Прислужник далёкой земли

      Из текста первой таблички:       «Я, третий сын царя Ларша, ныне здравствующий лугаль, при рождении получивший имя Эн-хур-галь, пишу историю своей жизни. В ночь исчезающей Луны вывожу знаки на глине, дабы сказанное мной не умерло, не угасло вместе с последним проблеском сознания в момент моей кончины. До тех пор, пока демоны не пожрали мой разум и дрожащая рука способна держать стик, я буду излагать свои воспоминания о том, что мне довелось увидеть и пережить. Я Эн-хур-галь, родившийся в тридцатом году в шестой день месяца „Священного холма‟. Взошёл на престол Ларша в возрасте двадцати шести лет после кончины моего царственного брата, Син-Акишама, который увековечил своё имя доблестью и талантами, проявленными в год, когда земли Мелеса пали под натиском нашего оружия…»       — Постойте-постойте! — Ортис прервал жреца. — Не знал, что цари долины воевали против Мелеса.       — Тоже впервые об этом слышу, — согласился Шимун.       «Но пусть Ларша и укрепила свою власть на востоке, наш вечный враг в лице Северного царства на момент смерти Син-Акишама стал набирать силу после череды неудач. Лугали Фарнаха уже не один десяток лет вели войны с Эрнадой. Пусть мужи в синих одеждах и славились бесстрашием, но всякий раз терпели одно поражение за другим. Маду — бог огненного железа, что являлся царю Фарнаха в образе крылатого льва с человеческим лицом, предрекал отмщение. И воины, скрывавшие лица, вновь и вновь бросались в бой, ведомые одной лишь верой в то, что говорил им Маду».       — Что значит «воины, скрывавшие лица»? — переспросил триерарх. — Похоже на иносказание.       Энмела ответил:       — Одно из предписаний Маду к народу Фарнаха гласило: «Внимай мне, всякий из мужей, кто способен держать оружие: выходя на поле брани, не показывай своего лика чужакам. Никто не увидит твоего лица, никто не узнает тебя среди сотен воинов, не запомнит, не совершит подлость из жажды возмездия. Не уловит дрожи сомненья в твоих чертах, когда ты будешь вырезать его сердце из трепещущей груди, не попрекнёт в трусости, не станет насмехаться над тобой, ибо ты — лишь одна тень из тысячи моих бессмертных сынов».       — Мне нравится этот Маду, — Ортис потянулся к кувшину и, наполнив кубок, отхлебнул, — добротой он не отличался, но точно уж беспокоился о своих детях, вернее, о почитателях.       Жрец кивнул.       — Верно. Для фарнахов Маду всегда значил гораздо больше, нежели можно вообразить. Поклонение ему имело фанатичный характер. Поэтому его и боялись. Никто в здравом уме не стал бы просто так нападать на Северное царство или оскорблять самих фарнахов или их божество. Случаи были, но все они обернулись кровавым искуплением и выжженными городами. Однако я продолжу…       «Первое десятилетие моего правления выдалось благополучным. Восстания в землях западного Мелеса не приносили истинных бед; ни засухи, ни ураганы не тревожили Ларша, и слухи о массовой гибели скота на востоке так и остались отголосками страха. Я продолжил дело покойного брата и распорядился о строительстве второго храма пресветлого Надму на юге нашего царства, дабы умилостивить божество и воздать ему благодарность за защиту, что он дарует нам в неспокойные времена. Лугаль Фарнаха, старый Таульти, прославившийся даже не своими военными подвигами, а привычкой забирать всех лошадей и поверженных противников, отошёл в мир иной через семь лет после моего воцарения. При жизни он покорил несколько малых провинций к западу от севера и обложил их данью. Однако Эрнада так и не подчинилась Фарнаху. Лугаль умер, и на престол взошёл его младший сын, юродивый Кашбела. Так его прозвали за внешний недостаток, что бросался в глаза…»       Шимун вновь перебил:       — О каком недостатке идёт речь?       — Об этом в тексте не сказано, но фраза «едва взглянув на его лицо, люд приходил в неимоверный ужас» наталкивает на мысль, что тот, скорее всего, обладал уродством, скрыть которое было невозможно. В отличие от воинов, лугаль всегда должен был ходить с открытым ликом.       «Увидев его впервые, я испытал чувство столь противоречивое, что долго не мог определить его природу. Оно было похоже на смешение величайшего омерзения и страха, скребущего когтями в груди. Тогда я понял, что от этого человека нельзя ждать благостных поступков. И я не ошибся в своих предзнаменованиях: Кашбела стал бедой не только для собственной страны, но и для всех тех несчастных, на кого пал его демонический взор. В первый год правления он пошёл войной на Эрнаду и захватил её приграничные земли, что до этого не удалось ни его отцу, ни деду. Он взял город Ум и несколько близлежащих селений. Мирные жители бежали и укрылись в горах. Но Кашбела нагнал их и расправился со всеми, не пощадив никого. Он приказал отрубить им головы и сложить из них пирамиду».       — Симуг бы тоже так сделал с большой охотой, если бы не числился служащим у Шимуна, — не удержался Ортис, — ладно, ладно! Прости ради всех богов! Ай!       Он не успел уклониться от удара по лицу, нанесённого, как ни странно, наполовину обглоданной бараньей ногой, до этого лежавшей на блюде перед кибернетосом. Теперь и лицо, и волосы элха были покрыты липким бурым жиром.       — Мерзость какая, — элха вытер щёку тыльной стороной руки, — твой нрав не лучше этой грязи.       Шимун не удержался от смешка, который постарался скрыть, дабы не нарываться. Пусть он и был триерархом, но навряд ли это бы остановило Симуга.       «По возвращении в Невию Кашбела был принят с триумфом. Огонь в храмах Маду горел ярчайшим пламенем, не угасая в ночи. Благодарственные молитвы жрецов возносились к чёрным небесам, и всё царство пребывало в величайшей радости. Но на следующий месяц после прибытия лугаля в столицу тот издал весьма странный указ, не нашедший понимания ни у врагов, ни у жрецов, ни у подданных. Кашбела запретил убивать всякую из ядовитых тварей, что обитает на территории Фарнаха. За нарушение запрета царя полагалась смертная казнь через сожжение».       Жрец отложил первую табличку в сторону.       — Следующие записи датируются четырьмя годами позднее. Здесь я попрошу проявить внимание, поскольку то, что я сейчас прочту, неизвестно никому, кроме нескольких служителей храма Надму.       Гурра встрепенулся.       — Н-но, постой же, господин Энмела, ты ведь уже читал их отцу и советнику.       Жрец качнул головой.       — Наместнику известен далеко не весь текст — лишь его начало.       — Почему же?       Шимун молчал, не выражая удивления. Ему было уже ясно, что, несмотря на внешнее проявление почтительности, этот жрец не испытывал к старшему Гурре явной симпатии; более того, в его голосе, когда тот произносил слово «наместник», звучало пренебрежение, пусть и скрытое. Шимун мог уловить его. Разобраться в причинах он и не пытался, но подозревал, что это было связано с особенностями происхождения нынешнего лугаля.       С другой стороны, не стоило сбрасывать со счетов ту истину, что жрецы Надму являлись потомками черноголовых и, в отличие от подавляющего большинства жителей земель долины, не были ни ламанами, ни мелеситами или же имели незначительную примесь крови завоевателей. Жрецы не хотели раскрывать оберегаемые ими секреты тому, кто, по их мнению, был недостоин. Младший Гурра, похоже, пользовался большей благосклонностью и имел право знать чуть больше.       Едва подумав об этом, Шимун поневоле вновь взглянул на Энмелу, вспоминая миг, когда он узрел его черты. Мысль о том, что, скорее всего, истинные черноголовые обладали столь ослепляющей красотой, заставила его ощутить трепет. Личность этого юноши казалась ему таинственной, и он хотел разрушить ореол загадок, что окутывал его фигуру, облачённую в серый балахон.       — Так было нужно, — ответил Энмела, — ты можешь знать полный текст, господин Нашо. Ты, триерарх, кибернетос и прореус.       Младший Гурра выглядел расстроенным, но не стал возражать, понимая, что в случае со жрецами это не имело смысла. Подперев рукой налитую щёку, он схватил гроздь тёмного винограда и стал ощипывать её, пытаясь унять волнение.       