LET IT BE

      Чонгук и раньше замечал, что время имеет необычное свойство растягиваться, когда не надо, и испаряться, когда очень сильно не хочется, чтобы оно двигалось. На стене не висит дурацкий бумажный календарь, а никто, в лице Пак Чимина, не отправляет ему ежедневных напоминалок о том, через сколько дней Чонгук наконец сможет свободно щеголять в собственном доме в одних трусах.       Он и сам прекрасно помнит, какой сегодня наступает день, так как практически не спал всю ночь перед ним.       Причиной этому был не только факт того, что он давно может спокойно щеголять по дому в одних трусах, иногда даже без них. Причина лежала эту ночь с ним в кровати, шумно сопела в крепком сне и, кажется, совсем не переживала по поводу того, что должно произойти пятого августа.       Тэхён ничем не показывал того, что ему вообще-то возвращаться. Пусть ещё за неделю до этого он и пришёл к решению уйти с работы, чтобы проводить больше времени с Чонгуком, он частенько таскал в дом всякую технику для починки и иногда даже выезжал на дом к бывшим клиентам, потому что считал, что так набивает себе руку. Чтобы стать настоящим профессионалом в своей сфере.       Каждое утро он чуть ли не на рассвете вынуждал Чонгука вставать с постели, чтобы выработать в нём привычку не растрачивать свою молодость на лишние часы сна. Даже если следом лишал его тех самых, жизненно необходимых часов, подолгу нежась в их постели и зацеловывая уже давно изученные губами участки нагого тела. Тэхён редко позволял к себе прикасаться, но всё же не сдерживался, сдавался под чудесной способностью получать желаемое и отдавался в плен Чонгуку, которому даже простого петтинга было достаточно. Он научился довольствоваться малым, не догадываясь о том, что Тэхён по крупице оставшегося самообладания сходит с ума перед разлукой.       Нередкие вечера Тэхён проводил с Чимином, который специально для будущего деда выпытал у профессионалов, поделившихся с ним через сеть, какие именно дешёвые акции прошлых лет нужно приобрести, чтобы выгодно и с точной нацеленностью на обеспеченность до хотя бы пятого поколения. Иногда виделся с Юнги, который с особой терпеливостью и не принимая оплаты за индивидуальные консультации, выслушивал его размышления по поводу того, как сделать всё так, чтобы не испортить.       И даже будучи со всех сторон окружённым поддержкой, Тэхён мог поделиться своими истинными переживаниями лишь с мудрым, но всё глубже уходящим в старческий маразм Хосоком. Хён с каждый днём всё больше чах на его глазах, однако Тэхён продолжал посещать лучшего друга, с яркой надеждой успокаивая себя, что очень скоро Хосок станет для него молодым. Он ясно понимал, что ему ещё предстоит немало откровений с его молодой версией и пока не решил, стоит ли говорить другу о своём путешествии в будущее или за такое могут взаправду сдать в клинику для ментально нестабильных.       — О чём думаешь, хён?       Когда глубокие размышления, по разным темам, но одинаково неприятные, превращаются в затянувшуюся тишину, Чонгук возвращает Тэхёна к себе. В данную реальность, где они договаривались быть здесь и сейчас.       Утром они получили сообщение в общем чате от Агуста. Он проинформировал всех троих о том, что Меркурий начнёт свои обратные движения в час пятьдесят пять после полудня. И так как неизвестно сколько конкретно часов, а то и минут будет в запасе Тэхёна, посоветовал не задерживать с этим. Вовремя щёлкнуть камерой, желательно не в чужом доме и не на людной улице, дабы не шокировать людей трансгрессией, и переместиться в тринадцатое августа 1971 года.       — Немного волнуюсь, — честно признаётся Тэхён и всё же тепло улыбается, замечая то, что Чонгук за время завтрака не притронулся ни к еде, ни к кофе. — Ладно. Не немного, а сильно, — дополняет, желая быть искренним, чтобы Чонгуку не было одиноко в его переживаниях.       Ведь чужое волнение он осязает на внешнем слое кожи. Даже если не замечать того, как под столом трясётся коленка парня, как часто кусает он губы, как быстро моргает, словно боясь сделать это в самый последний раз и больше не увидеть Тэхёна сидящим рядом за кухонным столом.       — Не представляю, в каком состоянии там сейчас моя матушка. Меня же не было четыре месяца, — стараясь не выдавать того, что волнуется он на самом деле даже больше, чем сильно, Тэхён кротко улыбается.       Он уже успел придумать легенду о том, что был на фронте и не имел возможности отправлять ей писем, пусть и понимает, какое это скверное оправдание, недостойное материнских мук. Ведь в их последнюю встречу она буквально плакала в его руках, прося не говорить о том, что он уйдёт на войну. А он ушёл, не предупредил, не связался никакими путями и вернулся физически здоровым, но ментально распавшимся на атомы.       — Главное, что ты наконец-то с ней встретишься. Она в любом случае будет рада твоему возвращению, хён, — произносит Чонгук, по рассказам Тэхёна, да и по чиминовым тоже, понявший, что эта женщина по характеру очень мягкая и любящая мать.       Тэхён благодарно улыбается и знает, что Чонгук хочет немного успокоить его волнение, не задумываясь о своём собственном. Однако не думать о том, что матушка, должно быть, вся извелась, ища его по стране, но не имея никаких связей или нужных знакомств, что могли бы помочь ей в поисках, сложно. Тэхёну все эти месяцы было слишком хорошо, чтобы подолгу размышлять о том, как плохо было всем тем, кто остался в прошлом.       — Ты, кстати… — после очередной затянувшейся молчаливой паузы произносит Тэхён параллельно с грузным вздохом и ощущает нарастающую тяжесть в лёгких с каждой меняющейся цифрой часов, за которые взгляд то и дело цепляется, когда глаза падают к нетускнеющему экрану смартфона. — Ты можешь не идти с нами, Чонгук, — говорит всё же и заслуженно принимает на себе широко раскрывшиеся влажные глаза.       Уже через четыре часа должен будет прийти Чимин с Юнги, чтобы забрать Тэхёна и отвести его в ближайший немноголюдный парк, который был таким же опустелым и в семьдесят первом. Так будет меньше вероятностей с кем-нибудь столкнуться.       — Хён, — бормочет Чонгук, еле двигая дрожащими губами, и крепко сжимает кулаки на коленях, чтобы вновь не разреветься.       Тэхёну навряд ли станет легче от его слёз. Он же хотел проводить его с улыбкой, так, чтобы хён никогда и не думал пожалеть обо всём, что между ними было.       — Ты не… не хочешь, чтобы я шёл? — Чонгук неуверенно шепчет, понимая, что предложили ему это ради его же чувств.       — Хочу как безумный, — со всё так же нелегко дающимся вздохом отвечает Тэхён и накрывает оба его кулака тёплыми пальцами, расслабляя их так, чтобы сплестись с чужими в полноценный замок.       Но этого ему становится ничтожно мало, и он поднимается на ноги, вынуждая Чонгука медленно встать следом. В который уже неисчисляемый раз обнимает напрягшегося парня, чтобы успокоить ещё не начавшуюся истерику, которой тот вчера вечером внезапно для них обоих предался, часами плача на полу ванной комнаты.       — Всё будет хорошо, Чонгук, — шепотливо обещает Тэхён, сам мало в это веря.       Видеть подавленного парня, запоминать его таким, сохранять во вкусовой памяти соль намокшей от слёз кожи и вспоминать звук тихих всхлипов, взрывающих барабанные перепонки, — без Чонгука Тэхёну не будет хорошо. Тут и без всевидящего оракула всё ясно.       — Тебе будет плохо всего пару минут. Пока не прекратится вспышка камеры. Потом станет легче. Поэтому не думай о том, что будет, пожалуйста, — просит Тэхён, удушающими объятиями моля его не плакать, ведь собственные слёзы уже стекают вдоль щёк.       — Как я могу не думать об этом, хён? — мотая головой, бормочет ему в грудь Чонгук и сжимает ткань рубашки на лопатках, желая разодрать её и коснуться горячей кожи, прикосновения к которой причинят Тэхёну столько боли. — Ты же только делаешь вид, что тебе не будет сложно вспоминать о моих поцелуях и объятиях. И знаешь, я был бы только рад, если бы знал, что ничего для тебя не значу, — через всхлип проговаривает и поднимает голову, чтобы вглядеться в такие же влажные и виноватые глаза.       