LET IT BE

      Медицинская маска неприятно липнет к потеющему под ней лицу, а края поднадоевшей и совсем не соответствующей его вкусу в одежде панамки скоро сделают из Тэхёна слепого. Однако он терпит подобный маскарад, так как стоит перед дверью в дом будущей дочери, и ждёт, когда ему её откроют.              Чимин, его несносный наглый внук, уже неделю игнорирует звонки, не отвечает на сообщения лучшего друга, сделав его таким же предателем, каким посчитал Тэхёна, и даже внёс в этот список неприятных ему лиц собственного партнёра, реагируя на его попытки вернуть былую связь короткими неубедительными оправданиями о том, что слишком занят на работе. И в какой-то степени Тэхён мог бы гордиться внуком, ведь тот наконец взялся за ум, хочет научиться ответственности и горит заинтересовавшим его делом, которым так заняты сейчас его родители. Любая мысль о сплочённости его будущей семьи распускает бутоны радости в медленно возвращающей себе весну душе.              Но он уже достаточно изучил Чимина в их странных отношениях. Он обижен и определённо ждёт, когда за его прощением придут.              В такие моменты, когда голову посещает чёткое принятие того, что Чимин — его будущий родственник, хочется самого себя обсмеять за гены, которые Тэхён ему передал. Однако он понимает, что дело не только в них. А в недостатке внимания, которым в свою очередь была обделена Миджон, пусть и прекрасно воспитавшая сыновей, но неосознанно передавшая им навязчивые и бессознательные попытки перетянуть к себе чужой интерес.              Не успевает Тэхён подумать ещё над тем, сколько всего, должно быть, кроется под вечно яркой улыбкой дочери и её любящим сердцем, на увеличение размера которого он, как отец, само собой, не повлиял, как она открывает перед ним дверь и сразу же узнаёт.              — Боже мой, — произносит она без приветствия и широко раскрывает рот в сильном удивлении, которое пугает Тэхёна тем, как женщина ещё прикрывает его ладонью.              Он на автомате поднимает руки, дабы проверить, не сползла ли с лица маска и не слетела ли с головы панамка, каждый раз спасающие его от разоблачения, как Миджон хватает его за запястье и тянет за порог.              — Тэкён, почему ты ещё не выздоровел? — обеспокоенно спрашивает Миджон, не сразу успокаивая своими словами Тэхёна, который уже готовился к тому, чтобы начать свой абсурдный рассказ с момента, когда щёлкнул по фотокамере клиента и ненамеренно оказался в будущем.              Он не раз думал о том, чтобы перестать прятаться от семьи, раз они всё равно не запомнят его путешествие в их время, однако каждый раз представлял себе потенциальный разговор с дочерью. Её разочарованные в отце глаза, которые Тэхён передал ей по наследству, и её предположительные обвинения в том, почему его никогда не было рядом с ней и её детьми. Он не смог и навряд ли когда-нибудь сможет подготовиться к этому. Ведь не существует для него каких-либо оправданий его алкоголизму, холоду чувств и скатившейся на дно жизни. Не после всех этих месяцев, что он отчаянно пытался узнать причины этому ради того, чтобы впоследствии их предотвратить.               — Мы вообще думали, что ты уже в Пусане, — продолжает говорить Миджон, дав Тэхёну пару минут на то, чтобы снять самолично купленные на зарплату кроссовки.              Чонгук убедил его приобрести новую одежду и обувь, потому что близится осень, а его любимые лоферы изрядно износились. Пусть и кроссовки оказались максимально неудобными, что приходится носить их, подмяв пятками задники.              — Чимин-и говорил, что ты уедешь в начале августа, — произносит женщина, проходя в сторону кухни и ни на секунду не выпуская хватку пальцев с запястья Тэхёна, с волнением покрывающегося приятными мурашками от подобного прикосновения, и тянет его за собой, не принимая каких-либо отказов на это её действие. — Мы с Хёнсу даже расстроились, что ты уехал, не попрощавшись.              — Я… я решил на время остаться в столице, — отвечает Тэхён, скрывая довольную улыбку под маской, ведь никак не ждал того, что его будут помнить. Пусть и в ипостаси кузена соседского парнишки.              — Чимин, негодник, совсем ничего не рассказывает уже мне, — укоризненно цокает Миджон языком и усаживает послушно плетущегося за ней Тэхёна за кухонный стол так, словно пришёл он не к её сыну, а лично к ней.              — Я как раз к нему, — произносит он и поднимает на неё виноватый взгляд, будто бы боясь, что та может отругать его за то, что он обидел Чимина.              Но Миджон и не смотрит в его сторону, так как занимается тем, что открывает холодильник, из которого достаёт хорошо знакомую Тэхёну баночку с чаем юджа. Он уже не спрашивает у неё, дома ли её сын, так как знает, что да. Разузнать эту информацию пришлось нелёгкими путями, не без помощи Чонгука, который поделился с ним номером Джихёна, без вопросов выдавшего информацию о том, где сейчас находится его старший брат.              — Он в последние дни какой-то угрюмый, — хмыкает Миджон, не отвлекаясь от своих действий. А именно того, что добавляет в налитый в большую кружку кипяток несколько ложек сиропа, который с особой тщательностью разбавляет в воде и явно готовит его не для себя. — Хотя ты сказал бы, что он всегда такой, — усмехается следом и демонстрирует Тэхёну свою добрую улыбку, когда поворачивается к нему вместе с кружкой, которую незамедлительно кладёт перед ним. — Пей.              Заботливо-приказной тон женщины не торопит Тэхёна, который с минуту изучает приготовленный лично для него чай. И дело не в том, что на кухне дома слишком светло, а Миджон сидит достаточно близко от его пока ещё скрываемого маской лица, которым сейчас ни в коем случае нельзя светить даже ради того, чтобы выпить предложенный ему любимый напиток.              — Мой папа когда-то любил этот чай, — с ясной грустью во взгляде, но никак не убирая тёплой улыбки, проговаривает женщина, задумчиво изучая цветочный рисунок на скатерти.              Сердце болезненно сжимается в груди, а спина, да и вся область лица под маской покрывается холодным потом от того, с какой печалью дочь вспоминает об умершем родителе. Тэхён очень плохо помнил своего отца, однако тоска по нему всё равно каким-то бесконтрольным обязательством проскакивала в нём каждый раз, когда приходилось о нём думать. И стало быть, Миджон могла скучать по Тэхёну-старому. Ворчливому, грубому и оставившему после себя только участок земли, который незамедлительно захотели изменить, уничтожив любое напоминание о том, кто годами проливал на ней пот и кровь.              — Пей же. Он полезен для иммунитета, — говорит Миджон и подталкивает ближе кружку, ошибочно решив, что Тэхён всего лишь стесняется. Знала бы она, как сильно ему хочется разреветься и крепко обнять дочь, моля у неё прощение за будущего себя. — И вообще. Нужно мне с тобой сходить в больницу. Если ты там был, то они определённо плохо делают свою работу, раз ты уже которую неделю ходишь в маске и панамке. Сейчас же не 2020-й, — осуждающе хмурится, качая в недовольстве головой, на что Тэхён тихо усмехается под нос и прячет взгляд в кружке чая, к которому прижимается заледеневшими ладонями.              — Спасибо за заботу, — лишь вырывается из него едва различимо. — Правда. Я… я очень горд тем, что вы… такая хорошая, — сквозь скорбную усмешку проговаривает Тэхён и больно кусает по очереди губы, останавливая себя от слёз горести. Скучающее по матери сердце инстинктивно принимает тёплую материнскую опеку, которую ему безусловно предоставляет дочь.              Миджон с непониманием молча моргает пару секунд, определённо желая узнать, почему это Тэхён ею гордится, но он резко встаёт на ноги и берёт в одну руку чашку с горячим напитком, ни в коем случае не желая от него отказываться.              — Я выпью чай в комнате Чимина, можно? Мне срочно нужно с ним поговорить, пока он дома.              — Да, конечно, — кивает женщина, поднимаясь следом, и кладёт поддерживающую ладонь ему на плечо, нежно сминая пальцами выпирающую кость. — Знаешь, у моего старшенького не так уж много друзей. По-настоящему близких, кому он мог бы спокойно доверять. Я понимаю, что он уже взрослый мальчик, и звучу сейчас как сумасшедшая мать-наседка. Но ему всегда сложно было впускать в сердце чужих людей. Так сильно напоминает мне папу, — тихо подмечает с невесёлой усмешкой. — Поэтому Чонгук, теперь и ты, и даже его пока не знакомый нам молодой человек так дороги нашей семье, — улыбается и убирает руку, позволяя Тэхёну на ватных ногах направиться в сторону лестниц.              