Связанные небом

      Спустя два дня Минами стало хуже. И если до этого я по глупости верил, что всё обойдётся и она вот-вот пойдёт на поправку — сегодня осознал, что она не справляется. Ночь под дождём не прошла незамеченной, и сейчас Мину буквально пожирала болезнь, начав свой путь с лёгких.       Любимая теперь не просто кашляла — задыхалась от удушья. Ворочаясь во сне, она никак не могла найти положение, в котором дышать будет хоть чуточку легче, и постоянно поворачивалась то на бок, то на спину, то на живот. И хрипела, будто воздуху стало тяжело проходить через горло. Я пытался помочь как мог: проветривал комнату, подкладывал подушки ей под голову, заваривал листья мяты над очагом, но это помогало лишь на время… И, если кашель Мины и затихал — вскоре снова давал о себе знать.       А ещё она ничего не ела. Почти не пила. Выглядела до ужаса бледной и истощённой, и её по-прежнему донимал жуткий жар, из-за которого Мина дрожала даже под несколькими покрывалами.       Я пытался найти лекаря ещё вчера, но, оказалось, в нашем городке его не осталось — он покинул его вместе с семьёй совсем недавно. Конечно, можно было попробовать найти кого-то в соседних поселениях, но это значило оставить Минами одну надолго, а я не мог. Поэтому до сегодняшнего дня верил, что всё обойдётся. Пока не случилось это…       Проснувшись под вечер, Минами начала разговаривать: тихо, хрипло, — она явно к кому-то обращалась, но я не сразу понял к кому. Пока, наконец, не разобрал слова. — Мама, я скоро встану и помогу тебе с ужином, — протянув руку, любимая будто хотела дотронуться до кого-то невидимого. — А папа уже вернулся?       И тогда я вспомнил, как слышал когда-то про один из тяжелейших симптомов горячки — бред.       И внутри всё похолодело от осознания, что я действительно могу её потерять! — Мина, — когда я начал поглаживать её по плечу, у меня дрожали руки. — Родная, тут только я. Ты меня слышишь? — Ято? — она словно и вправду только что меня заметила. — Скажи маме, что я не хочу есть. Ужасно пахнет рыбой.       Она сморщила нос и поджала губы. Похоже, её тошнило, но никакого запаха в комнате не было. Это напугало меня ещё больше. — Давай ты немного попьëшь. Воды, да? Давай? — потянувшись к стоявшей рядом чаше, я поднёс её к губам Минами, но та не сделала и глотка: всё пролилось мимо, каплями стекая по тонкой шее. — Где я? — теперь она будто бы пришла в себя и осознала, что не дома, что родителей рядом нет, однако её взор затуманился и она одновременно и осмотрела по сторонам, но в то же время взгляд был какой-то потерянный, ни на чëм толком не сосредоточенный. Так выглядят слепые попрошайки, смотрящие на тебя пустыми глазницами, поворачивающие голову вслед за звуком, но видящие лишь темноту. — Ты со мной, мы заплатили за комнату. Помнишь? — я продолжал гладить её, но теперь по лицу, собирая с кожи капли пота, ощущая жгучий жар под пальцами. — Где я? — снова повторила она, точно не слыша моего ответа. — Я дома?       Меня уже трясло. Самое ужасное, сейчас я был готов сделать для неё что угодно, но при этом понимал, как бессилен. Это чувство разрывало на части. — Да, малыш. Дома, — я улыбнулся, когда она посмотрела на меня. — С тобой всё будет хорошо. Всё будет хорошо…       Но мои слова потонули в новой порции её кашля. Чтобы как-то облегчить мучения Мины, я повернул любимую на бок, надеясь, что так будет лучше. Кажется, помогло. — Ято, — снова позвала она, когда смогла хоть ненадолго унять эти непрекращающиеся хрипы. — Очень холодно. Сейчас зима? — Нет, — мне хотелось выглядеть сильным для неё и улыбаться, чтобы не пугать, но не очень получалось. — Но скоро станет тепло. Давай я тебя обниму?       Но стоило мне лечь рядом и мало-мальски сжать её в объятиях — Минами тут же зашлась очередным надсадным кашлем. Да таким долгим, что ей всё не удавалось сделать вдох. — Мина… — шептал я, пока она почти что задыхалась, сжимая в кулаке ткань футона. — Что я могу для тебя сделать. Скажи! Что?       Но она не ответила. Продолжала хрипеть, силясь перебороть кашель, а когда он всё же отступил — обмякла, при этом всё ещё оставаясь в сознании. Смотря на меня слезящимися, полными печали глазами. — Я умру, да? — вдруг спросила она. Звук её голоса разрезал комнату, а я при этом ощутил, будто бы меня снова вспарывает клинок шинки Кацу. Меня затрясло. — Глупости! Ты что такое говоришь? — чудом сдерживаемые слёзы сжимали горло, и было сложно говорить. — Ты уже идëшь на поправку, и скоро станет легче. — Неправда… — и снова как по сердцу ножом. — Я чувствую, как меня покидают силы. Я устала, Ято. Очень устала… Прости…       Она заплакала. Не выдержал и я.       Мне было больно, когда я думал, что Минами погибла, но сейчас испытывал нечто совершенно другое… Это не передать словами и не описать. Эту беспомощность. Эту апатию. И этот страх, что засел внутри. — Не вздумай сдаваться! — всё ещё лежа рядом и крепко сжав её пальцы, я делал всё, чтобы Мина смотрела мне в глаза. — Ты поправишься! Скажи мне это! Мина! — А ты можешь кое-что пообещать? — спросила она меня, и я подумал — это что-то, необходимое для выполнения моей просьбы, поэтому кивнул. — Когда я умру — не терзай себя, ладно? Как было с той девушкой. Не вини себя. Не нужно… — Мина, замолчи!       Захотелось уйти хотя бы на пару минут, чтобы вдохнуть полной грудью и постараться хоть на миг взять себя в руки, настроиться на лучшее, но я не мог её оставить. Поэтому с замершим сердцем слушал её тихий голос. Ловя себя на мысли, что я пытаюсь запомнить его, дабы после вспоминать… Когда услышать Минами по-настоящему будет уже невозможно. Ненавидя себя за эти мысли, но понимая, что хотеть чего-то и получить это — вещи разные.       Я могу сколько угодно умолять Небеса быть милостивыми к любимой, но такова жизнь людей: они рождаются и умирают, каждый в своё уготованное для них время.       Судьбу не изменить и не уговорить. Она беспристрастна. И если так суждено — Мина уйдёт… Готов я к этому или нет. — Ты ни в чём не виноват, слышишь? Так случилось. Всё нормально. Мне не страшно, клянусь, — она плакала, и я слышал, как кашель вновь рвётся наружу, вместе со словами вырываясь бульканьем из горла. — Пообещай мне, хорошо? Что не будешь себя винить.       Она смотрела на меня… Словно это желание — было самым огромным в её жизни. И ждала. Почти не моргая, тяжело дыша, хватаясь за меня ослабевшими пальцами. — Обещаю, — прошептал я, понимая, что выполнить это мне не под силу. — А пока поспи, родная. Поспи немного. А я буду рядом. Я буду рядом…       По щеке скатилась слеза.       Сердце будто стало острым и, бешено колотясь о рёбра, изрезало грудь изнутри до кровавых ошмётков.       Хотелось выть. И вместе с тем… не хотелось ничего.       Я разваливался на части.       Был опустошён.       И поглаживая спящую Минами по щеке, думал, что боль от порезов, ожогов и даже самых сильных ударов никогда не сравнится с тем, что чувствуешь, теряя любимых.

