Прислужник далёкой земли

      Сердце триерарха пропустило несколько медленных ударов, когда он понял, кем являлся человек, взошедший на деревянный помост возле одной из хижин. Он был высок и худощав. Возрастом не молод, но и не сильно стар, скорее всего, около сорока лет. В отличие от остальных воинов, его лицо было открытым. Именно благодаря этому Шимун догадался, что видит перед собой Сумукана. Он помнил, как Энмела ещё во время трапезы в покоях младшего Гурры упоминал, что лугали Фарнаха никогда не скрывали своих ликов, в отличие от воинов и жрецов. Ведь, согласно преданиям о первом явлении Маду, тот завещал своим детям следовать этой традиции.       Шимун не имел ни малейшего понятия о причинах, побудивших воинственного бога дать такое наставление. Вероятно, оно обладало каким-то тайным, возвышенным смыслом, но триерарх считал себя слишком приземлённым для подобных вещей.       — Интересно, что станет, если я убью его прямо сейчас?       В душе воцарилось азартное предвкушение. Глаза Шимуна подёрнулись лихорадочным блеском. Маленький кинжал выскользнул из потайного крепления под рукавом, ложась в раскрытую ладонь. Оглаживая пальцами шероховатое древко, финеху провожал напряжённым взглядом фигуру в тёмном балахоне.       Триерарх мог разглядеть его, несмотря на то, что их разделяло около двух сотен шагов. При свете огня его черты были различимы. Глядя на него, Шимун подумал, что, пожалуй, тот относился к тому редкому виду людей, которых боги одарили достойной внешностью.       Его узкое, весьма длинное лицо с правильными, но хищными чертами имело беспристрастное выражение, отдававшее презрением ко всему, на что падал его проницательный взор. Чёрные зрачки, похожие на два уголька, резко выделялись на фоне ярких белков. В его взгляде читалась жёсткость. В недлинной бороде проступала седина, так же, как и в небрежной шевелюре, выглядывавшей из-под головного платка, завязанного тюрбаном. Тонкие губы, сжатые в тонкую нить, усиливали общее впечатление, говорившее, что этот человек явно не отличался миролюбием, но и на отъявленного безумца не походил.       — Точно, точно, — едва слышно пробормотал триерарх, продолжая разглядывать предводителя фарнахов, — зуб даю, ты и есть тот, кто мне нужен. Вожака видно сразу, — кривая усмешка исказила губы юноши, — люди, как звери, всегда чувствуют того, кто сильнее их. Они с радостью готовы покориться и порой не замечают, что путь к цели, которую ты для них определил, оканчивается у врат скотобойни. Ведь правда, Сумукан?       Тот, словно услышав слова триерарха, едва заметно повёл плечами и повернул голову в сторону, где притаился Шимун. Устремив внимательный взгляд в темноту, он простоял так недолгое время, и было неясно, то ли он просто задумался о чём-то, предаваясь созерцанию скудного пейзажа ночной пустоши, то ли действительно заметил присутствие финеху.       Шимун не испугался. И даже скрываться более особо не хотелось. Глядя на того, кто умудрился вселить столько страха в ничтожную душонку ламанского торгаша, триерарх думал, что намерения Сумукана могли иметь неплохие для черноголовых последствия. Но тут же он отбросил эту мысль, едва его взгляд упал на пирамиду из человеческих голов. Утихшее ненадолго беспокойство за жизнь своих людей снова заскреблось в застенках разума, вытеснив всё остальное.       Он уже успел убедиться, что среди них не было останков его друзей, а люди у столбов умерли куда раньше. Всё это свидетельствовало, что Симуг, Ортис и остальные могли быть ещё живы. Но, похоже, они находились где-то в другом месте.       