Ты – мои крылья

      Эндрю курит самую обычную сигарету, когда видит его в очередной раз. Нил садится рядом и улыбается. Совсем немного, только уголком пухлых губ. Эндрю назвал бы это милым, не будь он собой.       Джостен тянет руку, кончики его пальцев изрисованы следами прошлого. Все в мелких шрамах. Он знает, что под странной мешковатой одеждой Нила есть ещё. Сам проводил по ним рукой и спрашивал историю каждого. Эндрю не понимает, почему Нил от них не избавился, или почему кто-то другой на верху не сделал этого для Нила. Он заслуживает это. Больше, чем кто-либо ещё.       Вместо всех этих мыслей, он отдаёт Нилу собственную сигарету, мгновение назад зажатую между губ. Она наполовину скурена, но не то чтобы кого-то из них это волнует. Нил обхватывает губами её кончик, чуть прикуривает, выпускает серое облако дыма в ночную тьму и откидывает свою рыжую голову назад.       Эндрю смотрит, впитывает образ Нила, как губка. Даже за сигаретой не тянется. Нил что-то вроде сигарет. Тоже зависимость, только бросить не получается. Он правда пытался. Ещё несколько лет назад, когда встретил впервые…       Появляется запах сырости. Ветер игриво поднимает высохшие листья и кружит их в незамысловатом танце. Эндрю вздрагивает, почувствовав, как холод пронизывает кости, пробравшись сквозь тонкую ткань чёрной толстовки. Слышится глухой хлопок и лёгкое, тёплое прикосновение к спине чего-то мягкого.       Эндрю фыркает.       Не нужно оборачиваться, чтобы увидеть, что сделал Нил. Это что-то вроде его дурной привычки — заботиться об Эндрю.       — Тебе не говорили, что так ты портишь весь свой святой образ, ангелок? — ворчит он, кивнув на сигарету, зажатую между тонких пальцев Нила.       Тот вертит её, слегка меняя угол, едва заметно прикасается к тлеющему кончику, тогда Эндрю неодобрительно стукает его по ладони. Нил снова улыбается, и Эндрю не может отказать себе в том, чтобы не проследить, как морщится его кожа в уголках глаз от этого действия. Нил ничего не отвечает, лишь в очередной раз делает затяжку, прежде чем вернуть Эндрю сигарету. Он снова закуривает. Его мозг — больной ублюдок, почему-то думает о косвенном поцелуе.       Совершенно неправильные и необъяснимые вещи творятся с Эндрю вот уже третий год. Нил — одна из таких вещей, нагло влетевшая в его дом и снёсшая Эндрю, торопящегося на встречу с холодильником. В тот момент, когда Эндрю уже собрался воткнуть нож в его тело, где-то между рёбер, он действительно увидел его. И тогда впервые усомнился в том, что он курил обычные сигареты и что таблетки из прошлого таким образом не послали ему блядкий привет.       Было довольно странно наблюдать, как рыжий парень поднимается с пола, отряхивает свои штаны и пытается остановить хлещущую кровь из раны, причиной которой точно был не Эндрю. Ещё более странно было наблюдать, как тот самый парень сносит любимую кружку Эндрю со стола своими огромными белыми крыльями.       Сначала Эндрю было подумал, что это какой-то сумасшедший ворвался в его квартиру, нацепив крылья на плечи и возомнив себя купидоном или хрен знает кем. А потом этот придурок пошевелил и сложил свои крылья. Он просто сложил их, понимаете? Эндрю даже не винит себя за то, что открыл тогда рот, хотя, нужно отметить, сразу закрыл его и попытался убить Нила.       Справедливости ради, явление посланника Иисуса или кого-то там ещё крылатого не входило в планы Эндрю на пятницу.       Нил был хорош. Не только в импровизированном бою в схватке за территорию, но и собой. «Неземной» назвал бы его Эндрю и не ошибся. В Ниле было что-то особенное и это вовсе не крылья.       