***

      Я бежал так быстро, как только мог. Не жалея себя, не останавливаясь, чтобы отдышаться, натирая мозоли, оскальзываясь на промокшей от очередного дождя земле.       Близилась полночь. А я бежал, оставляя город позади, надеясь найти человека, которого мне порекомендовали в помощь Мине: одна женщина, что торговала фруктами днём, а ночью жила в нашем же постоялом дворе, слышала, как Минами кашляет. И, встретив меня на улице с кувшином свежей воды в руках, рассказала про этого мужчину — не лекаря, но травника. Она поведала, у него, вроде как, дар и он многое лечит, только вот по домам не ходит. А ещё живёт у подножья горы. Наверное, там растения пока не вытоптаны ногами и повозками, а ветер не так буйствует, огибая камень скал и даруя лишь упоительную прохладу… А может, лекарь любит тишину и уединение, но выяснять это не было смысла. Нужно было найти его, ведь он мог помочь! Он был моей последней надеждой!       Поэтому, после совета женщины, на раздумья я потратил лишь пару мгновений: забежав в нашу с Минами комнату, я поцеловал любимую и пообещал скоро вернуться, надеясь, что, когда вновь её увижу — сердце Мины будет продолжать биться.       А после отправился в путь.       Я не знал этой местности, хоть раньше и жил неподалёку. Я не любил выходить в люди, а задания выполнял далеко от дома — таков был мой принцип. Поэтому где-то там, за горами, я мог в точности описать каждый камень дороги, каждый ствол дерева, каждый поворот немногочисленных построек, за которыми я прятался в ожидании жертвы. Здесь же был словно слеп… Так ещё и темнота мешала.       Но я всё равно бежал в надежде, что всё получится. И, когда луна уже серебрила окружавший меня ночной пейзаж, наконец увидел стоявший в гордом одиночестве домик: он был небольшой, но буквально утопал в зелени, располагаясь в середине большого сада. Я не мог разглядеть, цветы ли там были, травы или плодовые культуры, но мне, по крайней мере, стало понятно, что попал я куда нужно. Только вот свет в окне дома не горел — хозяин или хозяева спали, а мне предстояло потревожить их сон.       Но разве у меня был выбор?       Поэтому уверенной походкой достигнув двери, я громко постучал в неё, ожидая ответа.       За стенами раздалось копошение. А спустя недолгое время передо мной предстал заспанный мужчина пожилых лет, чем-то напоминавший вставшее на задние лапы животное: сильно обросший, явно нелюдимый, сгорбленный и местами невнятно разговаривающий, — он, однако, сразу согласился помочь, стоило мне в двух словах описать причину моего появления. Только перед этим спросил, есть ли у меня деньги и сколько я готов дать за то, что он предложит.       И я выложил всё, что у меня было с собой… И на самом деле это вообще были почти все средства, которыми я располагал: дома осталась лишь жалкая горстка.       Ведь какая разница, останутся ли деньги, если Минами не поправится? А если всё будет хорошо — я ещё заработаю, голодными мы явно не останемся. Главное, чтобы она выздоровела.       Увидев немалую горсть монет, что я положил ему в ладони, старик явно пободрел, и сон, что до этого ещё прикрывал слегка опухшие веки, совершенно точно отступил. У мужичка даже глаза заблестели…       А после, позвав меня в скромное, странно пахнущее жилище, начал доставать лекарство за лекарством, попутно объясняя мне, что с этим нужно делать. И пока он отвлекался на поиски, я не мог не смотреть по сторонам, ведь, стоило зажечь свечи, картина передо мной предстала странная: с потолка то тут, то там свисали пучки сухих трав и соцветий; по углам были расставлены всеразмерные баночки и скляночки, внутри которых плавало что-то несильно приятное по цвету и уж точно — по запаху; на стенах притулились замысловатой формы рога, все возможные виды копыт, шкуры, а ещё огромное множество палок, на некоторых из которых шматами болталась кора; а над ирори, который в этом доме был каких-то гигантских размеров, висел чан то ли с супом, то ли со снадобьем — именно отсюда шёл тот странный, наполнявший дом запах. — Вот это подержишь над паром, а после примотаешь к её ступням. Только хорошенько подержи, чтобы они мягкими стали, — пригрозил он пальцем, давая нанизанные на нить листья. — Вот этой мазью грудь намажешь и спину. Будет жаловаться, что жжёт, что больно — ты не слушай, так надо! И сверху шкуру вот эту положи, для верности — дабы тепло было. И не снимай всю ночь, понял?       Я лишь кивал, силясь в деталях запомнить порядок действий, когда вернусь. — Вот это — чай специальный. Ежели лучше станет — сразу дай выпить и потом три раза в день, только каждый раз новый заваривай, старый не давай. Только хуже сделаешь! — старик протянул мешочек. — А вот этим пропитай ткань и на лоб девочке положи — от жара немного поможет.       