Тем временем фарнахи стали собираться у помоста, где стоял Сумукан. Безликая чёрная масса молчаливых воинов казалась огромным бездушным существом, чья воля подчинялась лишь одной общей цели. Правда, для Шимуна цель эта до сих пор оставалась загадкой, но он не сомневался, что ничего хорошего от всего действа ожидать не стоило.       Сумукан произнёс несколько слов на языке черноголовых и поднял руку, подзывая кого-то. Тут же из толпы вышел человек, чьё облачение отличалось от остальных. Присмотревшись, Шимун понял, что его одеяние чем-то напоминало балахон служителей Надму, только багряного цвета, и знаки, вышитые на нём, изображали отнюдь не луну и звёзды. Лицо его также было закрыто, а голову его венчал причудливый убор с накидкой, похожей на ту, которую носил Энмела.       Жрец подошёл к помосту и поклонился Сумукану, затем они обменялись короткими репликами, и предводитель одарил его довольным кивком. Вероятно, сказанное жрецом пришлось ему по нраву.       — Да, будь проклят тот, кто придумал этот язык, — Шимун начинал злиться, — демоны вас раздери, ни одного слова не разберешь!       Ему оставалось лишь гадать, о чём говорили эти двое.       Выслушав жреца, Сумукан некоторое время стоял молча и, похоже, обдумывал услышанное. Затем он обратился к воинам, явно задавая вопрос. По рядам фарнахов прокатилась волна ропота. Почти каждый из них вознамерился удостоить своего вождя подходящим ответом. Но хоть Шимун и не понимал ничего, но не мог не заметить одной повторявшейся фразы, которая звучала всё громче и громче, заставляя воздух звенеть.

ШУ-НУ-УМ ЛА ИШ-ШУ-НИ-ИН

      Шимуну захотелось закрыть руками многострадальные уши, ибо толпа разошлась не на шутку. Воины кричали, распаляясь всё больше и больше:       Шу-ну-ум ла иш-шу-ни-ин, шу-ну-ум ла иш-шу-ни-ин, шу-ну-ум ла иш-шу-ни-ин.       Триерарх впился взглядом в лицо Сумукана, считывая его реакцию на происходящее. Судя по выражению мрачного торжества, сквозившего в его чёрных глазах, тот не был разочарован.       Затем он сделал небрежный жест рукой, призвав людей к спокойствию. Это едва заметное действие заставило их вмиг умолкнуть. Среди фарнахов воцарилась могильная тишина, нарушаемая лишь треском пламени костров.       — Шу-ши-им, — обратился он к толпе, что с жадностью внимала каждому его слову, — шу-ну-ум ки-ша-ки дигир Фар-на-ха аб-ба!       Шимун несколько раз стукнулся лбом о землю. Он ненавидел звучание этого языка, в последние дни преследовавшего его повсюду. Триерарх был готов слушать его только в исполнении Энмелы, чьи благородные уста произносили слова с тягучей мягкостью, обращая уродливое шипение в сладкую музыку.       Вспомнив о жреце, триерарх зажмурился, чувствуя болезненные спазмы в груди. Он вдохнул через нос, стараясь развеять образ роковых черт, возникших у него в памяти.       Тем временем Сумукан продолжал говорить, и фарнахи слушали его, то и дело выкрикивая что-то в ответ. Когда тот закончил свою речь, Шимун снова устремил взгляд в сторону помоста, полагая, что вскоре должно произойти нечто важное. Догадка триерарха оказалась верной. Толпа стала расступаться, пропуская двух человек, которые вели третьего. Тот сопротивлялся им, упираясь ногами в землю и мотая головой из стороны в сторону, пытаясь сбросить грубый мешок, накинутый на голову. Его руки были крепко связаны за спиной.       Шимун сдавленно зашипел, понимая, кем являлся этот пленник.       Он был изранен, и его одежда превратилась в лохмотья. Тёмная кровь сочилась из многочисленных ран, пропитывая лоскуты некогда добротного полуночно-синего одеяния, которое носил Лимер.       