С ним было легко, так будто Эндрю знал его всю жизнь или же в прошлой жизни. Он не совсем понимал, как относиться к чему-то крылатому в своей размеренной рутине. Эндрю и самолётов-то не любил, а это было самой обычной вещью в его стойком мире. Потом появился Нил и мир Эндрю как-то пошатнулся. В прямом смысле этого слова, учитывая его фееричное падение на задницу. Всё же в пространстве маленькой кухни Нил плохо умещался.       Эндрю всё ещё остаётся при мнении, что Нил — это глупая галлюцинация, которая возникла в результате множественных травм, полученных ещё в далёком детстве, таблеток, которыми его пичкали, сорванной психики или ещё чего-то, что явно делало Нила его больной фантазией, хорошей работой проехавших мозгов.       Он никогда не говорил о нём Аарону, Ники или ещё кому-то. Он не обмолвился и словом об этом с Бетси Добсон — психологом экси команды, в которой он играет. Нет, он не боялся того, что на него покажут пальцем и скажут: «сумасшедший», «псих» или «чокнутый», так делали и до этого. Просто понимаете, это был Нил с его большими белыми крыльями, мягкими пёрышками, сложенными одно к одному, и тёплой улыбкой, заставляющей что-то внутри него каждый раз замирать в предвкушении. Это был Нил и это был его секрет. Что плохого в том, что Эндрю хочет оставить Нила только себе?       К тому же, он никогда не знал, может ли действительно кому-то сказать о парне с крыльями и россыпью веснушек на плечах и кончике носа. Это жизнь Нила, и он не думает, что имеет право говорить об этом.       Если Нил захочет, то может выйти на оживлённую улицу и устроить целое представление, рисуя в воздухе петли и всю ту страшную чепуху, от которой у Эндрю скручивало желудок, тем самым заявив о себе. Но тот не хотел, иначе Нил действительно бы сделал это где-то на проспекте, а не на крыше с Эндрю, прячась в ночи.       Эндрю полагает, что у того есть какая-то своя цель на Земле. Может, сделать что-то значимое, а может, просто пожелать хорошего дня старушке или какие-то ещё ангельские делишки. Либо же Нил застрял тут, ну или просто не хотел уходить. Эндрю не знает, но предполагает, что виной всему ни то, ни другое.       Будучи знакомым с Нилом уже какое-то время, Эндрю сказал бы, что он сбежал. Сбежать с небес звучит глупо, да? Но, может, так всё и было.       Порой он видит, как Нил подолгу смотрит вверх, и что-то уязвимое и до жути боязливое появляется на его лице, будто небеса могут пасть или разверзнуться, а потом он рефлекторно, не замечая этого, передёргивает крыльями, словно пытаясь почувствовать, что те всё ещё на месте.       Его преследует какой-то страх потери их. Будто кто-то действительно может забрать его крылья, а Нил чертовски любит полёт, который всегда был для него глотком свежего воздуха. Свободой, которую у него, кажется, хотели отнять.       Эндрю никогда не спрашивает его о прошлом. Они делятся правдой добровольно и никогда не требуют ответы на заданные вопросы, давая выбор. Выбор, который другие не хотели им предоставлять. Нил всегда отвечает с чуть усталым и отрешённым выражением лица. Правда никогда не была его сильной стороной, но почему-то Нил хочет поделиться ею с Эндрю. Эндрю готов принять любую правду. Даже самую горькую и некрасивую.       Так, он по крупицам собирает образ Нила Джостена. Он умер в девятнадцать от рук отца и шрамы на его теле оставили как напоминание о прошлом и его грехах. Где-то там наверху посчитали, что он их заслужил.       За ложь. За гнев. За бегство. За убийство.       