Он вновь принялся копаться в многочисленных ящичках шкафа, что стоял у дальней стены, сначала доставая охапку каких-то трав, после складывая их обратно, снова что-то доставая и снова складывая. При этом вид у него был немного сумасшедший: ему явно нравилось это занятие, когда он раз за разом оглядывал собственное богатство, шепча что-то себе под нос и кряхтя, если нужно было добраться до самых высоких полок. — А от ожогов что-то есть? — я вспомнил, что последствия пожара до сих пор доставляли Мине боль. — У неё на ноге большой, на всю голень. Может, это не так важно сейчас, но всё же… — Всё важно! — старик даже закричал. — Что сразу не сказал? Давай выкладывай, что там ещё?       И я рассказал: про синяки, ссадины, как Минами чуть не задохнулась в огне и даже не дышала какое-то время, про ожог снова напомнил, про рану на голове и ночь, проведённую под дождем. И как только я закончил, лекарств стало ещё больше! Добавились новые мази, какое-то остро пахнущее масло, что-то очень похожее на дорожную пыль, сухие смеси для заваривания, а ещё лекарство, напоминавшее траву, но… пережëванную. По виду — отвратительно, но я думал, что если это поможет Мине — не важно, как и из чего оно сделано. — Вот это — самое важное! — он протянул мне ту самую влажную массу, теперь завернутую в небольшой лист. — Сильнейшее средство, что у меня есть. Если оно не сдюжит — уже ничто не поможет. Поэтому, как только вернешься — возьмёшь кусочек и под язык её положишь. Спустя время достанешь. И так шесть раз в день делать надо. Только смотри, чтобы не проглотила — так и подавиться недолго. И ничего не перепутай! — А через сколько оно подействует? — спросил я, аккуратно пряча купленное в мешок, который мне позаимствовала всё та же добрая женщина. — Когда ей станет лучше? — Парень, я травник, а не волшебник! — старик не на шутку разозлился. — Где это видано, чтобы лекарства по времени работали! Тоже мне… И вместо того, чтобы вопросы глупые задавать — поспешил бы домой. У девчонки, судя по всему, времени не шибко много осталось! — Спасибо! — я и впрямь почувствовал угрызения совести: Минами там совсем одна, возможно, проснулась и зовёт меня, не понимая, где оказалась и почему вокруг никого, а я беседы веду. Идиот! — За спасибо у меня монеты звенят, а большего и не надо, — старик махнул рукой, отворачиваясь, чтобы спрятать не пригодившиеся снадобья. — Иди, а я помолюсь Богам за здоровье твоей девицы. Как, бишь, её звать-то? — Минами, — прошептал я, чувствуя себя ещё хуже. — Ещё раз спасибо за всё. Прощайте.

***

      Приближаясь к комнате, я всё никак не мог отдышаться — так быстро бежал. Однако когда открыл дверь и вошёл внутрь, дыхание перехватило от страха: Мина лежала в том же положении, в котором я её оставил, была по-прежнему бледной и совсем не шевелилась.       Но стоило мне приблизиться, сразу же различил её тихое и всё ещё хрипящее дыхание: оно слышалось таким затруднённым, будто на груди у Минами лежал камень. — Родная, я вернулся, — прошептал я, целуя её в мокрый лоб. — Ты меня, наверное, не слышишь, но сейчас тебе станет легче…       Достав лист, в котором было завернуто самое сильное, по словам лекаря, лекарство, и выудив снадобье наружу, я отделил от него влажный кусочек размером с ноготь на мизинце и, приоткрыв рот Минами, положил его под язык, как и было велено.       Замер.       Глупо было ждать мгновенного чуда, но почему-то я прямо начал представлять, как какие-то еле видимые зелёные лучи начинают расползаться по моей любимой, очищая её кровь, возвращая силы, вылечивая. — Хорошо, — я говорил вслух, потому что находиться одному в тишине было невыносимо, а так создавалась видимость, будто Мина со мной и просто лежит с закрытыми глазами. — Теперь мазь.       Она тоже пахла не сильно приятно, даже остро: поначалу у меня в носу защипало. А когда я начал мазать грудь Мины — ещё и руку запекло, словно вся кожа была покрыта мелкими царапинами, на которые попал острый перец. Не могу сказать, что это было невыносимо, но крайне неприятно, отчего я в первый раз за всё время порадовался, что Минами без сознания и не почувствует этого. Ей и так сильно досталось! Пусть лучше спит… Главное, чтобы ей стало лучше.       Так я выполнял все указания травника одно за другим, а когда напоследок положил на грудь Минами данную мне с собой шкуру кабана, и сам готов был упасть с ног: помимо ужасной усталости, я ощущал моральное истощение. Таким слабым, как сейчас, я себя давно не чувствовал, и мне это ощущение ужасно не нравилось.       Необходимо было набраться сил, ведь неизвестно, что меня ждало утром. Поэтому, подождав немного и достав лекарство изо рта Минами, аккуратно пристроился рядом и почти сразу провалился в сон.