Жрец взял вторую табличку и принялся за чтение:       «…трепещите перед ним, бойтесь его и не пытайтесь вразумить, ибо тогда вас постигнет участь несчастных жителей царства Эрнада, что ныне стёрто с лица земли. Кашбела повадился сдирать кожу со всех, кого считал своими врагами. Он освежевал лугаля покорённой страны и сжёг его ещё живого на огромном костре, что развели на главной площади Невии. Он убил всех пленных, всех воинов и мирных жителей, что попались на его пути. Их головы он отрубил и воздвиг из них две пирамиды подле городских ворот, а кожей несчастных обил крепостную стену.       Он назвал себя сыном Маду, что приведёт Фарнах к величию, и люди верят ему, словно слепые, не замечают творимых им зверств. На его голове корона, приносящая скорбь, и воины в синих одеждах собирают чёрную жатву в пропитанных смрадом землях пустыни, где всюду снуют ядовитые змеи, которых никто не осмелится убить. Воистину, над землями долины сгущаются тёмные облака, и скоро, совсем скоро его взор падёт на Ларша. И тогда никому из нас не спастись…»       — Это первая часть, которую услышал наместник, есть ещё и вторая.       «...вчера я получил вести из Невии. Лугаль Кашбела идёт войной на восток, в земли кочевников, дабы истребить их, а на месте их селений основать поселения фарнахов. Благословенный Надму отвёл беду от Ларша, но покой наш не будет долгим. Расправившись с восточными племенами, он отправится в наши владения, ибо Ларша — одно из богатейших царств долины. Пусть мы сильны, но страх — самый коварный воин, что порой страшнее меча. Кашбела сделал его своим союзником, и он уже поразил сердца многих прославленных бойцов…»       — Тут есть над чем подумать, — протянул Шимун, — но мне не терпится услышать продолжение этой занимательной истории.       «Он подчинил восточные территории и воздвиг на высокой горе башню из трупов во славу себе. Скоро он возвратится в Невию и соберётся в новый поход. Я созвал военный совет. Нам нужно бросить все силы на защиту столицы и не дать ему сотворить с нами то, что он сделал с Эрнада. У Ларша больше пяти тысяч воинов, две тысячи солдат из Мелеса, которые скоро прибудут в наши земли. У Фарнаха почти столько же, но каждый из них в своих умениях равен трём бойцам. Положение Ларша весьма опасно. Нельзя допустить эту войну…»       «Жрецы Надму сообщили о дурных знамениях. Они предрекают явление демона, что принесёт за собой тысячу несчастий».       «Мы видели огонь в небесах и вспышку света, ослепившую нас… царь Фарнаха пробудил то, что называют „Сиянием Ужаса‟, и от него не спастись никому. Оно обращает в пепел города, иссушает реки и убивает всех живых существ. Оно не имеет имени и тела, и его нельзя увидеть, только ощутить его присутствие. Знаком сему будет чувство холода в сердце и безграничного страха, за которым следует безумие, а затем — смерть… Но служит ли оно кровавому лугалю или же тот стал его рабом…»       «Он уже близко… царь Фарнаха собрался на юг, чтобы уничтожить нас… я послал гонцов ему навстречу, дабы попытаться договориться с ним, но разве это разумно? Лугаль Кашбела не откажется от своих планов. Тысячи костров запылают на берегу Эфра, и небо заслонит чёрный дым. Под крики умирающих затанцуют стервятники и земля пропитается гноем. О Надму, не оставь своих детей! Не дай нам погибнуть от когтей чёрного демона, не дай ему пожрать нас! Отец пресветлый, я взываю к тебе, молю о защите, не дай безумцам осквернить твои храмы! Укрой нас в тени серебряных крыльев, что источают божественный свет! Ты ведаешь обо всём, тебе известна всякая истина. Ниспошли мне знание, как защититься от изверга, что зовёт себя первым из лугалей долины!»       «В ночь, когда наша армия потерпела поражение, в небе над Ларша погасло вечное светило. Его пожрал демон с чёрными зубами и огненным хвостом, он подчиняется тому, чьё имя — Погибель. Безумие Кашбелы стало безграничным, и он несёт угрозу для всех нас. Его кровожадность не знает меры: он сжёг десятки городов, никого не щадя, не ведая милости. И никто не может противостоять царю Фарнаха, ибо за плечами Кашбелы стоит некто поистине могущественный, тот, кого боятся даже боги… теперь я понял, почему безумный царь запретил убивать змей на своей земле… но больше всего на свете я жажду отказаться от этих знаний, обратить свою память в пепел, убить себя до того, как меня постигнет участь ещё более ужасная, чем я только мог вообразить… я не могу написать его имя, не могу произнести даже в мыслях».       «Смерть явилась за мной. Я слышу шорох за стеной, слышу, как тысячи скользких тварей ползут, скрываясь в тенях. Слышу, как плачут жрецы, взывая к Лунному богу. Но он не ответит на их молитвы. Чувствую запах палёной плоти, заслонивший аромат невинных цветов, благоухающих в наших садах. Его доносит пустынный ветер; под треск костров и стоны умирающих царь ведёт сумрачное войско своих преданных псов. Они закрывают лица и волосы. Лишь глаза их горят демоническим светом, что источает „Сияние Ужаса‟. Теперь мне известна его цель, он возжелал отнюдь не господства над долиной, не власти над всеми людьми. Нет! Ему нужно иное, он ищет…»       На некоторое время в покоях стояла тишина, никто не решался заговорить первым.       — «Сияние ужаса», «демон, поглотивший луну», — наконец пробормотал Гурра, кутаясь в ткань одежд, будто в помещении вдруг стало холодно, — мне он не нравится, господин Энмела, совсем не нравится. Кого имел в виду Эн-хур-галь?       Жрец некоторое время медлил с ответом, словно обдумывая что-то.       — Нет, мне неизвестно. Боюсь, что даже первый Ур-Надму не сможет пролить свет на эту тайну. Всё же, мы знаем о событиях прошлого лишь благодаря немалочисленным храмовым летописям. Могу лишь предположить, что речь идёт о каком-то древнем божестве или, наоборот, чудовище.       Слово «чудовище» он проговорил с ехидной интонацией.       Шимун сузил глаза, собираясь с мыслями. Услышанное казалось странным, и он не мог припомнить ничего подобного из того, с чем ему приходилось сталкиваться раньше. Сам он не единожды встречался лицом к лицу с тварями, порождёнными тьмой. Они являлись к нему во снах, глядели сквозь зеркала и тянули холодные руки под толщей воды, вселяя невиданный страх. Он знал, что боги истинны, верил в их могущество, способное защитить его от демонов. Властитель кровавых морей, великий Йамму, которого Шимун повстречал много лет назад, будучи мальчишкой, был одним из самых жестоких божеств, уступавший лишь мёртвому богу фарнахов. Он никогда прежде не задумывался, что много столетий назад в землях долины появился некто куда более страшный.       — Это была последняя запись? — уточнил он.       — Да.       Энмела завернул таблички в ткань, ибо они выглядели столь ветхо, что всякое небрежное касание могло обратить их в пыль.       Шимун нащупал сапфир, сквозь ткань одежды ощущая холод его граней. Мысль о том, что безумный лугаль когда-то носил на своей бедовой голове ту самую корону, заставила его ощутить азарт.       — А теперь, господин Энмела, изволь поделиться оставшимися знаниями. Помнится мне, сын наместника, — он бросил быстрый взгляд на Гурру, заставив того сглотнуть нервный ком, — сказал мне, вам известно, что произошло после смерти Кашбелы и как это связано с нынешними событиями.       Жрец повернулся к нему.       — Господин Нашо явно рассказал тебе о культе Кашбелы и о храме, что безумцы возвели в его честь.       Шимун кивнул.       — Упоминал об этом.       — Но он не мог рассказать о том, где находился этот храм, ибо те, кто знал об этом, уже давно стали пищей для червей и падальщиков.       Гурра не удержался от вопроса:       — Я думал, что святилище… кхм, если, конечно, его можно так назвать, находилось в Невии.       — Не совсем.       — А почему ты говоришь об этом с такой уверенностью? — Симуг тоже не остался в стороне от дискуссии. — Что-то я не вижу в твоих руках других табличек, где написано об этом храме и вообще обо всём, что случилось после похода на Ларша. Как я понял, этот… как его…       — Эн-хур-галь, — подсказал Ортис с невинным видом.       