В голове триерарха в один миг пронеслась вереница мыслей и догадок, каждая из которых рождала в нём чувство обречённости. До сего момента он был уверен, что его люди угодили в западню по вине юноши, обманом завлёкшего их в пасть Сумукана. Но, окажись это правдой, тому причиталось наградить своего юного слугу, а не подвергать пыткам. Судя по плачевному состоянию Лимера, оставалось только предполагать, насколько сильный гнев испытал предводитель фарнахов.       — Ах, Лимер-Лимер... — Шимун покачал головой, — твой исчезнувший бог не благоволит тебе!       Вне всяких сомнений, из всех людей, находившихся здесь, Лимера можно было назвать самым невезучим. Участь врагов Фарнаха всегда оказывалась незавидной, и, судя по виду останков их недавних жертв, в том не приходилось сомневаться. Шимун, повидавший за свою жизнь немало мерзостей, прежде не жаловался на отсутствие у себя изобретательности. Сейчас же он даже вообразить не мог, какое наказание грозило Лимеру за предательство. Сдиранием кожи и последующим сожжением ему явно не удалось бы отделаться.       Триерарх даже не хотел продолжать размышлять об этом, ведь перед глазами сразу начинали мелькать сцены изощрённых пыток народа Даамат, о которых ему рассказывал пьяный Дугда. Только фарнахи, в отличие от сыновей Огненной земли, не отличались терпеливостью, и вряд ли Сумукан стал бы тратить несколько дней, чтобы продлить мучения предавшего его Лимера.       Тем временем юношу толкнули к помосту и заставили опуститься на колени. Один из конвоиров сдёрнул мешок с головы Лимера. Его посеревшее от боли лицо покрывала запёкшаяся кровь, длинные волосы растрепались и слиплись в безобразный колтун. Под правым глазом темнел лиловый синяк, уже начинавший темнеть.       Но, несмотря на своё состояние, юный фарнах не выглядел сломленным. Он вскинул голову и взглянул прямо в глаза Сумукана. Это действие вызвало шквал негодования со стороны других воинов, которые стали выкрикивать проклятия в его адрес. Те, кто стоял ближе к помосту, ринулись вперёд, намереваясь снова избить предателя, но были остановлены конвоирами. Некоторые же не отказали себе в удовольствии плюнуть в его сторону, но он не обращал на это внимания, продолжая в упор смотреть на своего бывшего наставника.       Тот молчал недолгое время, разглядывая Лимера, а затем спросил у него что-то на языке черноголовых. Лимер дёрнул головой и отвёл взор, не желая отвечать, и тут же один из конвоиров пнул его в бок. Удар был весьма сильным. Лицо юноши скривилось от боли, и он простонал сквозь зубы. Похоже, удар пришёлся по одной из ран, что усиливало боль многократно. Но одним пинком всё не ограничилось: оба конвоира принялись избивать юношу, повинуясь безмолвному приказу своего вождя. Лимер, как истинный фарнах, переносил это со всей возможной стойкостью, но было видно, что он уже близок к своему пределу. Он лежал на грязной земле, скрючившись. За неимением возможности прикрыть голову руками, он всё равно инстинктивно пытался это сделать, от чего его то и дело подёргивало каждый раз, когда он силился освободиться от пут.       Фарнахи продолжали избивать его ногами явно не собиралист останавливаться, пока Сумукан, наблюдавший за их действиями, не отдаст иной приказ. И он прозвучал после нескольких бесконечных минут ожидания. Сумукан, вероятно, понял, что если те продолжат в том же духе, то Лимер умрёт раньше времени.       — Морские бесы и их хозяин! — Триерарх не удержался от возгласа, когда люди в тёмных одеждах потащили Лимера к одному из пустовавших столбов. — Ну почему каждый раз всё идёт не по плану?!       