О потерянном бумажнике, телефоне и маленьком недопонимании

***

      Он встречает его утром во вторник двенадцатого апреля. Когда на улице льет дождь и небо, не имея ни доли цветной краски, превращается в серое пятно, будто у художника забрали всю палитру, оставив только графитовый карандаш.       Холодно, промозгло и грязно.       Джинсы и ботинки позади имеют три больших кляксы грязи, как печать, гласящая о дрянной погоде и неумении Эндрю ходить аккуратно.       В тот день он заходит в кафе, чтобы получить уже привычную дозу сладкого, в виде рафа с толстым слоем молочной пенки и клубничным сиропом. За стойкой его приветствует Вайолет, удостаивая скромной улыбкой, на которую Эндрю, конечно, не отвечает.       В воздухе пахнет кофе, пирожными и ромашками, что уныло стоят рядом с Вай, доживая, видимо, свой последний день здесь, прежде чем отправиться в мусорный контейнер из переулка.       Жестоко.       Эндрю думает, что цветы нужно засушивать, прокладывать между страниц книги, методично расправляя каждый листочек. Находить в каждом свой шарм, запах, цвет. Смотреть, как изо дня в день те тускнеют, отдавая свою яркость, но не увядают.       Он не говорит об этом, только думает. Отводит от них взгляд, задерживается на Вайолет, тянется к карману пальто, чтобы выудить бумажник и заплатить за свой привычный заказ, но не находит его.       Эндрю думает, знает, что не оставлял его дома. Помнит, что положил его в карман. Память не подводит его. Не может подвести, потому что это просто невозможно, не с ним.       Кто-то украл его бумажник?       Смотрит на свою руку, будто наличные и сам бумажник магическим образом окажутся там. Ничего не происходит.       Он моргает.       Колокольчик над дверью звенит. Позади слышатся шаги. Тихие, вымеренные, тактически верные.       Эндрю моргает снова. Смотрит на бариста, на придурковатый фартук с рюшками Вай, думает о том, что день не задался с самого начала, и уже собирается уйти, когда сзади раздается хрипловатый голос:       — Я заплачу.       Он оборачивается. И. О! Вот это он делает зря. Эндрю сглатывает. Вяжущее чувство внутри живота скручивает тугой узел. Что-то внутри него кипит и бурлит, требуя сделать хоть что-то. Эндрю делает — заторможенно кивает, не отводя от него внимательного взгляда. А посмотреть есть на что. Парень перед ним блядски хорош собой.       Рыжие отросшие кудри, чуть свисающие и прикрывающие рассеченную бровь. Кожа, покрытая россыпью темных веснушек. Светлые шрамы, разбросанные на его теле, выставленные напоказ, как достижение, как горькие слова, знакомые Эндрю с детства, «выжить» и «выжил». И глаза, плутовские, яркие, как голубая лагуна, как самое дно океана, как бездна, как ненайденный драгоценный камень, как нерастаявшие крупинки льда.       Эндрю не слышит, а скорее видит, что тот что-то еще говорит. Пухлые, алые губы с маленькой ранкой посередине шевелятся. Эндрю хочет прикоснуться к ним, провести языком, содрать тонкую корочку и ощутить металлический привкус. Хочет запустить руку в беспорядочные кудри и оттянуть назад, оголив длинную шею, и оставить на ней следы.       — Сладкая смерть, — его нос морщится, самым забавным образом, в отвращении. — Кажется, от одного только глотка можно заработать диабет и впасть в сахарную кому.       Купюра скользит по столу и теряется в руках Вайолет и только тогда до него доходит, что его раф давно готов, а он уже как минуту пялится на этого парня.       Эндрю хочет огрызнуться, сказать что-то по сучье, зло сверкнув глазами, послать к черту, но он молчит и все еще смотрит — оценивает.       О стол звякает кружка. Запах кофе становится более насыщенным и понятно почему. Перед ним черное месиво. Ебучее эспрессо.       Он не может не приподнять бровь, как бы говоря «Серьезно?».       Парень, абсолютно довольный собой, кивает, отпивая первоклассную дрянь, по мнению Эндрю.       Позже Эндрю узнает, что его зовут Нил.       Нил Абрам Джостен.       И Джостен, черт возьми, обещает стать его смертью, потому что он платит за его раф, говорит о какой-то чуши, и Эндрю впервые за долгое время правда интересно. Эндрю слушает, иногда дает немногословные ответы, но Нила, кажется, все устраивает.       Он улыбается, рассказывает о математических формулах, о паршивой технике игры «Львов», о том, что ему не нравятся пляжи, и, что когда-то он так много путешествовал, что сейчас хотел бы остановиться. А потом он вызывает для Эндрю такси и провожает его до машины, оплачивая поездку. Нил не дает ему свой номер, а Эндрю не успевает дать свой. Нил ничего не просит взамен, а просто стоит и улыбается. Эндрю давит в себе все неправильные, постыдные желания.       Они встречаются здесь, в этом же кафе на следующий день.       