колебаний произношу я, достав чайную ложечку. И тут я чувствую горячее дыхание у себя на шее и сильные руки на талии. Его прикосновения другие, они нежные, аккуратные и до боли приятные, заставляя пробежать по моему телу тысячу мурашек. Он нежно целует надплечье, промычав что-то своим низким тембром. Я закатываю глаза. Я готова. Он единственный, кому можно так делать, а я единственная, кому он будет так делать. И плевать мне на всех! Лишь бы чувствовать эти сильные руки и родные губы… Он разворачивает меня, впивается в мои губы, мгновенно углубив поцелуй. Его руки опускаются до моих оголённых бёдер, Туркин аккуратно поднимает меня за них и сажает на столешницу. Как я обожаю зарываться в его тёмных кудряшках, кто бы знал. Пока его руки нежно и приятно исследуют мои изгибы, задирая футболку, оголяя всё больше моё тело, Валера спускается ниже, целуя мои ключицы. Теперь он оставляет на моей бледной коже яркие узоры, которые приносят лишь удовольствие и которые я никогда не буду прятать… Теперь я чувствую колоссальную разницу. Ведь я его люблю, а он любит меня… И кажется, что нас в этой хрущёвке двое. И плевать кто мы и от куда… — Вау, — неожиданно слышу голос тёти Лены и мгновенно открываю глаза. В дверях стоит она сама с удивленными глазами и еле заметной ухмылкой. Мы тут же останавливаемся, я спрыгиваю со столешницы, а Туркин мгновенно убирает свои руки, спрятав их в карманы джинс и виновато смотря на пол. — Марья Захаровна, ты, конечно, даёшь, — спокойно, даже как-то радостно произносит она, подходя к нам. — Елена Николаевна, крестная Маши, — тётя Лена протягивает руку Туркину, тот же мгновенно достаёт правую из кармана и жмёт в ответ. — Валерий. — Ах, тот самый Валерий, — улыбается тётя, явно вспомнив все мои рассказы про него. — Что же, вот наконец-то мы и познакомились. — Тётя Лена, а зачем ты пришла? — спрашиваю я, такая же красная, как уши Валеры. Я так испугалась. К счастью, моя любимая крестная восприняла это всё адекватно. Как же я её за это люблю. — Вообще, мне твоя мама сказала проведать тебя, а то ты вчера трубки не брала, — говорит она, осматривая меня. — Боже мой, девочка моя, что случилось? — Она замечает мои ссадины. Чёрт. И тут её взгляд падает на мои кисти рук, на которых до сих пор красные следы. Тётя Лена тут же поднимает взгляд и видит засосы на моей шее и плечах. — Это ты? — вопит она, взяв сковороду со стола. Да, она у меня такая. — Нет-нет! — загородив Валеру, говорю я, закрыв его руками. — Это… Это вчера Илья пьяный пришёл, а Валера меня от него спас. — Ах га… — тянет в её стиле она, вспомнив, что нельзя выражаться. — …Гадёныш мелкий! Вообще страх потерял. Чем он вообще думал? Я ему покажу, где раки зимуют. Вообще в край офонарел. — Я пойду штаны принесу, — перебивает монолог Валера, посмотрев на мои оголённые и замёрзшие ноги. Как только кудрявый выходит из кухни, тётя Лена обнимает меня, крепко-накрепко прижав к себе. — Девочка моя, я так за тебя рада! — шепчет она. — Ой, как тебе повезло! Машуль, держись за него. Он правда тебя любит. Он на тебя так смотрит, словно ты его маленькая принцесса, которую он будет оберегать и защищать от всех бед. Ой, Маш, судьба он твоя. Я так за тебя рада! — Ключ к моей жизни! — произношу я, искренне улыбнувшись… «Я помню: белые обои, чёрная посуда Нас в хрущёвке двое, кто мы и откуда, откуда? Задвигаем шторы, кофеёк, плюшки стынут Объясните теперь нам, вахтёры, почему я на ней так сдвинут?»