Просто убедиться в том, что Тэхёну будет безмерно невыносимо без него, и возненавидеть самого себя за это.       — Что же я наделал… — бессвязно выговаривает Чонгук, не мигая и сквозь влагу, размывшую зрение, замечая подтверждение своим словам. — Я не должен был…       — Нет, — Тэхён не позволяет ему завершить своё предложение, предугадывая то, что он хотел бы озвучить. — Я ни о чём не жалею. И даже если мне по второму разу пришлось бы всё это пережить, я бы… я бы всё равно согласился быть с тобой, Чонгук, — проговаривает по мере того, как губами мажет вдоль мокрого лица.       Он трётся носом о мягкую кожу, вдыхая запах, как если бы желал надышаться перед смертью, которая метафорично должна будет наступить при его возвращении. Тэхён переродится, приступит к новой жизни, но в отличие от обычных везунчиков, не растеряет память о прошлой. Такой короткой, насыщенной на ярчайшие чувства, которые непозволительно когда-либо сравнивать с теми, что были, а то и будут.       — Спасибо, что был частичкой моего времени, — произносит он перед тем, как коснуться осторожно искусанных из-за тревоги губ и утянуть в пока не последний для них поцелуй. — И обещаю, что я никогда не забуду тебя. Не пожалею ни о чём, — сквозь ускоряющиеся поцелуи признания торопливо врываются прямо в приоткрытый рот и оседают на подкорке, успокаивая слёзы, — и проживу свои годы достойно, потому что ты смог показать мне то, что я заслуживаю любовь и умею любить.       Не замечая того, как настойчивость поцелуев уносит их в сторону спальни, они, не отлепляясь друг от друга, падают на постель. Сминают весом своих тел заправленную минутами ранее бельё, спешно в невыносимом нетерпении раздеваются, чтобы поскорее вернуть себе ненасыщающие прикосновения, ведь у них есть ещё время. Они используют всё до последней миллисекунды. Забудут на мгновение о разлуке и проживут сокращающиеся минуты до неё единым целым.       — Где твоя хвалёная смазка и презервативы? — спрашивает Тэхён, когда Чонгук, распластанный под ним в полной наготе, такой красивый и до умопомрачения желанный, готовится к тому, что хён как обычно просто отсосёт ему и подрочит.       — Что? — чуть привстав на локтях, с сильной хрипотцой в голосе выговаривает Чонгук и скептично щурит глаза. Пусть и тяжело дышащий полной голой грудью Тэхён без слов отвечает на его неуверенные догадки. — Ты… ты хочешь этого, хён?       — Всегда хотел. И, должно быть, являюсь настоящим глупцом, раз до этого ещё не занялся с тобой полноценным сексом, — превозмогая участившееся из-за возбуждения дыхание, произносит и, встав на пол, стягивает с себя нижнее бельё, чтобы продемонстрировать всю серьёзность своего намерения.       Чонгук бесконтрольно улыбается, ощущая, как стягивается кожа лица, на котором ещё даже не высохли слёзы. Активно ёрзает на кровати, чтобы достать рукой до нижнего ящика прикроватной тумбочки, и вытаскивает баночку с лубрикантом и блестящий пакетик.       Тэхён, заметивший в этом самом ящике знакомый чёрный фалообразной объект, тихо усмехается, вспомнив своё первое утро в доме Чонгука. Казалось, оно было десятилетиями назад и одновременно ощущается, что прошло всего пару часов с момента, когда он, впервые признав свои чувства к нему, осознанно поцеловался с Чонгуком. Приютившего в своём доме, убаюкавшего у сердца.       — Я буквально каждый день растягивал себя для тебя, хён, — тараторит раззадоренный и разволновавшийся Чонгук, ложась на спину и широко расставляя по сторонам ноги. Затаив дыхание наблюдает за тем, как наливается кровью твердеющий член Тэхёна, в неторопливом темпе приближающегося на коленях к нему. — Но не сегодня, — дополняет, передавая ему баночку со смазкой.       Догадываясь, что у хёна опыта поменьше, чем у него будет, Чонгук никогда не сомневался в том, что тот всегда знает, как доставить удовольствие и что делать. Доверившись ему в полной мере, Чонгук вверял Тэхёну своё тело. Нередко напирая и часто навязывая свои желания, которые тот всё же претворял в реальность.       