***

      Следующие несколько дней я почти не выходил из комнаты. Разве что утром: выбегая на улицу, покупал свежий хлеб и фрукты на оставшиеся в закромах монеты, чтобы в случае чего накормить Мину. А вечером сам всё съедал, с грустью наблюдая, как закрытые веки Минами чуть подрагивают, но не поднимаются.       Ей не становилось лучше, однако я убеждал себя, что отсутствие худшего — уже победа. Она была жива и пусть дышала так же тяжело — дышала. А я продолжал лечить любимую, раз за разом повторяя инструкции лекаря: вкладывая ей в рот лекарство, растирая мазью, укрывая, а ещё вливая в её рот чуть-чуть воды несколько раз в день.       Ждал. Как верный пёс сидел возле неё, делясь тем, что никогда и никому не рассказывал. Будто бы видя, как на особо смешных моментах уголки её губ чуть-чуть приподнимаются. Глубокой ночью засыпал с ней рядом, при этом держа Минами за руку, чтобы даже сквозь сон она чувствовала, что не одна. Надеясь, что следующий день будет лучше.       Так произошло и сегодня. Только вот побыть в царстве грёз подольше не получилось. Не знаю, что меня разбудило, но я буквально вскочил с футона. Силясь отогнать мерцающие перед взором точки, я не понимал, что случилось и что произошло: нужно защищаться? Здесь кто-то есть? Но стоило глазам привыкнуть к темноте, понял, что мы с Минами по-прежнему одни.       Солнце только-только начало вставать, и небо за окном пока ещё было светло-синим. Ветра почти не было, и деревья стояли не шелохнувшись, движимые лишь скачущими по их веткам птицами. Из людей на улице виднелись лишь пара пьянчуг, недавно покинувших трактир и устроившихся спать прямо на прилавке мясника. А в нашем постоялом дворе, кажется, проснулся лишь торговец рыбой из соседней комнаты: он всегда выходил из дома очень рано, торопясь на утренний улов.       Поэтому в комнате было тихо. И я уж было хотел снова прилечь, надеясь, что смогу поспать ещё немного, как вдруг, стоило закрыть глаза, я снова их открыл.       Тишина! Здесь стояла тишина!       И от этого внутри всё похолодело… Ведь ещё недавно я отчётливо слышал, как Минами дышит: тяжело, с хрипами, но дышит… — Родная? — я лежал к ней спиной и не мог заставить себя повернуться. — Минами, ты меня слышишь?       Было страшно… узнать правду. Я представлял, как обернусь и при первом же взгляде на её бледно-синее лицо пойму, что она умерла, пока я спал. Что она больше никогда мне не улыбнётся, не расскажет историю о себе, не нарисует картину, не поцелует, не произнесёт слова любви. Что на то самое озеро я пойду уже без неё… — Ответь, пожалуйста, — прошептал я, закрыв глаза, снова прислушиваясь, вздрагивая от накативших слёз. — Мина… только живи. Ну пожалуйста!       Но в итоге всё же пересилил себя. Ведь как бы ни было больно — правду узнать придётся. Какой бы горькой она не была…       Вот только присмотревшись, я совершенно точно увидел, как её грудь медленно поднимается и опускается в такт совершенно беззвучному дыханию, а стоило положить руку на её лоб, я заметил, что её кожа перестала быть сильно горячей, хоть пока ещё и не была такой, как у меня.       Подействовало! Неужели ей стало лучше? И она очнётся?       Я вдруг понял, как соскучился. Странно, быть рядом с кем-то, но при этом жаждать встречи. Но я правда истосковался по её объятиям. Вот ведь… ещё недавно я ненавидел даже касаться кого-то, а теперь жду не дождусь, когда Мина откроет глаза и потянется ко мне, ожидая ласки.       Всё же даже один человек может изменить мир. Не целиком, не для всех, но для кого-то другого. Так Мина изменила мой, навсегда оставив за спиной моё одиночество. Теперь я с ней и никогда ни за что её не брошу.       Только бы она поскорее поправилась! Только бы снова произнесла моё имя.