Лимер едва ли сопротивлялся. Похоже, он был близок к спасительному обмороку. Когда его заставили прислониться спиной к деревянной опоре, он попытался освободиться, за что один из воинов схватил юношу за волосы и несколько раз приложил затылком о твёрдую поверхность. Юноша всё же почти лишился чувств, но его удержали от падения за плечи, не дав сползти вниз. Так Лимера и привязали в положении стоя, примотав грубыми верёвками едва ли не намертво.       Когда они закончили, юноша был уже без сознания. Его голова безвольно повисла. Завеса тёмных волос укрыла его искажённое мукой лицо.       — Но ведь это только начало? Или они просто оставили его умирать? Сложно в такое поверить.       Шимун перевёл взгляд на Сумукана, который снова разговаривал со жрецом.       Высокий служитель объяснял что-то, и предводитель соглашался с ним, при этом на его лице читалось прежнее равнодушие. Он даже ни разу не повернул голову в сторону юноши. Создавалось впечатление, что дальнейшая судьба Лимера не была важна для него.       Триерарха настигла неутешительная догадка. Он подумал, что, возможно, разобравшись с Лимером, Сумукан намеревался перейти к остальным пленникам, представлявшим для него гораздо больший интерес, нежели заплутавший предатель, мотив действий которого был весьма понятным.       Осознание пришло незамедлительно. Прежде Шимун покривил душой, посчитав, что не знает ни одного слова на языке черноголовых. В речи жреца фарнахов он услышал до боли знакомую фразу, чьё значение было известно триерарху.       Ярость вскипела в крови, словно вулканическая лава. Вспышка надежды сменилась восторгом, что продлился всего долю мгновения до того, как ледяная злость погасила его.       — Да как вы только осмелились?!       Шимун едва не сорвался с места, наплевав на всякую предосторожность, когда увидел очередного пленника, которого вывели из неприметной постройки подле возвышения, где стоял Сумукан.       Сердце триерарха на миг остановилось, и он даже не мог сделать ни единого вдоха, ибо не верил. Казалось, что боги долины просто решили посмеяться над ним, явив его взору самое величайшее его желание.       — Господин… — прошептал он, не понимая, почему прежде чёткая картина происходящего исчезает во влажной дымке, — господин…       Энмела выглядел едва ли лучше Лимера. От былого образа второго служителя Надму осталась лишь неизменно ровная осанка, которую он сохранял, несмотря на боль от ранений. Его грязное изодранное одеяние утратило свой серебристый цвет. Местами ткань покрывали кровавые пятна. Головной убор с накидкой всё ещё оставался при нём, как и ткань, закрывавшая лицо. Фарнахи по какой-то причине не стали посягать на неё. Вероятно, подобное считалось для них святотатством куда большим, нежели избиение или даже убийство священнослужителя.       Его запястья были связаны спереди, и конвоиры не тащили его, похоже, не ожидая, что жрец сумеет проявить достаточную силу, дабы вырваться и сбежать. Он шёл уверенной поступью, но Шимун, успевший за прошедшие дни почти досконально изучить жесты Энмелы, видел, что каждый сделанный шаг стоил тому немалых усилий. Только железное самообладание не позволяло ему проявить слабость перед обезумевшими головорезами, осмелившимися насмехаться над ним.       — Главное, что ты жив, господин, — губы Шимуна тронула слабая улыбка, — и теперь эти шакалы не посмеют осквернить тебя, — в душе триерарха разгоралась мрачная решимость, — ибо они станут прахом под твоими ногами.       Когда Энмелу подвели к Сумукану, тот едва заметно вздрогнул при виде служителя, на миг утратив ореол могущества.       «Немудрено, — со толикой злорадства подумал Шимун, — тебе пристало пасть ниц перед ним и молить о прощении. Одно дело сдирать кожу с деревенщин и втыкать сабли в плоть ненавистных тебе ламанских гвардейцев. Такое под силу любому. Но ты никак не ожидал, что в твоих руках окажется второй служитель Надму. Как бы далеко ни простирались твои безумные планы, убийство жреца в них точно не входит. И как бы сильно ты ни ненавидел жрецов Ларша за их предательство, ты не посмеешь пролить кровь их потомка».       Сумукан заговорил не сразу, явно ожидая, что служитель сделает первый ход. Однако он не проронил ни слова. Хоть его лик и скрывала ненавистная триерарху ткань, тот был уверен, что в глазах жреца не мелькнуло и тени страха.       Фарнахи больше не роптали и не сыпали оскорблениями в сторону служителя. Шимун криво усмехнулся, снова сравнив их с шакалами, не решавшимися даже тявкнуть в сторону того, кто превосходил их по силе. Пусть и сила эта была отнюдь не физической. На стороне Энмелы стоял сам покровитель Ларша, что делало его неприкосновенным. Только последний из безумцев пошёл бы на убийство служителя.       Наконец предводитель фарнахов сказал что-то, обращаясь не к Энмеле, а к конвоирам, стоявшим по обе стороны от жреца. Молчаливые воины тут же принялись снимать верёвки с запястий пленника. Когда они закончили, Энмела кивнул Сумукану, а затем произнёс:       — Полагаю, пришло время освободить остальных.       К величайшей радости Шимуна, жрец перешёл на ламанский язык.       Но, в отличие от Шимуна, реакция Сумукана была противоположной. Его лицо едва ли не позеленело от ярости. На миг триерарху показалось, что он услышал звук заскрежетавших зубов. И подобное не удивляло, ведь звучание вражеского наречия было для фарнаха хуже самой изощрённой пытки. Даже Шимун, считавший себя не особо мудрым человеком, понимал, что жрец так поступил, желая вызвать его гнев, а заодно показать собственное бесстрашие.       Подумав об этом, триерарх решил действовать как можно быстрее, если Сумукан вопреки всему решит расправиться с нахальным служителем.       — Неужели достопочтенный служитель забыл язык своих предков? — процедил Сумукан, брезгливо выплёвывая каждое слово. — Или же рабам ламанов запрещено знать его?       — Шу хи-ан-ду, — ответил Энмела, — но не тебе говорить со мной о знании, уну-ни-та.       Едва он успел произнести это слово, как прежде молчаливая толпа взорвалась яростными криками. Похоже, жрец сказал что- то весьма нелестное в адрес их предводителя. Но всё же у Шимуна оставалась слабая надежда, что фарнахи не осмелятся наброситься на него без прямого указания Сумукана.       Тот сделал вид, что услышанное его не задело.       — Освободи чужеземцев, Сумукан, — продолжил Энмела, — убив их, ты сам выроешь себе могилу. Никто из морских охотников не повинен в гибели твоего народа. Освободи их, и тогда я буду говорить с тобой.       — Ур-Надму, — Сумукан шагнул к краю помоста и, склонившись, стал разглядывать жреца, — разве ты в том положении, чтобы ставить мне условия?       — Моё положение куда надёжнее твоего, — жрец тоже подался вперёд, повторяя действие Сумукана, — тот мост, по которому ты идёшь, сплетён из гнилой соломы. Она вот-вот провалится у тебя под ногами, когда это случится, даже боги не помогут тебе. Упав, ты утянешь за собой всех тех, кто был верен тебе. Ты ведь сам знаешь, что мои слова правдивы.       Сумукан протянул руку, будто в неосознанном порыве, коснулся края тряпки, закрывавшей лицо жреца, но затем отпрянул, так и не сорвав священное облачение. Со стороны казалось, что его пальцы столкнулись с невидимой преградой.       — Ты говоришь так, словно судьба Фарнаха заботит тебя, служитель, — протянул он, всё ещё держа руку на весу. — При иных обстоятельствах я бы принял подобное на веру, но, — он оглянулся в сторону столба, к которому был привязан Лимер, так и не пришедший в сознание, — ты угодил в ловушку вместе с мальчишкой и охотниками, что пришли сюда с целью избавиться от меня. После этого только глупец станет слушать твою ложь.       — Зачем поручать шпионам работу, которую они не делают на совесть? Я пришёл сюда вместе с охотниками, чтобы забрать советника Ни-Церпа, если, конечно, ты не успел обратить его в кусок кровавого мяса. Но я отчего-то уверен, что ты не стал убивать его, ведь живым он принесёт тебе большую выгоду.       Сумукан оскалился.       — Толстозадая ламанская свинья, что сидит на троне великих лугалей, обратилась за помощью к наёмникам. Видать, его дела и вправду плохи. Он так дорожит благосклонностью Агариннов, что готов пойти на всё, лишь бы скрыть от них свои неудачи. Это меня не удивляет, — он покачал головой, — но, признаюсь, я не ожидал, что вместе с ними он пошлёт и тебя. Либо он не дорожит своими жрецами, либо здесь есть какая-то хитрость!       Шимун издал нервный смешок, вспоминая причину, по которой Бенэм Гурра был вынужден приставить Энмелу к нему в сопровождающие. Вот только предводителю фарнахов не стоило знать об этом.       — Отдай мне советника и отпусти тех, кто пришёл со мной, — служитель кивнул в сторону Лимера, — и он тоже уйдёт с нами.       Тут Сумукан расхохотался.       Его громогласный лающий смех отразился от гор, усиливаясь в несколько раз. Фарнахи подхватили его. Энмела никак не отреагировал, даже не шелохнулся.       Отсмеявшись, Сумукан заявил:       — Ты безумен, служитель. Говорить такое мне! Тебе бы следовало побеспокоиться о своей жизни, ведь она может вот-вот оборваться! А ты ещё смеешь указывать мне, как поступить! Пусть ты служишь Лунному богу, но у этой земли есть только один хозяин, и лишь его служители имеют право давать мне советы. — Он указал взглядом на жреца, который стоял справа от помоста и до сего момента не принимал участия в разговоре. — Постерегись и закрой свой рот, иначе окажешься у одного из этих столбов! А судьбу шавок, что пришли с тобой, я уже решил. Все они умрут немедленно! А головы их я отправлю ламанскому ублюдку! Пусть он не смеет даже думать о том, чтобы препятствовать мне!       Шимун закусил губу, озираясь по сторонам, всеми силами пытаясь обнаружить присутствие Форуга и его людей, от которых сейчас зависело очень многое. Сумукан явно не бросал слов на ветер, грозясь убить Ортиса, Симуга и остальных. Скорее всего, сейчас все они находились в той постройке, из которой вывели Энмелу. Несколько вооружённых воинов, стоявших у входа, явно были там не просто так. Триерарх мог бы попытаться вновь положиться на своё везение и незаметно освободить их, но лачуга находилась прямо на виду у Сумукана, что делало это намерение едва ли выполнимым. Скорее всего, Шимун бы потерпел неудачу.       Но даже если бы ему это удалось, то вряд ли горстка израненных людей смогла бы одолеть фарнахов, в десятки раз превосходивших их числом. Даже появление отряда Форуга не спасло бы их. То означало, что охотники находились в безвыходном положении. Все варианты, которые Шимун прокручивал у себя в голове, оказывались проигрышными.       Однако.       Триерарх вновь взглянул на жреца. Может, ум господина Энмелы являлся куда более сильным оружием, нежели живая сила, которой располагал предводитель фарнахов?              