Симуг едва было не поблагодарил его, но затем чуть не задохнулся от возмущения и прикусил язык, воззрившись на элха, как будто на голове у того на кучерявой голове выросли собачьи уши.       — А! Что?! Ты-то как умудрился запомнить?!       — Чтобы тебя позлить, очевидно же. Ха-ха!       Для Ортиса видеть, как Симуг падает лицом в грязь, было истинным наслаждением. Кибернетос не мог добровольно признаться в своём невежестве, тем более проиграть в этом элха, которого он считал ограниченным во всех смыслах.       Жрец же ответил на вопрос Симуга, не обратив внимания на слова элха:       — Разумеется, записи есть. Не придумал же я, по-твоему, эту историю. Хотя, признаться, легенда бы вышла достойной. Но я не смог принести их сюда, ибо тексты, о которых идёт речь, являются частью стелы храма Ур-Надму. Если ты не доверяешь мне, господин кибернетос, то я могу проводить тебя в святилище, и ты сможешь убедиться в правдивости сказанного мною. Но только если сам умеешь читать древнюю клинопись; если нет, то придётся довольствоваться моим честным словом.       Все понимали, что ни у кого не получится проверить истинность сказанного служителем Надму.       Шимун не считал зазорным подозревать каждого из своих нанимателей в дурных помыслах. Он был уверен, что наместник вознамерился обмануть его и вынашивал недобрые планы. Поведение жрецов, да и вообще вся эта история казались ему слишком странными, и он не мог отделаться от ощущения, что на земле Фарнаха ему придётся встретиться с чем-то очень нехорошим. Ему не нужно было переговариваться с Симугом и Ортисом, чтобы узнать их мнение.       За годы совместных скитаний они пережили множество передряг и не раз оказывались в шаге от смерти. Сейчас он знал, что они тоже сомневаются, но сомнения их носили разный характер. Симуг не верил жрецу изначально и отчего-то испытывал к нему неприязнь. Опасения Ортиса исходили из его нежелания ввязываться в историю, связанную с таинственной силой, наводившей безумие и стиравшей в пыль древние города. Хоть он и не произнёс это вслух, оставаясь таким же беззаботным на вид, но Шимун понял это, понаблюдав за ним. Едва уловимые признаки боязни проступали на красивом лице элха, и триерарх видел страх в его глазах.       «Недаром говорят, что страх заражает подобно всякой хвори. Общение с Гуррой не пошло ему на пользу. Сынок наместника хоть и неглуп, но труслив до безобразия. Даже Ортис поддался, — подумал он, смотря на элха, — нужно его взбодрить, иначе проку будет мало от такого командира».       Украдкой взглянув на жреца, он вдруг понял, что верит ему. До того, как Симуг озвучил свои подозрения, подобное почему-то не пришло ему в голову. Это было весьма странным. Триерарх испытывал чувства, природу которых он не мог понять. Будь на месте Энмелы другой служитель, Шимун бы вовсю насмехался над ним, пытался бы унизить его святейшее достоинство, не принимал бы за равного себе. Но юноша в серых одеждах казался ему человеком, которого он ни за что бы в жизни не вознамерился оскорбить. Более того, пожелай он это сделать, он бы попросту не смог.       Жрец, почувствовав на себе его взгляд, издал тихий смешок и сказал:       — Готов ли ты отправиться в земли Фарнаха, триерарх? Это будет интересная прогулка.       Шимун ответил вопросом на вопрос, не отводя взгляда:       — А разве я высказывал нежелание? Мёртвого царя я не боюсь, да и живые мне не страшны.       — Не сомневаюсь, твоя доблесть не ограничивается словами. Твоя помощь Ларша неоценима.       — Отчего же? Цену я назвал.       Шимун поднялся, расправив полы кафтана.       — Выдвигаемся сейчас же. Не хочу тратить время на болтовню.       — Поверь, ты заслуживаешь большего, намного большего, — едва слышно сказал жрец, провожая взглядом спину триерарха.       Гурра услышал его, но не понял, что служитель имел в виду. Свои домыслы он, разумеется, оставил при себе. Он знал, что молчание порой спасало от многих неприятностей.