***

      Не помню, как вновь уснул, но, когда открыл глаза, за стенами комнаты было очень шумно: лошади на улице тянули тяжёлые повозки, купцы, перекрикивая друг друга, пытались продать товар, собаки скулили вслед спешащим прохожим, выпрашивая кусок хлеба или кость, а постояльцы о чём-то переговаривались, а иногда и переругивались.       Потянувшись, я с трудом поднялся, ощущая боль в спине: похоже, неудобно спал, но это пройдёт. Главное сейчас — Минами. — Мина? — произнёс я, стаскивая тяжёлую шкуру с её груди, опять убедившись, что она дышит. — Милая, ты меня слышишь? Это я, Ято. — Слышу… — прошептала она всё ещё с закрытыми глазами. А я ощутил такое облегчение, точно камень с души упал. — Что случилось?       Она произнесла это так буднично, словно ничего не произошло. Будто мы, как обычно, легли спать и я внезапно, без причины, разбудил Мину среди ночи. — Я хотел удостовериться, что ты в порядке, — слёзы выступили на глазах и начали капать на футон, но я был счастлив. — А ещё сказать, как сильно люблю тебя. Ты ведь не злишься? — Нет, — всё так же тихо прошептала она, поднимая веки. — Я тоже люблю тебя. А почему так ярко?       Неуклюже приподнявшись на локтях, она внимательно осмотрела комнату: всё ещё слишком слабая, чтобы встать, однако она выглядела намного лучше — это было заметно. — Тебе так кажется. Да и день выдался погожий, — поглаживая Мину по голове, я даже ощутил укол совести за то, что разбудил её. — Может, поспишь ещё немного? — Я пить хочу, — немного сконфуженно произнесла она, расслабляясь и снова падая на спину. — В горле пересохло. — Конечно! Сейчас! — я так быстро поднялся, что чуть не упал, но, сохранив равновесие, подскочил к кувшину с водой, наполняя чашу. — Уже иду. Уже иду! — Да не торопись ты так, — она улыбнулась, забирая у меня из рук воду.       Я, правда, хотел сам попоить любимую, но она выглядела довольно окрепшей, чтобы самостоятельно держать чашу. Я лишь чуть-чуть поддерживал Мину под спину, чтобы ей было легче. — Просто я так рад. Ты не представляешь! — видеть, как она жадно пьёт воду, было для меня чуть ли не самой лучшей картиной, которую я только мог наблюдать. — Тебе лучше? — Вроде бы, — вытерев губы тыльной стороной ладони, она отставила пустую посуду. — Такое странное чувство: будто целую вечность тут пролежала. И так выспалась! Надо почаще болеть. — Нет уж, изволь! — я даже вздрогнул, представив, что нам придётся ещё раз пережить такое. — Но если на то пошло, ты и вправду довольно долго спала. Я успел соскучиться.       Лучше не говорить, как я боялся её потерять, как переживал и плакал возле Минами. Ей такие подробности ни к чему, да и она очень… совестливая. Будет ещё чувствовать вину… — Один день — это не долго. Когда находилась в приюте — был там один мужчина, он у нас всё чинил. Так вот, он как выпьет чего покрепче — спал дня два или три, так не разбудишь! Девчонки даже один раз ему усы углём нарисовали, так он… — Мина, ты что, ничего не помнишь? — перебил я, думая о том, как она просыпалась, как звала маму, как говорила про смерть, и впрямь погибая, пожираемая ужасным жаром. — О чём? — она нахмурила брови, явно задумавшись. — Что… мы тут дольше?       Ну вот. Догадалась. Может, не следовало начинать этот разговор? Хотя та женщина, что помогла мне с лекарем, наверняка спросит у Мины про её здоровье при ближайшей встрече. И всё расскажет. Поэтому лучше не врать. — Мы сняли комнату пять дней назад, — медленно проговорил я, видя, как в глазах Минами сначала появилось удивление, а после — страх. — Но это ничего. Главное, ты поправилась! — Пять? — она помотала головой и ненадолго закрыла глаза. — Но я… я помню — было холодно и я кашляла. Но думала, это было вчера! — Нет, — я не представлял, что делать и стоит ли утешать любимую в этой ситуации. Вроде ничего страшного не произошло, хотя, наверное, очень странно проснуться и понять, что пять дней твоей жизни прошли мимо совершенно незамеченными. — Но ты не волнуйся. Всё же хорошо? — А это откуда? — она указала на лекарства, что передал лекарь: большинство из них почти закончились, кроме, разве что, чая, рекомендованного дать Минами сразу после пробуждения. — Может, расскажешь, что здесь было?       В её голосе появилась требовательность и даже толика угрозы, но меня это так умиляло! Моя девочка! Моя Минами! — Если только коротко, — я вновь поднялся, прихватив при этом те самые травы для заваривания. — Но при одном условии: сначала выпьешь кое-что, а после — спрашивай.

