Санта-Барбара и его Будда

      Мы познакомились осенью в Западной Вирджинии, когда я направлялся в Северную Каролину. По вечерам я выходил к берегу озера, останавливаясь у старого причала со скрипящими досками. Я раскрывал мольберт, усаживался на табурет, и рисовал, пока не начинало темнеть. «Он» появился неожиданно. Подошёл, сел рядом, поделился рыбой. Не представляясь и не спрашивая, он продолжал приходить и смотреть, как я рисую каждый вечер. Он рассказывал истории, смеялся, бесцеремонно критиковал мои эскизы, и так же бесцеремонно уходил, когда ему становилось скучно. Я до сих пор не знаю, кто такой «он», не знаю, было ли у него когда-нибудь вообще имя, но мы никогда так к друг другу не обращались. Я просто привык к нему и мне нравилась его рыба.       — Почему жизнь всего одна? Разве одной жизни хватит, чтобы прожить её счастливо? Разве хватит одной, всего одной жизни, чтобы все успеть?       Я внимательно его слушал. Его руки разводились в стороны и бились о свои же запястья. Он говорил быстро, будто эта его одна жизнь действительно оборвётся прямо сейчас и он ничего не успеет.       — Эту жизнь я, может быть, хочу провести, скитаясь по миру. Ездить на машине, пересекая границы и таможни, спать на обочинах, есть жареное на костре мясо, хочу играть на флейте и калимбе, трещать маракасами, танцуя с кем-то за руку. Хочу побывать во всех странах, понимаешь? Хочу в каждой сделать фотографию и оставить себя, налепить где-нибудь жвачку, нарисовать что-нибудь на стене. Ведь я тут был, я был тут и я всё ещё там есть. Хочу носить с собой песок из Сахары в банке, ракушки с берегов Индийского океана, армянский чай в листьях и сушеный виноград из Египта. Я не хочу называть «домом» что-то одно.       Я слушал и не перебивал.       — В следующей жизни, может, захочу стать космонавтом. Просто представь, какого побывать на луне? В таком месте, которое сложно назвать обычным. Даже удивительным назвать его сложно! Это где-то за гранью, где-то, где звезды видны не из окна, они тут, ты их коснёшься, будто только протяни руку, где-то, где солнце на ладони. А в другой я бы завёл попугая. Знаешь, почему я не завожу попугая сейчас?       — Нет, — ответил я из-за короткого молчания после его долгого монолога. — Почему?       — А какой смысл? Какой смысл, если я не посвящу ему свою жизнь? У меня ведь нет столько времени. А если посвящу, то у меня снова не останется времени на что-то другое, ведь я отдам жизнь попугаю.       Я хотел запечатлеть каждое его слово и сохранить у себя в сознании навсегда. Настолько я был очарован. И, как бы казалось, а чем? Я и сам не знал. И сейчас не знаю тоже.       — Простой подумай, разве в этой жизни я успел умереть похороненным заживо? Соженным живым? А что, если в какой-нибудь жизни я захочу стать Христом и быть распятым на кресте? — он замолчал на долю секунды, чтобы перевести дыхание. — Ладно, это я загнул. Но что, если стать коровой?       Я не смог сдержать смех и звонко засмеялся, прикрывая ладонями лицо и роняя кисть из рук. Он скривил брови и громко возмутился вслух, разводя руками в стороны и называя меня тупицей, наглецом и невежей.       — Думаешь я сумасшедший?! Так, я правильно тебя понял?! — он начал меня трясти и мы оба упали на деревянные доски, он недовольно фыркнул, а я продолжал смеяться. — Послушай, никакой это не бред! Ты вообще когда-нибудь задумывался какого быть животным или птицей?!       — Я не считаю это бредом, — я по-доброму улыбнулся, похлопывая его по плечу. — Наоборот, мне нравится тебя слушать.       — Замолчи. Не оправдывайся. Всё равно твоя карма не позволит тебе стать кем-то больше стрекозы, — он надменно отвернулся. — Какой же ты однобокий. Правда! Я думал, ты воспринимаешь меня всерьёз. Предатель!       — На самом деле, — я встал, всё ещё слегка улыбаясь. — Я бы в следующий жизни снова хотел бы рисовать картины. Ты так торопишься, но зачем? Жизнь одна, ты прав, поэтому проживи её, не торопясь.       Я снова сел за мольберт, он сел рядом, скрещивая ноги по-турецки, и я снова слушал его рассказы, выводя на холсте пейзаж перед собой. Почему-то с ним мои картины становились по-особенному живыми.