Однако сейчас он отдаётся в безусловную власть любимому парню, не наставляет и не рассказывает о своих предпочтениях. Не из-за того, что забудет об этом уже через несколько часов. Он хочет, чтобы Тэхён навсегда запомнил Чонгука таким.       Безмерно любящим и отдавшим в его владения собственное сердце.       Чонгук покорно принимает измазанный в смазке указательный палец, с наслаждением мыча и прикрыв глаза, ведь не одну ночь представлял себе этот момент. Несильно кусает нижнюю губу, когда к первому пальцу присоединяется средний, толкаясь в его нутро и разглаживая мягкие стеночки. Сгибается в пояснице, ощутив в себя третий палец, что вместе с первыми двумя толкаются глубже и надавливают подушечками на простату.       — Хён! — громким выкриком довольства тянет Чонгук, сжав пальцами простыню, и хочет ещё что-то сказать, но над его телом нависают и затыкают уже забывшиеся слова пылким поцелуем.       Показывают то, что Тэхён, если и жалеет о чём-то, то только о том, что они не занялись этим раньше. Что всё равно будет страдать, так почему бы не сделать это, наслаждаясь неизбежной мукой на всю гамму ощущений. Тэхён, думающий о том, что, скорее всего, взаправду попадёт в психиатрическую клинику при своём возвращении, одной ладонью держится над выгнувшимся полудугой телом и резкими фрикциями входит пальцами в Чонгука, не прекращая опалять его голодными поцелуями.       Вся его выдержка, всё самообладание, все мысли об ответственности, семье, дочери, внуках, будущем, прошлом, старым им, новым им — всё это меркнет рядом со стонущим в его губы возлюбленным.       Чонгук, не желающий торопить хёна и одновременно нетерпеливо брыкающийся под ним, самолично толкается навстречу его пальцам, обвивает руки вокруг потной шеи и обхватывает ногами нависающий торс, чтобы притянуть ступнями к себе. Дёргает ближе к сердцу, туда, где Тэхёну самое место, в каком бы времени он не находился, через какие испытания будущего не пришлось бы пройти.       Тот расшифровывает его движения, как негласное разрешение, которое никогда и не требовалось, на самом деле. Чонгук чувствует, что Тэхён и без слов понимает, в каком подчинении он перед ним находится. Тэхён же никогда не пользовался данной ему властью, с нежностью, трепетом и тщательной аккуратностью оберегал и защищал, хоть и не сохранил перед чувствами к себе.       Он вытаскивает пальцы из растянутой дырочки, вслушивается в протяжное мычание у уха, водит передними зубами по коже приторной на вкус шеи и напрочь забывает о презервативе. Он раньше никогда им не пользовался. Они с Чонгуком в том состоянии, когда мучительно требуется плоть к плоти. Когда нужно запечататься хотя бы так.       Хочется побыть мерзким эгоистом и остаться с ним навсегда — эта мысль врывается в Тэхёна одновременно с тем, как он входит членом в нутро Чонгука, вытягивающегося струной по максимуму.       Тот несильно царапается ногтями обхвативших шею рук, полосуя плечи и лопатки. Ноет, хнычет, взвизгивает с каждым увеличивающимся в ритме толчком и шепчет тягучее «ещё». Одну ладонь заводит меж их тел, лениво лаская себя. Сквозь сбивчивое дыхание прямо в раскрасневшееся ухо бормочет неразборчивые признания в любви, которые Тэхён не различает, но осязает внутренностями, вгоняя себя в Чонгука.       Фрикции становятся всё яростным, дыхание жадным, сердцебиение бешеным. Шлепки кожи об кожу громче, а стоны протяжнее. Чонгук каждой клеточкой чувствует то, как Тэхён вдалбливается в него, как вбивается под кожу, как сохраняется частичками своей под его ногтями.       Такого, как Тэхён, нельзя забывать.       Чонгук даже уверен, что в пространственно-временном континууме случится сбой и после возвращения хёна он останется единственным помнящим о том, что когда-то в 2024-й попадал потерявшийся в родном районе и больше в самом себе парень.       И постепенно достигая оргазма, колющими молоточками прокладывающего себе путь к его телу, он приходит к гениальной идее.       — Останься, — лепечет Чонгук, слегка касаясь губами и языком горячей мочки.       