***

      Наш разговор затянулся до самого вечера. И поначалу мы и правда обсуждали те пять дней, можно сказать, выпавших из жизни Мины, но довольно быстро перешли к другой теме… Теме, которую я ждал с тревогой и опаской. — Не могу поверить, что ты — Бог, — в какой-то момент произнесла любимая, а дальше посыпались десятки вопросов.       Причем периодически она продолжала спрашивать, не пошутил ли я, не соврал ли и действительно являюсь жителем Небес. А меня ужасно коробило её недоверие, хотя я прекрасно понимал — такое принять сложно. Поэтому раз за разом терпеливо кивал, надеясь, что момент, когда Мина окончательно мне поверит — настанет. — А все Боги живут среди людей? — сейчас она ужинала свежеприготовленной над ирори рыбой, аккуратно отделяя мясо от костей. — И Аматерасу? А она существует?       Я сбился со счёта, сколько вопросов уже услышал, но не останавливал любимую. Да и ей нужно знать обо мне, о моём мире. Иначе дальше нам будет сложно. — Существует, но сюда не спускается. Она выше этого… во всех смыслах, — процедил я, стиснув зубы: эта Богиня не была в числе тех, кого я уважал. — Живёт на Небесах. — Значит, и Такамагахара существует? — кусочек рыбы, который Мина откусила, так и остался непережëванным, потому что от удивления она, похоже, забыла, что ужинает. — Хотя я же уже спрашивала вроде… А там красиво? — Так я же и отвечал, что не был там, — коротко бросил я, тоже потянувшись к рыбе и начав чистить её. Правда, не от голода, а чтобы чем-то себя занять и не злиться. — Помнишь? Мне там не место. Слишком мелкая сошка. — Что за бред? — наконец, проглотив еду, Минами отставила тарелку. — Вы ведь все — Боги. И все равны. Разве нет? — А люди? — я показал на неё пальцем. — Они тогда тоже все равны.       Это поставило её в тупик. — Нет, — Минами покачала головой. — Так странно. Выходит, вы от нас не сильно отличаетесь. А я представляла… иначе.       На это я не ответил. Просто ел рыбу, понимая, что тема неприятна не только из-за касательства других Богов, но и от того, что я в который раз признавал своё положение в пантеоне. За столько лет не смог ничего добиться, кроме, разве что, насмешек. — Давай сменим тему, — глубоко вздохнув, я кинул взгляд на улицу, где закат вот-вот должен был накрыть начавшие пустеть улицы. — Расскажешь что-нибудь? — Например? — она невесело улыбнулась. — Кажется, это тебе есть, чем поделиться. Я уже и не знаю, существуют ли истории, оставшиеся у меня про запас. — А ты подумай, — настаивал я, так как не желал пока делиться своим, личным. Не потому, что коробило: я не привык это делать и переступал через себя. Мне нужна была передышка. — Может, что-то в приюте было интересное. Или смешное? — Да, была одна история, — Минами ненадолго задумалась, а после выдала это с горящими глазами. — Ты знаешь про красную нить? — Про что?       Сначала подумал, мне показалось. Про какую ещё нить? — Которая связывает людей, — она сделала это уточнение, будто оно должно было мне что-то дать, но я по-прежнему смотрел на Минами со смесью непонимания и интереса. — О-о-о. Тогда тебе будет интересно!       Девушка села поудобнее, отложив блюдо, на котором остались лишь косточки, и поставив поближе лечебный чай, что ей нужно было выпить за ужином. — К нам в приют часто приходила одна женщина. Не знаю, кем она была: может, знакомая нянек или хозяйки или работала тут когда-то… Она была уже очень старой, но своих детей не имела — это, кстати, тоже может быть причиной, зачем она пропадала у нас часами. Возможно, ей не хватало общения, — Мина пожала плечами, а я слушал её, одновременно с этим подмечая, что она почти перестала кашлять. — Поэтому проводила время с сиротами. Порой угощала нас печеньем, пела и рассказывала сказки. И чаще всего одну. Про красную нить.       Любимая остановилась, точно проверяя, слушаю ли я. — Продолжай, — я дал понять, что мне на самом деле интересно. — Она говорила, что этот рассказ — чистая правда, что она это не выдумала. И на самом деле все души на земле связаны между собой красной нитью, — отхлебнув чая, Минами заметила мой вопросительный взгляд. — Это значит, что две души — половинки одного целого. И были созданы чем-то единым, но после их разделяют и, отправив сюда, в мир людей, дают возможность найти друг друга. Выполнив предназначение. И эти две половинки связаны ниточкой, которую никто не видит. — А я думал, предназначение людей это лечить, петь, шить, танцевать, делать обувь, строить, ловить рыбу, готовить… Но никак не искать какую-то там половинку, — фыркнул я, потому как начало показалось мне слишком детским и наивным. — Ты прав. Отчасти, — любимую мои слова не расстроили, а даже будто бы раззадорили продолжить рассказ. — Дело в том, что, не будучи целым — ты никогда не сможешь сделать какое-то дело до конца. Ты можешь стараться, и, возможно, получаться будет очень хорошо, но когда рядом тот самый человек, твой избранный — всё удаваться будет гораздо лучше! Понимаешь? — Ну… предположим, — я вспомнил, что рядом с Минами и вправду такое чувство, точно я горы свернуть могу. — И вот, если два связанные красной нитью человека находят друг друга — они становятся счастливыми. Конечно, бывает, люди остаются с теми, с кем им судьбой быть не предначертано… Но после смерти обе эти души поднимаются в небо, встречаются со своими избранными, а после снова отправляются на землю, надеясь отыскать друг друга вновь.       Мина посмотрела на меня так, будто произнесла какую-то прописную истину. Словно… не знаю, объяснила, почему идёт дождь или зачем люди дышат. — А начерта они это делают? Души? — я не хотел насмехаться над историей любимой, но так само собой выходило. — Почему бы не подняться в небо с тем, с кем ты был не связан, но прожил счастливую жизнь? Да, это не твоя судьба и всё такое… Но всё же? Почему душа стремится именно к этому избранному? — Потому что они связаны небом, — Мина произнесла это нежно, с трепетом и любовью, — а эти узы самые крепкие, что есть на свете. — А тогда причём тут нить, если их небо связало? — не получалось не улыбаться, ставя Минами в тупик своими рассуждениями. — Потому что ты много вопросов задаёшь! — и её это разозлило. — Больше не буду тебе ничего рассказывать. Понял?       Поднявшись, она, наверное, хотела гордо проследовать к месту, где мы спим или… даже выйти на улицу, но пошатнулась, резко побледнела. Она совсем забыла, что пять дней пробыла почти что без сознания и одного дня, чтобы восстановить силы после болезни, ужасно мало. — Держу. Держу! — я тут же подскочил, взяв её за талию. — Стоишь? — Да, — буркнула она, по-прежнему обижаясь. — Я хочу лечь. — Как скажешь, — я проводил её к футону, медленно опустив на него. — Хочешь чего-нибудь?       Вспомнилось, что сегодня я отдал последние деньги за рыбу и овощи и завтра мне было необходимо хоть где-то подзаработать. — Чтобы ты мне верил и не высмеивал, — пролепетала она всё так же недовольно. — Что сложного принять это? Что люди связаны между собой? — Просто у меня нет доказательств этого, вот и всё, — пожав плечами, я накрыл любимую покрывалом. — А я верю лишь тому, что вижу. Разве это зазорно? — Нет, — достав из-под ткани ногу с уже порозовевшим ожогом, она посмотрела на меня с укором. — Только знаешь, я и Богов ранее не встречала, но всем сердцем верила, что вы есть. Подумай об этом.