* * *

             Энмела по-прежнему не выглядел испуганным. Слова Сумукана не оказали на него должного воздействия. Шимун не уставал восторгаться той нечеловеческой выдержкой, которую проявлял жрец, почти ни разу за всё время их знакомства не утративший холодную маску невозмутимости. Похоже, ничто не могло вызвать страх у этого человека.       «Почти ничто», — подумал Шимун, вспоминая ужас, отразившийся в глазах служителя, когда земля пещеры разверзлась прямо у них под ногами. Тогда он впервые увидел, как прекрасный лик Энмелы искажается страхом.       Но сейчас жрец был спокоен.       — Я спрашиваю в последний раз, Сумукан, — повторил он. — Ты освободишь людей, что пришли со мной?       Предводитель фарнахов ответил ему красноречивым взглядом.       — Ты говоришь так, словно если я не сделаю этого, то ты обратишь гнев Надму против меня. — Он скрестил руки на груди. — Ты переоцениваешь могущество своего покровителя. Он не поможет тебе, жрец.       — Я и не сказал, что нуждаюсь в его помощи. — Энмела возвёл глаза к небу, что сияло россыпью звёзд. — Ты заигрался, Сумукан. Твои жрецы служат тому, кто давно отвернулся от своего народа. Ваши молитвы не достигают его ушей, ведь он не желает слышать их. Одержимость привела тебя в западню, из которой нет выхода. Рано или поздно Агаринны узнают о творимых тобой бесчинствах, и тогда войска Дагана вновь явятся сюда, чтобы на сей раз уничтожить каждого, в ком есть хоть капля крови фарнахов. Разве такое будущее ты желаешь своему народу?       Сумукан прошипел в ответ:       — Ради возрождения моего владыки я готов на всё.       Энмела издал тихий смешок.       — Так ты думаешь, что твоя кровь разорвёт цепи векового сна, в котором он пребывает? — произнёс он скучающим тоном. — Как глупо.       Тут вмешался жрец Маду:       — Не говори, о чём не знаешь, второй служитель Надму. Спустя век отчаяния наши молитвы были услышаны, и боги послали нам Сумукана, дабы он восстановил справедливость и избавил нас от страданий. Теперь, когда он с нами, Агаринны вкусят всю полноту нашего гнева!       Энмела повернулся к нему.       — Значит, ты тоже веришь в пророчество Наррдина? Хотя о чём я спрашиваю? Все вы убеждены, что однажды в земли Фарнаха придёт человек родом из далёкой страны, что лежит по ту сторону далёких морей. Воин, чьё появление ознаменует конец эпохи скорби и забвения. Тот, в чьих жилах течёт кровь последнего лугаля Фарнаха, его потомок, станет вашим новым царём. И тогда Фарнах возродится из праха. Поднявшись на вершину последнего храма, он зажжёт огонь в святилище. Его свет достигнет очей каждого из сыновей поруганной страны даже на расстоянии десятков дней. Все они поспешат явиться на его зов, дабы служить своему истинному лугалю.       Он снова обратился к Сумукану.       — Огонь, что ты зажёг в храме Невии, горит и правда ярко. Вот только ты — наречённый самозванец, не имевший на то права.       Фарнахи, услышав это, разразились яростными возгласами:       — Что за чушь ты несёшь, служитель?       — Прихвостень Агариннов, да как ты смеешь поучать нас?!       — Ламанская подстилка!       Последнее высказывание заставило Шимуна на миг утратить ощущение реальности. Волна ярости вновь всколыхнулась в нём, топя благоразумие. Его взгляд без труда определил того, кто выкрикнул столь омерзительное оскорбление в адрес господина Энмелы.       Жрец будто не слышал ничего. Даже не повернулся в сторону людей, что распалялись всё больше. Но они не смели нарушить приказа своего вождя, который не спешил отдавать приказа разделаться со служителем.       Он медлил.       Но Шимун не собирался дальше отсиживаться в тени.       Триерарх понимал, что при любом раскладе Энмела не останется невредимым. После того, как жрец назвал Сумукана самозванцем на глазах у его подданных, тот не мог не покарать его за дерзость. Что касалось остальных пленников, то их судьба была ясна Шимуну. Только последний дурак мог надеяться, что предводитель фарнахов не подвергнет их мучительной смерти.       — К чертям всё! — воскликнул триерарх, увидев, как тот самый фарнах, оскорбивший господина, метнулся к жрецу, намереваясь содрать покров с его лица. — Вы сами напросились!       Демон кровавой воды давно не испытывал такой сильной жажды.       Жажды убивать.       Никто из фарнахов не успел остановить его.