Не успевает повторить и хоть как-то аргументировать свои слова, как тело пробивает крупная дрожь. Он с громким стоном кончает, упрямее прижимая Тэхёна к себе, словно боясь, что его вот-вот отберут у него. Пачкает семенем свой впалый живот, надавливая большим пальцем на струящуюся головку, и сжимается вокруг члена замедляющегося в движениях хёна.       — Останься, Тэхёни-хён, — вновь произносит Чонгук уже твёрже и громче и вглядывается в застывшего лицо над собой.       Тэхён выглядит до несправедливого безупречным. С рябью капелек пота, с закушенной верхней губой, с закатанными от получаемого наслаждения глазами и с выражением, олицетворяющим неуправляемое согласие.       Он изливается в Чонгука, едва сдерживая свой вес на одних локтях. Трётся сосками об твёрдый торс парня и сцеловывает с его лица восторженную улыбку, в итоге всё же размякая на нём.       — Двадцать шестого ноября, хён, — произносит Чонгук нетерпеливо, не давая Тэхёну и шанса отдышаться после пережитого оргазма, который частой дрожью всё ещё отдаётся в его разряжённом теле.       Тэхён смещает часть своего веса на постель, второй половиной тела продолжая лежать на Чонгуке, и постепенно начинает вникать в его слова. Широко раскрыв глаза, он приподнимается на локте и всматривается в неуверенно хмурящегося парня, который накрывает обеими руками широкую ладонь, что до этого размазывала пальцами липкую сперму на животе.       — Ты можешь остаться до следующего ретроградного Меркурия. Ты всё равно успеешь вернуться до дня своего рождения, — произносит он и, пусть и без желания расплёскивать и терять остатки сладкой эйфории, выпрямляется на кровати, чтобы посмотреть на задумавшегося Тэхёна со всей серьёзностью своего предложения. — Пожалуйста, хён. Не уходи. Я… я знаю, что звучу сейчас полным эгоистом и, наверное, останься ты ещё на четыре месяца, то тебе будет ещё сложне…       — Хорошо, — Тэхён перебивает мямлившего парня одним твёрдым словом и дополняет свой ответ, замечая в больших круглых глазах неуверенность в том, правильно ли послышалось: — Я останусь. Я хочу этого. Останусь до двадцать шестого ноября. Тоже побуду эгоистом и выберу в первую очередь себя. А я хочу тебя. Хочу побыть с тобой ещё несколько месяцев. И пусть будет так.              Тэхён медленно усаживается на месте и часто кивая собственным словам, больше убеждая самого себя в правильности такого решения, потому что Чонгуку не нужны понятия «правильно» или «аморально». На лице Чонгука подрагивает робкая улыбка, показывающая Тэхёну то, что ему не до конца верят.       — Ты же не…       — Нет, Чонгук. Я не говорю это специально, чтобы тебя успокоить. Я не уйду. Хочешь даже спрячь камеру, чтобы я до ноября не нашёл её, — усмехается Тэхён и сам шире улыбается.       Заражает Чонгука своим воодушевлением, когда целует его, и чувствует, как любимые губы расплываются в большой улыбке, мешающей в нужной мере их вкусить.       — Как же я… как же я счастлив, что встретил тебя, — вдыхая запах кожи, произносит Тэхён и, обняв вздрагивающее от слёз радости тело Чонгука, валит его назад на кровать. — Эй, не плачь, — шепчет, аккуратно вытирая подушечками пальцев мокрые дорожки, завершившие свой торопливый путь на неугасающей улыбке прекрасного лица, что с умиротворением обращается к Тэхёну. — У нас есть пара часов до визита внука. Давай насладимся ими вдоволь, пока нам… как ты говорил? Не оторвали яйца? — слабо смеётся, ласково поглаживая мягкую щёку тыльной стороной пальцев.       Чонгук накрывает их своей ладонью, чтобы просто убедится в реальности произошедшего. Бестревожно кивает, прикрыв глаза. А Тэхён, слабой хваткой взяв татуированную ладонь, подносит к своему лицу. Не прерывая бесконечного любования неповторимой красотой Чонгука, мягко целует выпирающие костяшки, размазывает поцелуи вдоль внутренней стороны ладони и скользит губами к тёплым пальцам.       Без слов констатирует свою преданность одному ему единственному и пока ещё не осознаёт того, что впереди его ждёт беспросветная глубина океана чувств, на поверхности которого он пока только безмятежно барахтается.