***

      Спустя ещё три дня Минами выглядела так, будто и не болела, хотя кашель пока ещё не прошёл до конца. И она всё просилась пойти со мной на работу, но я отказывал. — Рано тебе ещё. Посиди тут или погуляй неподалёку, — в который раз повторил я сегодня утром, когда она пыталась увязаться следом. — Тем более я тяжелые мешки таскаю, они больше тебя весят. Чем ты мне помочь собралась? — Ну… не знаю, — Мина выглядела расстроенной. — Можно ведь в другое место устроиться. Как-то неправильно, что ты работаешь, а я на шее сижу. Давай хотя бы схожу до твоего старого дома, принесу часть риса и что уцелело после пожара… — Не вздумай! — крикнул я громче, чем хотел: представил Кацу, который может наведаться туда и пересечься с Минами. — Без меня так далеко идти и думать забудь. Это опасно. — Из-за них? — она, похоже, догадалась. — Тех, которые приходили? — И из-за них тоже, — я сделал три глубоких вдоха. — Минами, я за последнее время чуть трижды тебя не потерял. Умоляю, побереги себя, а? Что ж тебе неймётся!       Прозвучало не как просьба. Я словно умолял её, но на Мину это подействовало. — Прости. Конечно, если ты просишь. Я побуду тут, — она с грустью обвела взглядом стены, которые наверняка стали ей ненавистны за всё время пребывания здесь. — Только ты возвращайся поскорее, ладно? Я буду скучать.

***

      Спустя ещё дней пять Минами окончательно поправилась. Только ожог был виден, что и понятно, но он уже не напоминал о себе: любимая уже не ойкала во сне, когда невольно поворачивалась на бок, тем самым задевая больное место. И меня это радовало. А ещё я пришёл к выводу, что пора ей кое-что усвоить. Что-то важное. — Мина, сегодня я решил остаться дома… — только начал я, а она уже закричала от радости и захлопала в ладоши, даже не дослушав, — чтобы научить тебя чему-то важному!       Я повысил голос, дабы любимая вновь на мне сосредоточилась. — Чему? — в её глазах был живой интерес, и она даже подпрыгивала на месте: ей не терпелось хоть чем-то заняться. — Не бояться мужчин, — ответил я тихо, заранее понимая её реакцию.       Минами резко остановилась, будто кто-то её выключил. Даже не шевелилась пару мгновений, смотря на меня широко открытыми глазами. — И как ты это сделаешь, интересно? — мне показалось или в её голосе был яд? — Очень просто. Если будешь понимать, что можешь им противостоять, то и бояться не будешь, — потерев руки между собой, я слегка нервничал, потому как передо мной стояла всё та же Минами: выздоровевшая, но ужасно хрупкая. — Что скажешь? — Глупая идея, — она наморщила брови. — Ты хочешь, чтобы я… дралась? Так, что ли? — Вот уж вряд ли, — я даже засмеялся: Мина и боевые искусства были чем-то несовместимым. — Просто расскажу то, что облегчит тебе жизнь — скажем так. А после немного потренируемся. Не против?       Сделав паузу, я изучал реакцию девушки. Она сейчас явно была не в ладу с собой: вроде и мечтала провести со мной время, но точно не таким образом. — Ну… давай попробуем, — просипела она неуверенно, опуская глаза. — С чего начнём?