Но, видимо, гореть в Аду для них показалось слишком жестоким наказанием или же наоборот слишком мягким, потому что служить самому Богу и жить, слоняясь по Земле, помогать людям в перерывах между войнами, ведь ангелы всё ещё оставались Божьим воинством, та ещё мука.       Нил сказал, что не знает, сколько лет прошло с тех пор. Он сказал, что перестал считать после того, как ему перевалило за сотню.       Эндрю ненавидит то, как Нил посмотрел на него, когда сказал, что, возможно, это всё стоило того, чтобы встретить его.       Побег с небес и кара Божья или как её там настигли Нила и здесь. Подобрались сзади и приставили нож к спине. Три года бегства не могли пройти бесследно. Милость и терпение не длится вечно, и оно не бесконечно.       Эндрю никогда не верил во всю эту религиознуюю чушь, но Нил здесь, как прямое доказательство обратного. Как глупая насмешка сверху.       Эндрю хочет добраться до самой верхушки облаков только за тем, чтобы они оставили Нила в покое, чтобы отпустили его долги и грехи. Может, Эндрю бы забрал их часть себе, и тогда Нил бы смог дышать чуть спокойнее, не боясь, что всё исчезнет, канет в небытие.       Эндрю не верит в сожаление, но он сожалеет, когда видит белые перья на крыше, кончики которых выкрашены в кроваво-красный. Он не верит в него, но когда смотрит на Нила, то сожалеет, что тот не может остаться с ним ещё на немного.       Он полагает, что, как только взойдёт солнце, Нил исчезнет, оставшись лишь в памяти, в острой боли и одиночестве, в запахе сигарет. И Эндрю будет жить с мыслью, что где-то там наверху есть Нил и что он настоящий. Пока его образ не сотрётся, не выжжется с полотна памяти, потому что обычные люди вроде него не должны помнить об ангелах, об их лицах и об их деяниях.       Эндрю правда хочет запомнить его, отложить где-то в тайном уголке своего мозга то, как Нил смеётся хрипло и тихо, будто боясь, что кто-то может услышать его. Он хочет знать, что каждый раз, когда Нил тянется к сигаретам, тот специально касается его. Легко и аккуратно. Что Нил всегда дважды хлопает крыльями, прежде чем сложить их за спиной. Что они особо чувствительны, и когда Эндрю проводит по ним рукой, слегка поглаживая, то Нил будто бы тает. Что от прикосновения Эндрю к коже меж его лопаток Нил испускает долгий, завораживающий стон, заставляющий кончики ушей Эндрю окраситься в красный. Он хочет запомнить озорной блеск в глазах Нила, означающий желание взять Эндрю с собой, чтобы заставить полетать, но оба они понимают, что Эндрю не станет этого делать, а Нил уговаривать, помня о тайном страхе высоты.       Нил не знает того, что самый главный страх Эндрю — это его потеря. Эндрю должен был понять с самого начала, что это не кончится ничем хорошим. Нил был угрозой. Опасностью, которая должна была уничтожить Эндрю ещё давно, задолго до его полной одержимости Нилом.       — Хэй, — голос Нила хрипит, обрывается по краям. Он толкает его плечом, вырывая из паршивых мыслей, и затягивается сигаретой.       Эндрю ненавидит себя за то, как реагирует на каждое прикосновение Нила. Ему хочется ещё, ещё и ещё. Ему хочется быть ближе, чем они есть сейчас. Ему хочется ощутить прикосновение Нила на собственной голой коже. Почувствовать, как чужие обветренные губы касаются его в жарком поцелуи. Ему хочется так многого…       Нил прижимает к нему свои крылья чуть ближе. Эндрю не сопротивляется. Часть его сознания требует оказаться ещё ближе к Нилу, прикоснуться к его руке, сплести пальцы, притронуться к рыжему беспорядку на голове. Другая шепчет уйти, сбежать, потому что в конце концов Эндрю всё равно сделают больно.       Всегда делали.       Нил, того не подозревая, метит в самое сердце.       