Сталкиваются взглядами. Эндрю замирает в проеме дверей, ощущая, как ветер бьет в спину. Нил замирает за самым дальним, неприметным столиком. Обычно там сидит Эндрю, Вай говорит, что за этим столиком он не сильно отпугивает других клиентов. Эндрю не очень ей верит.       Он хочет уйти, думая, что его не ждут, но Нил приветливо улыбается и шрам на щеке чуть растягивается. Эндрю хочет убить себя за желание провести по нему языком.       Он делает шаг. И еще один. И еще. Нил напротив него усмехается, пьет свой кофе и протягивает его раф. Эндрю удивлен, потому что похоже его и правда ждали…       Затем они встречаются еще раз в этом же кафе, а потом еще бесчисленное количество раз. Проходит по меньшей мере месяц. Эндрю все еще не знает его номера. Эндрю намерен это исправить. Он почти требует, а не просит Нила сказать свой номер, а в ответ получает:        — У меня нет телефона, — и пожатие плечами.       Эндрю моргает.       Его еще никогда так тупо не отшивали. Он сомневается, что у кого-то в двадцать первом веке не может быть телефона, если вы только не живете на необитаемом острове или не являетесь аборигеном. Поэтому да, Миньярд зависает на минуту другую. Они продолжают говорить, а на следующий день Эндрю не приходит.       Кого он собирался проучить, Эндрю не знает, потому что ломка по Нилу его накрывает почти сразу. Он держится три дня. Скрипя зубами, Эндрю все же приходит вечером пятницы обратно в кафе.       Нил сидит за тем же столиком. В руках у него телефон.       Эндрю ненавидит себя, а еще он умеет принимать отказы и понимать слово «нет», поэтому подходит к Вайолет и заказывает свой раф с двойными сливками, упомянув, что лучше бы побыстрее и на вынос.       Он буквально чувствует, как чужой взгляд прожигает ему спину.       К черту Нила Джостена, думает он, отдавая чаевые и сваливая.       К черту кафе на пятой улице. Он больше сюда не придет. Наверняка есть что-то получше. Не так уж ему и нравилось здесь.       Подумаешь, что здесь тише, чем в других кофейнях. Ну и ладно, что у Вай кофе не горчит и всегда идеальной температуры, а ломтик шоколада он может получить бесплатно. Ничего страшного, он найдет место, где диваны будут такие же мягкие, а кресло-мешок будет также близко к полке с книгами. Его вполне устроит что-то другое. Наверное…       Позади снова шаги, Эндрю слышит, как кричит водитель на какого-то идиота, выбежавшего на дорогу, слышит, как летят брызги воды от чьих-то ботинок, наступающих прямо в лужи, и слышит знакомый голос:       — Эй, Эндрю! Да стой же ты!       Он почти чувствует, как чужая ладонь обхватывает его руку, но останавливается в нескольких сантиметрах. Эндрю оплакивает этот не получившийся контакт где-то глубоко внутри.       Смотрит на Нила и… Надо же, тот весь мокрый. Если усмешка и играет в уголке губ, то только потому что его раф сегодня хорош собой, а не потому что Нил Джостен выглядит как влажная мечта. Во всех смыслах.       Нил мнется на месте, закрывает и открывает рот, как рыба, выброшенная на берег, и не говорит ни слова. Обычно с этим у Джостена проблем не возникало. С его-то языком без костей.       — Я… в общем вот, — он протягивает Эндрю телефон. Эндрю не понимает. Эндрю смотрит на Нила, на телефон, потом опять на Нила и на телефон.       Джостен сдается:       — Дашь мне свой номер?       Кончики ушей Эндрю краснеют, он чувствует, как горят собственные щеки.       Пиздец.       Он просто надеется, что Нил херово видит и не заметит этого или хотя бы, блядь, промолчит.       — Ты сказал «нет» и я понял. Не нужно, — давит Эндрю, все еще желая выхватить у Нила телефон и вбить свой номер.       Позор.       Нил удивленно поднимает брови, а потом хмурится.       — Но я не говорил «нет», у меня реально не было телефона. Я не очень интересуюсь всеми этими новомодными технологиями, — он отводит взгляд и перекатывается с носка на пятку. — Я купил его пару дней назад, после нашего разговора. Хотел попросить твой номер, но тебя не было.       — Оу, — кажется, Эндрю правда произносит это вслух.       — Так что, дашь мне свой номер?       Эндрю думает, что отдал этому парню что-то гораздо большее, чем чертов набор цифр и новый контакт в записной книжке. Например, свое сердце…       Он смотрит на Нила и потакает своим самым сокровенным желаниям.       — Да или нет?       Нил, гребанный чеширский кот, улыбается.       — С тобой всегда да.       Эндрю хватает его за рыжие кудри, тянет вниз, прямиком к себе, и целует его. Проводит языком по все еще незаживающей ранке, мягко прикусывает пухлые губы, слыша, как Нил задыхается в собственном тихом стоне.       По улице проезжают машины, снуют прохожие. Грозовое небо озаряется чем-то светлым. Солнечные лучи пробиваются сквозь грузные серые тучи. Кажется, художник все же нашел все свои краски и палитру…