***

      На неё было страшно смотреть. Даже когда я детально объяснил самые уязвимые места человека и мужчин в частности — Мина даже шаг боялась в моём направлении сделать. А уж что говорить про то, чтобы решительно дать отпор!.. — Ну же. Поверь, больно мне будет пару мгновений — это не страшно. Бей что есть силы, — я просто стоял перед ней, даже не собираясь защищаться. — Минами. Ну же! — Я не хочу, — она сморщилась. — В мире и так столько жестокости! Зачем порождать ещё больше? — Это не жестокость. Это вопрос твоего выживания, как ты не поймешь. Ну?       Я многозначительно посмотрел на любимую, которая неуверенно подняла руки на уровне живота, сжав кулаки. — Мина, просто подойти и ударь. Что сложного? Ну… хоть пни просто, — мне даже смешно стало. — Или я приму меры. — Какие? — она и до этого выглядела слегла напуганной моей просьбой, а теперь и вовсе в аметистовых глазах поселился страх. — Ты меня ударишь? — Нет, но обижусь и уйду, если ты ещё раз такое предположишь, — сложив руки на груди, я и вправду боролся с желанием покинуть комнату. В смысле «ударю»?! — Тогда что? — сглотнув, она медленно, но неглубоко вздохнула.       А я не ответил. Сделав резкий выпад, схватил Мину, прижимая к себе. Крепче, чем мог бы при обычных объятиях, чтобы доставить ей хоть маломальский дискомфорт. — Мне. Нечем. Дышать, — её голос был приглушен, так как лицо девушки было вплотную прижато к моим одеждам. — Отпусти. — Нет, — я сказал это погромче, чтобы она поняла и услышала. — Минами, дай мне отпор. — Ято, — вновь услышал я её тихий голосок, но не поддался. — Давай, — я уже готовился к еле ощутимым болезненным ощущениям, которые могут нанести мне её слабые мышцы. Но…       Она заплакала. Просто заплакала — и всё, и, конечно, я тут же её отпустил. — Ну ты чего? — наблюдая, как она вытирает глаза, я шумно выдохнул через полуоткрытый рот. — Это бесполезно, да? — Я… я не могу. Ято, не могу сделать больно кому-то! Ну не… могу, — она немного запиналась. — Я даже когда работала — птицу не забивала, если приносили живую. Просила других. Это выше… моих сил.       Она извинялась за то, что была слишком доброй, и это было странно. Вроде хорошая же черта? Правильная? Однако в современном мире быть мягкотелой — чревато последствиями. Скорее всего, поэтому, как Минами выражается, на ней злой рок. Ведь её постоянно обижают! А на деле… Да просто видно, что она ничего не сделает в ответ, вот её и гнобят. Когда в собачьей стае появляется слабая особь, её тоже грызут все кому ни попадя. И люди в этом ничем не отличаются. Они хотят ощущать превосходство, ведь это приятно. — Ладно, тогда пришло время кое в чëм сознаться, — сделав серьёзное лицо, я посмотрел на неё сверху вниз. — В первый день нашего знакомства, когда принёс тебя домой и снял твою грязную одежду… новую надел не сразу.       Я сделал паузу, давая ей время понять услышанное. — Некоторое время я изучал твоё тело, трогал его… — я снова остановился, изучая реакцию Минами, — и даже… там.       Ну же! Теперь она должна разозлиться! — Правда? — однако Мина лишь выглядела теперь ещё более потерянной и, вместо того чтобы подойти и треснуть мне как следует — сделала шаг назад. — Ну нет конечно! Чёрт… да что мне сделать, чтобы ты меня ударила?       Опускались руки. Минами теперь выглядела ещё более зашуганной, да ещё и преисполненной вины: грустно смотря в пол, она не ответила. Только еле заметно качнула плечами. — Ладно. Придумаю что-нибудь. Иди сюда, — я протянул руки, и она тут же обняла меня, словно ждала этого целую вечность. — Но подумай, пожалуйста, над всем этим. Моя просьба — не жестокость. Я хочу, чтобы ты научилась постоять за себя. Не бить всех прохожих без повода, не применять силу на слабых, не драться для удовольствия, а защищать себя. Свою жизнь! Потому что… Если что-то случится — не знаю, что я буду без тебя делать. — Грустить? — спросила она, однако, повеселев. — Боюсь, это не то слово, — я тоже невольно улыбнулся, поцеловав её в лоб. — Давай сходим-таки на то озеро? А? Что скажешь?

***

      Мы просидели на берегу до самой ночи. Голова Минами лежала у меня на плече, но любимая не спала. Как и я, любовалась водной гладью, в которой отражалась дорожка от восходящей, немного красноватой луны.       Мы были одни. Даже гула голосов из таверны не доносилось: лишь сверчки стрекотали в траве да лягушки, заведя свой монотонный хор, квакали почти не переставая, но нам это не мешало.       Мы отдыхали. Не то чтобы день выдался тяжёлым — в нас накопилось очень много. Чего-то… неприятного. А уж у меня до сих пор поджилки тряслись, если вспоминал, как Мина, находясь на волосок от смерти, звала мать. Мне нужен был этот перерыв: когда ничего не тревожило и не беспокоило. — Не замёрзла? — спросил я, хотя на улице ещё было довольно тепло, а у воды так и вовсе — душновато. — Нет, — тихонько ответила она, обнимая мою руку и ещё теснее к ней прижимаясь. — Так бы и сидела тут… И не уходила.       И я ощущал примерно то же самое, но отвечать не стал. Положив руку на колено Мины, немного стиснул его в знак солидарности, а после начал поглаживать. — Я люблю тебя, — прошептал я чуть скованно: говорить это мне всё ещё было непросто. — И я люблю тебя, Ято, — тут же произнесла она в ответ, чуть задрав подбородок и встречаясь со мной взглядами. — И знаешь что. Ты можешь сколько угодно не верить в мои истории, но я точно уверена. Мы с тобой связаны небом! И когда-нибудь ты в этом убедишься.       Я усмехнулся, но без злобы. По-доброму. — Интересно, как? — я не мог не улыбаться, глядя на её полные искренности и веры в будущее глаза. — Не знаю, — промурлыкала она чуть загадочно. — Но это наверняка случится. Вот увидишь! — Примерно тогда же, когда ты научишься драться? — пошутил я, за что получил тычок в бок.       Удивился. — Не знаю! — она сначала посмотрела на меня с обидой, но лишь на секунду, вмиг вновь став добродушной. — Но я чувствую это. Ты моя судьба, Ято. И я всегда хочу быть рядом. — Я тоже, — бросил я, стараясь не выглядеть грустным.       А в голове пронеслась мысль… Минами человек, а я — Бог. И в отличие от меня — она не будет жить вечно. Её век короток, какие бы усилия я не предпринимал.       Когда-нибудь Минами умрёт. А я останусь совсем один, ведь, если верить её рассказу, мы не встретимся в каком-то другом мире. У меня нет души, я не вознесусь в какой-то иной мир, даже если погибну, а значит…       Нет, не хочу думать об этом сейчас. Вечер слишком хорош для этого. Будь что будет! Да и впереди у нас ещё много лет, и моя обязанность — сделать эти годы счастливыми для Мины. Защищать её. Беречь. Ведь для меня нет ничего прекраснее мгновений, когда она улыбается!