В голове, среди кучи сплетённых мыслей, вертится один главный вопрос, который Эндрю боится произнести вслух: «Когда ты уйдёшь? Когда ты разобьёшь моё сердце?»       Атласные крылья шевелятся, едва заметно прикасаются к оголённой кисти Эндрю. Окровавленные кончики оставляют разводы. Он жалеет, что не может исцелить Нила, собрать его по кусочкам, как это делал Нил десятки раз с ним самим. Он ненавидит тот факт, что Нил не может помочь себе. Что кто-то наверху, смеясь, обделил его, подарив заместо этого боль и разрушающиеся по крупицам крылья.       Эндрю давится собственными словами, наносит удар по собственному сердцу, пока этого не сделал Нил:       — Тебе нужно вернуться.       Нил вздрагивает. Растерянно моргает и, кажется, выглядит так, будто кто-то отвесил ему звонкую пощёчину. Будто кто-то намеревался разрушить весь его хрупкий мир.       — Ты хочешь, чтобы я ушёл? — это звучит тихо в ночной тьме и так уязвимо, что слова кажутся оглушительно громкими. Уничтожающими. Почти смертельными.       Эндрю не хочет, чтобы Нил уходил. Он не хочет этого. Но часть его сознания, та правильная часть, которая у него ещё осталась, говорит, что так будет лучше для Нила. Что так Нил не потеряет свои крылья. Свою свободу.       — Ты хочешь этого?       Эндрю не должен лгать. Эндрю обещал Нилу, а Нил ему. У них договор. Сделка, заключённая вместе с запахом сигарет и кромешной тьмой.       — Эй, Дрю, — голос Нила смягчается, обрастает неприкрытой нежностью.       Он касается его руки, давая возможность оттолкнуть. Эндрю сжимает её, цепляется, как за последний шанс быть рядом с Нилом. Как за последнюю, ускользающую возможность.       — Я уйду, если ты этого хочешь, — Нил ведёт мазолистой подушечкой по костяшке большого пальца Эндрю. — Но если нет, то я останусь… Я останусь, Эндрю, если это будет нет.       Эндрю знает, что так и есть, но он также знает и то, что Нил разрушает себя. Что он сам не в силах сказать простую фразу: «Не оставляй меня». Вместо этого он говорит то, что должен:       — Тебе нужно вернуться, — правда жжёт язык, горечью оседает в гортани.       Он касается его крыльев совсем слегка, почти нежно, боясь причинить боль. Глаза Нила озаряются пониманием.       Смех разрезает воздух.       Вонзается невидимыми иглами в тело Эндрю.       Эндрю смотрит на Нила. У него за спиной крылья, опадающие перья, звонкий смех и голубые глаза с вечным одиночеством, тянущие на дно. У него в руках таится сердце Эндрю. Эндрю ждёт удара.       — Разве я могу? Эндрю, мне плевать на это, — позади хлопают крылья. Парочка перьев падает на холодный бетон.       Эндрю не понимает. Нил улыбается. Тянет руку к его лицу, чуть задерживается — ждёт. Эндрю кивает. Тёплая ладонь касается острых скул. Эндрю давит желание прижаться ещё ближе. Но он всё равно почти теряет рассудок, когда Нил наклоняется над его ухом, позволяя их щекам соприкоснуться, и шепчет:       — Ты — мои крылья.       Нил бьёт. Прямиком в сердце. На поражения. Оно на мгновение замирает, прежде чем снова зайтись в безумном ритме. Он уверен, что Нил отчётливо слышит, как оно стучит по рёбрам. Как у Эндрю перехватывает дыхание.       Нил улыбается. Эндрю тянется к нему. Замирает. Нил кивает. Раз, два. Они прижимаются ближе друг к другу.       Эндрю соприкасается с его губами своими, оставляя влажный поцелуй. Нил отвечает. Неумело, но до одури нежно, будто боится разбить нечто хрупкое. Их сердца бьются в унисон. Быстро. Чувственно. Любя.       Ветер цепляет опавшие перья и уносит их дальше за горизонт. Сверху на них взирают чужие глаза. В них прощение. Отпущение грехов. И обещание. Обещание свободы и счастья для двух раненых сердец…