Ступеньки кажутся ему бесконечными, а горячая кружка в руках, которыми он крепко вцепился в керамику, вот-вот высвободится из хватки и сломается, выдав хозяйке дома то состояние, что вселяется в Тэхёна от её к нему отношения. Муки совести никогда не проходили бесследно для него, и он всецело отдаётся стыду перед Чимином, в дверь к которому сейчас стучится. Узнай он о том, что доверие к деду, а также к соблазнившему его лучшему другу было подорвано тем, что они не смогли преодолеть зарождающиеся друг к другу чувства, Чимин может навсегда потерять веру в людей. Радует только то, что совсем скоро он об этом забудет, что больше всё-таки расстраивает, чем радует. Ведь хотелось сохранить в памяти внука сам факт того, что они более или менее подружились и общались на равных.              — Если ты к Джихёну, то он у своей очередной девушки, — слышит он мрачный голос за спиной, которую обдаёт арктическим холодом, и медленно поворачивается к источнику звука.              Обладатель голоса стоит у порога двери в комнату напротив и испепеляет его самым своим раздражённым взглядом. Что-то подсказывает Тэхёну, что Чимин умеет смотреть более устрашающе, чем делает это прямо сейчас, поэтому не стоит думать, что сегодня он получил окончательную дозу его гнева и после того, как узнает о его с Чонгуком отношениях, их ещё пронесёт.              — Это дверь в его комнату, — объясняет Чимин, ничуть не удивляясь присутствию Тэхёна у себя дома.              Не то чтобы он знал, что тот придёт, потому что Юнги так и не научил его общаться с духами, как бы у него не просили это сделать. Видите ли, шаманство приходит с рождением, а не с помощью изучения теории, карт таро, которыми Агуст так-то просто народ развлекает, ведь тарология сейчас модная, и двух-трёх ночёвок в лесу без электронных гаджетов, мешающих сближению человека с голой природой.              — Нам надо поговорить, Чимин, — произносит Тэхён, с трудом собрав смелость в кулак, и стягивает наконец с лица маску, без которой в нос разом ударяет вкусный аромат чая в руках.              — Я такую хуйню не пью, — бурчит Чимин, когда замечает, что у деда в кружке, на что тот недовольно хмурится, быстро напоминая себе, каким может быть его будущий внук.              — Зато пью я, — едко отвечает Тэхён. Делает демонстративный, полный довольства глоток и даже мычит, прикрыв веки.              Хочет хотя бы таким образом напомнить Чимину о том, что ни мир, ни даже просто Меркурий не крутятся вокруг него. В какой-то степени можно было бы считать, что крутится всё вокруг Тэхёна, который, конечно же, не является такой уж важной фигурой в истории их планеты. Но хотелось бы хотя бы в мерах воспитания показать Чимину существование таких понятий, как эмпатия, терпение и компромисс.              — Миджон сделала, — добавляет он и без приглашения, чуть толкнув в сторону насупившегося Чимина, заходит в его комнату.              Любопытство не собирается как-либо игнорировать новую область для изучения, поэтому глаза принимаются нетерпеливо осматривать помещение. Приходится застыть на середине комнаты, потому что увиденное вызывает в нём лёгкое замешательство и неконтролируемый смешок, сопровождаемый широкой улыбкой. Стены обвешаны плакатами неизвестных ему личностей, предположительно музыкантов, если судить по инструментам у некоторых из них. А в углу стоит большая музыкальная колонка, которая, само собой, превосходит его любимый электропроигрыватель виниловых пластинок. Признавать вслух то, что с внуком у них намного больше общего, чем им обоим всё это время казалось, Тэхён не торопится. Но всё же не сдерживает в себе яркой радости от этой схожести в обустройстве их комнат, что слова Миджон о том, что её сын характером пошёл в её отца, обретают в его забитой мыслями и страхами голове более тёплые оттенки.              — Только не делай вид, что остался ради неё или какой-то другой великой цели, — Чимин плюётся ядом, ставшим для Тэхёна безвредным и иногда даже сладким, и громко захлопывает за ними дверь.              