Календарное, или Как отогреть руки чужим карманом

…произнесут: пришла зима. Но не поймут откуда.

Иосиф Бродский, 1962 г.

***

      Во дворе циклопы-фонари уставились на него, одноглазые бестии. От внезапного окунания в одиночество заложило уши. Побег удался. Две пары, брат с женой, дядя с тётей, сходили прогуляться перед полночью — не по одному разу, — он же дожидался времени, когда никто не составит компанию, навертел на шею шарф цвета мокрых синих глаз; вдохнул шлейф стойкого одеколона: тётя Олеся презентовала вместе с пятилезвенной бритвой «Gillette». Вдох — остро-мятное облако царапает изнутри нежные ноздри. По-мужски? Один хрен знает. Если бы его спросили о любимых запахах, он бы не терялся: запах кускового оливкового мыла (которое пахло не оливой, а скорее банным веником и чистотой), свежего базилика в овощной лавке, резиновых шин в отцовском гараже. «Я метнусь мигом, — врал на выдохе. — Что-нибудь купить?» — спросил для приличия, хотя какие уж тут покупки — магазины работают до десяти часов, а сейчас без четверти. Липучки на карманах куртки, всунутые впопыхах перчатки, непокрытая голова. Не замёрзнет, не успеет, — обманывает он себя. Пропиликал домофон, налёг всем телом, и поддалась тяжёлая дверь. Старогодний воздух тут как тут: колючий, осязаемый, сухой. Мороз ощупывает лицо, как незрячий младенец. «Я люблю тебя, жизнь», — губы ныли от сетки невидимых царапин. «Славка, дуралей дуралеевич, я вижу твоё окно!»       На искрящемся снегу лежали — оранжевые на алмазно-белом — мелкие ошмётки мандариновой кожуры, за домами уже грохотали петарды. Холодно, холодно. От перчаток — ещё холоднее; пальцы выскользнули, ладонь сжалась в кулак, оставив растопыренную вязанную пятерню. Дома брат опять о чём-то заспорил с дядей. На телевизоре звук они не убавляли — оставляли заполнять паузы. «— Ну чего ты мне рассказываешь!.. Кому? Знаешь, как нам тяжело было? В девяностые работал не ты, не брат. Работали мы…» «Свежий вкус морозной ягоды…» «— Василий Андреич, да пого… да погодите вы!.. Я разве спорю? Но нельзя так тоже, вы послушайте…» «Попробуйте новинку…»       Здесь, на улице, родные мысли высвобождаются из пут. Дорога блестящая, как каток; ботинки скрипят, вступая в чьи-то следы. Вот он миновал деревянный двухэтажный дом, выкрашенный голубой краской. В нижнем окне у угла были раздёрнуты шторы. На столе стояла настольная лампа под жёлтым абажуром, и свет от неё был нестерпимо тёплым, нестерпимо знакомым. И думается, что его там бы приняли. Возможно, его там даже ждут. За углом дома двоя соседей распивают на двоих прозрачную бутылку и смеются звонко, задорно, почти не матерясь. Трогательное что-то в этом есть. Потому что без злобы; потому что с принятием себя, визави и всего мира — ведь не так уж он скверен. Собачий холод, прямо-таки лютый. Волосы на ногах дыбятся, покрывают кожу белыми бугорками. Воздух — зарос ледяной крапивой. Захотелось всё-таки мандаринов. Забежал в магазин, когда оставалось без трёх минут. Куда подевались те двенадцать? Не помнил. Взял три мандарина — один с промятым липким боком — в одну ладонь. Уставший, бесстрастный кассир посмотрел на него, как на умалишённого. Первый мандарин он съел из озябшей руки, пока шёл-скользил по дороге к тётиному району. В соседствующем парке стоит ёлка в серебристом дождике и красной мишуре. Совсем как на старых открытках, только потрёпаннее. Начинается редкий снегопад. Пальцы забыли, что они всё ещё часть руки, настолько онемели.       — Славка!       — Олеж!       Как знал! А может, и знал? Стоит теперь, обнимает его за плечи и за спину, убаюкивая будто бы. Старая куртка, знакомые неотстиранные пятна масла; Славка всё что угодно собрать и спаять дома может. Рёбра болят. Губы наверняка кровоточат — когда он облизнулся, угадал вкус.       — Сбреешь ты эту гадость или нет? — говорил об усах над тонкой губой. — Перед Новым годом хоть пройдись.       — Ну сейчас, ага, разбежался, вот назло не буду. Ты чё мёрзнешь?.. Блин, все руки липкие. Хоть снегом вымой, хрюша. Заляпаешь!       — Будешь? — протянул мандарин, а сам уже зачерпнул из сугроба. — Ты чего вышел? Я-то понятно — дурак. А ты?       — Да батя… — Его ногти шустро счищают оранжево-зелёную кожицу.       — Уже?       — Ага, не дождался двенадцати. Где там. Я на ступеньках посидел маленько, смотрю — ты потащился куда-то.       — Давай к нам, а? Наши против не буду…       — Ага, не будут. Я твоим женщинам не нравлюсь, я ж вижу.       — Потерпят, детей не крестить. Ну? Ну давай!       От снегопада пена глазах выступили слёзы. Брови — будто ворс щётки в паутине.       — Ну пойдём!       — Ну давай.       Он вкладывает в холодную и мокрую от снега ладонь пару тёплых долек. У Славки тело температурой — как растопленный камин в загородном доме. Есть такие люди — греют. Только кресла-качалки не хватает. Ничего, укачает в объятиях. А когда они шли к подъезду, Славка без церемоний и без предупреждений взял его левую руку и сунул себе в карман.