Особо выжигающей внутренние органы злости к деду уже не осталось, потому что, во-первых, он ещё живой и не исчезает по сантиметру, как какой-нибудь Марти Макфлай. Что, конечно же, успокаивает его тем, что они не проебали шанс спасти ему и членам его семьи жизнь.              Во-вторых, Юнги может быть очень убедительным. Прям до раздражительного состояния, что пришлось на время оттолкнуть его от себя, посвятив всё свободное время помощи Намджуну, курирующему постройку нового ресторана их семейства. Сама работа оказалась по-странному занимательной, что Чимин однажды словил себя на неосознанном желании управлять им в недалёком будущем. Как если бы не он был тем, кто годами отнекивался от долгосрочных планов родителей передать ему бизнес, когда они уйдут на пенсию.              — Ради себя, — лаконично отвечает Тэхён, без приглашения садясь на стул, и допивает чай, приятно обжигающий горло тем, что приготовлен заботливыми руками дочери, на каком-то неизведанном метафизическом уровне предложившей отцу его же любимый напиток. — Я понимаю твой гнев и страх. Наверное, я бы тоже так себя вёл, будь я на твоём месте, — продолжает он в спокойном тоне, так и не получив какой-либо ответной реакции от Чимина, который с особой усидчивостью не перебивает его.              Даже садится на краешек своей кровати и смотрит, сузив глаза и явно ожидая хорошей поучительной речи, с которыми молодой дедушка так часто выступает перед ним. Те самые речи, что старый дед никогда не умел говорить, предпочитая посылать сразу нахуй. Чимин уже принял за новую, пусть и неустойчивую, реальность то, что находящийся сейчас в его комнате Тэхён в разы мудрее, опытнее и умеющий контролировать эмоции, чем тот, чей прах сейчас томится в урне колумбария.              — Но иногда хочется поступить так, как душе угодно. Уверен, ты прекрасно знаком с этим чувством, — объясняет Тэхён, старательно огибая яркой вывеской горящее в голове имя «Чон Чонгук», в принципе являющееся главной и единственной причиной того, почему он сейчас сидит на втором этаже дома, у которого его не было в семьдесят первом, куда, если признаться, хотелось бы вернуться.              Нынешние удобства, само собой, радуют и облегчают жизнь, а общение со взрослой дочерью, которой не приходится менять подгузники и сомнительных ухажёров которой уже не нужно отгонять, по-особенному помогают с тоской по родным людям. По беспокойной матушке, терять которую в таком раннем возрасте он совсем не готов; по молодому лучшему другу, с которым хотелось бы развлекаться на дискотеках, а не проверять, спит ли он у себя в кресле или уже всё, завершилась его история в этой временной линии. Всех этих удобств, технологий и политической стабильности хочется заполучить не разом, резким обвалом на голову, а постепенно. Следить за тем, как меняется устрой страны, как меняются люди вокруг него и как появляются новые.              Тэхён уверен, что в любом случае вернулся бы назад, даже если на кону не стояла бы жизнь его потомков. Одно-единственное оправдание тому, почему он ещё этого не сделал, лежит сейчас в спальне дома напротив, рисует на своём планшете очень постыдную манхву и с нетерпением ждёт, когда лучший друг перестанет на них дуться.              — Мне хотелось бы считать, что я не даю каких-либо поводов для сомнения в том, что я вернусь ради вас. Миджон, Джихёна и тебя, — слова выходят из губ с затруднением, и Тэхён старательно избегает зрительного контакта с подозрительно молчаливым внуком, которого нужно убедить в собственных намерениях.              Пусть ни эта речь, ни предыдущие, ни тем более последующие не будут иметь какого-либо смысла. Ведь с трудом построенные с Чимином дружеские отношения обнулятся ровно двадцать шестого ноября. В тот самый момент, когда палец нажмёт на щелчок фотокамеры.              Тэхён мог бы и не сидеть здесь, а со спокойной совестью наслаждаться утягивающими во всё более безысходную пучину чувств отношениями с Чонгуком, ради которого остался. Но не захотел иначе. Ему дорог и этот Чимин, и будущий Чимин, и любой другой Чимин, что должен бы стать ему внуком. А значит, оставлять жить нынешнюю его версию в новой обиде и недоверии Тэхён не может.              — Тогда почему ты здесь, дед? — спрашивает Чимин без должных и ожидаемых ноток требовательности. А в сильной тревоге, недоумении и открытом желании узнать истину. — Дело же не… не в моём лучшем друге. Ведь так? — произносит с опаской, кусая пухлые губы в смятении. Подозрения, закравшиеся в голову ещё неделями назад, должны были рассеяться пятого августа, в тот самый час, когда они ушли бы провожать Тэхёна в путь к прошлому. — Блять, хуйня какая-то. Конечно, не в нём, — смеясь над самим собой, наспех тараторит, не дожидаясь какого-либо ответа, который готов был вот-вот выплеснуться из Тэхёна виноватыми попытками убедить Чимина в том, что Чонгук ничуть не виноват в его к нему чувствах. — Он же тебе во внуки годится.              — Ну да, — лёгкая наигранная усмешка становится автопилотной самозащитой его тела, и Тэхён торопливо осушает кружку, так как в горле становится слишком сухо. — Да и мне не нравятся пар…              — Хорош заливать, — резко перебивает его Чимин, вскочив на ноги, и Тэхёну приходится побыть мужчиной.              Не прятать взгляд в стол перед собой, не делать вид, что ему жизненно важно рассмотреть глянцевые плакаты на стенах, не притворяться глухим. Он поднимает на подошедшего ближе внука глаза и, сжав в свободном кулаке всю храбрость, твёрдо смотрит, смиряясь с тем, что момент икс настал раньше ожидаемого.              — Я, если честно, не мог поверить в это до конца. Но мои дедуктивные способности редко меня подводят, — говорит Чимин, стоя перед молча неморгающим Тэхёном, у которого для этого случая заранее заготовленных слов-то и не было.              Его радует лишь то, что Чонгука здесь нет, а значит, самый сильный и болезненный удар чиминовой грубости, а может, и кулака, получит только он.              — Тебе нравится дедушка Хоби, да?              — Что? — тихо и практически неслышно переспрашивает Тэхён, глаза которого уже слезятся от немигающего взора вверх. Кружка чуть было не выскальзывает из вмиг вспотевшей ладони, и он поскорее откладывает её в сторону, от греха и Чимина подальше.              — Но он тебя отверг, поэтому ты стал гомофобом, ведь так? — Чимин продолжает озвучивать свои догадки, в которых крайне уверен.              Не хотел, на самом деле, об этом говорить, ведь по себе знает, как важно признаваться в нетрадиционных чувствах самостоятельно. Но дедушка, видимо, никогда не наберётся ради этого смелости. Поэтому Чимин возьмёт на себя храбрость сделать это за него и показать, что его сексуальная ориентация, какой бы ни была на самом деле, не должна была останавливать его от возвращения домой, где её пока ещё плохо встречают.              — Чимин, ты с дуба рухнул? — медленно сводя брови вместе и в таком же темпе поднимаясь на ноги, произносит Тэхён в пока ещё спокойном тоне голоса, который дрожит не от злости, а от усиленных попыток сдержать гогот, что обязательно разразится на весь район.              — Так, ты пока ещё не гомофоб. Поэтому не можешь злиться на меня за такое заявление, — предупредительно вытаращив вперёд указательный палец, отвечает Чимин и делает спасительный шаг назад, потому что мало ли.              Он-то в своих навыках дедукции или, может даже, индукции не сомневается, а Тэхён, может, ещё пока не пришёл к осознанию собственных чувств к Чон Хосоку. Мало что ли человечество знает историй о том, как один парень влюбляется в лучшего друга, который, в силу своей натуральности, не может дать ему взаимности. Вполне себе оправданный мотив стать в будущем злодеем.              — Я злюсь не из-за этого, несносный ты мальчишка, — цедит Тэхён, едва сдерживая улыбку на сурово насупившемся лице. — Да я вообще не злюсь. Просто не ждал от тебя подобной глупости, сказанной с такой серьёзностью, — говорит и разочарованно качает слегка головой, получая нужную для себя реакцию от внука, подсознательно не переставшего искать его одобрения.              — Но в твоём окружении нет и не будет других мужчин, — всё не унимается Чимин, пусть и делает шаги назад, пока не готовясь принимать свою ошибку. — Не смей даже отрицать того, что они тебе нравятся, Тэхён, — торопливо добавляет, убирая наконец указательный палец, от которого деду должно быть неловко. Да и Чимину самому неловко от того, что тот попал под его гей-радар. Пусть и запоздало. Или слишком рано. Кто знает, может, в их новом будущем дедушка, заполучив одобрение внука и увидев его нетрадиционные отношения с шаманом, не захочет скрываться так, как это делал померший старик?              Тэхён застывает на месте каменной статуей. Он многое ожидал от их сегодняшнего разговора, но совсем не обличения его сексуальной ориентации, которую вообще-то собирался держать в тайне от внуков до самой смерти, когда бы она ни наступила в его новой временной линии. Тэхён планировал стать Суён хорошим мужем, пусть и понимал, что придётся признаться ей в том, что в романтическом плане она ничуть его не привлекает и навряд ли привлечёт в особые моменты интимной близости. Да он вообще смирился с тем, что день, когда ему стукнет полные двадцать три, станет последним, когда он притронется к алкоголю. У него было достаточно времени, чтобы обдумать дальнейший план своей жизни, которая, как всем известно, редко ему следует.              — Давай договоримся, что впредь ты не будешь с такой абсолютной уверенностью говорить о малоизвестных тебе вещах, — с нарочитой строгостью в голосе начинает Тэхён и смотрит на смятенно опустившего голову внука, который послушно кивает, вынуждая своего деда горделиво улыбнуться уголком губ. — И был в моей жизни другой мужчина, — продолжает, сразу же получая в ответ расширенные глаза, раскрытый в шоке рот и глубоко заинтересованный взгляд.              Тэхёну не остаётся другого выбора, как хотя бы в этом быть честным с этим парнем. Наверное, именно с членов своей семьи ему в своё время стоило начать, дабы не сгнить изнутри, разрываясь от неозвученных чувств и переживаний.              — Мы встречались с ним во время службы в армии, — говорит он далее и садится в углу кровати Чимина, который, не задумываясь, устраивается рядом, потому что совсем не ожидал услышать подобного рода откровения. — Не буду вдаваться в подробности, — добавляет Тэхён, в мыслях с усмешкой подмечая то, что эти подробности могут вызвать у Чимина оправданные подозрения в сторону лучшего друга, — но те отношения плохо закончились, и с тех пор, наверное, мне пришлось спрятать настоящего себя. И я хотел бы воспользоваться оставшимся до ноября временем ради того, чтобы разобраться в этом и не превратиться в ублюдка.              Чимин притупляет взгляд в пол, грузно дышит ртом, изредка свистя воздухом, и пытается переварить услышанное. Внутренняя вредина так и требует у него огрызнуться на деда, обвинить его в эгоизме и в том, что он уже ублюдок, раз остался, пусть и обещал вернуться пятого августа. Но не получается вытянуть её из себя, потому что впервые за долгие годы, что злился и обижался на старого деда, начал его понимать.               — Ты уже здесь. Не смотри так, будто ждёшь моего разрешения. По-любому будешь торчать в двадцать четвёртом до следующего ебучего ретрограда, — бормочет Чимин и неосознанно вздрагивает, когда широкая ладонь деда тяжёлым грузом падает на его опущенное плечо. Так тепло и поддерживающе, что приходится поднять к Тэхёну глаза и принять на себе его выжидательный взгляд и подрагивающую на обеспокоенном лице полуулыбку.              — Я жду твоего прощения. За то, что остался, хоть и обещал вернуться. За то, что столько лет скрывался. За то, что из-за этого выпустил на волю причинивших тебе боль демонов.              — Ты столько раз просил прощения, дед, что я уже и пропустил момент, когда дал его тебе, — признаётся Чимин без толики издёвки или ехидства в голосе, глазах и в своём к Тэхёну отношении.              — Я определённо буду скучать по такому тебе, — радушно смеётся Тэхён и притягивает парня в свои объятия, от которых тот сначала пытается отстраниться, но сдаётся уже через пару секунд, обмякая в крепких руках будущего деда.              — Тогда тебе стоит проследить за тем, чтобы я стал таким, какой я есть, — бурчит ему в грудь Чимин и обнимает в ответ, уложив щёку на его плечо и прикрывая в умиротворении глаза.