Won't you please forgive me

— Джейми Беннет... — Издатель повторяет его имя, кажется, уже в пятидесятый раз. — А это у вас псевдоним такой дурацкий, или вас правда так называли? И такой нелепый вопрос звучит, вообще-то, обидно. Но Джейми не обращает на него внимания, потому что писатель без издаваемых книг — это не писатель. Интеллигент, может быть, но ему так не хочется быть в бездарной тени остаток своей скучненькой жизни. — Настоящее. — Беннет вздыхает, пока говорит. Имя у него и правда дурацкое. — Я думал, эра псевдонимов уже прошла. А потом он поднимает глаза. Перед ним восседает великолепный мужчина, светлая рубашка расстегнута сверху и ужасающе идеально выглажена. Его волосы напоминают красивые волны тëмного моря, застывшего в смертельном шторме. Джейми плохой писатель, но романтики ему не занимать. И что-то в этой небрежной властности цепляет. — Вы похожи на премьер-министра. — Беннет витает в облаках, пока говорит это. Беннет идиот. Потому что это самый странный комплимент, который только можно придумать. Хуже было бы только сказать: «Вы похожи на Маргарет Тэтчер, но, знаете, её улыбка довольно пугающая, хотя у меня встаёт на всякую жесть, так что я, может быть, переспал бы с ней, как и с вами». Но Беннету нравится, что он всё ещё может выдумать ситуацию хуже этой. Что там нужно хорошему писателю? Богатая фантазия, грамотный редактор и пара ящиков высоко градусного пойла. Пока Джейми писал эту уродливую повестушку, которую теперь сжимает в руках недоделанный премьер-министр, у него не было ни второго, ни третьего. Осталось гордиться богатой фантазией. — Вы это в плохом смысле или в хорошем? — Светлые глаза ласково осматривают неуютное помещение. Кто вообще делает себе стеклянный куб посреди офиса? — У нас, вроде бы, причёски разные. Да и разве я похож на этого напудренного сноба? Не такой уж премьер-министр и напудренный сноб. Честно говоря, Джейми бы и с ним переспал, если бы только встретил, и если бы ему предложили. И оплатили президентский номер в отеле. Но ему не предложат, потому что хороший политик должен быть гетеросексуальным, а ещё, желательно, не должен своими уставшими глазами видеть всяких писателей неудачников. — Я просто сравнил. — Недовольно ворчит Беннет. С этим издателем он бы не хотел оказаться в одном номере. Или хотел бы... Его что-то зацепило, но это точно не было любовью. Не хотелось стоять в аэропорту с соплями наперевес и ждать своего суженого из Америки. Любовь вообще не казалось ему привлекательной: хотелось страсти, жести и хоть немного внимания к плоти, а не к тексту. Отпечаток его скучной личности, конечно, был и в буквах, почти съехавших с листа, но всё ему казалось, что чувства, застрявшие в грудине неприятным костяным щитом, должны выражаться и по-другому. — Вижу я, как вы сравнили. — Мужчина усмехается, чуть расфокусировав взгляд. Смотрит на текст, а потом выпрямляется. Так на его дорогущем пиджаке становится заметен дешёвый бейджик. — В творении своём вот, например, сравнили кожу незнакомки с молоком, пролитым неуклюжим маляром на белую краску. Кто так сейчас пишет? Джейми Беннет и пишет. Не хотелось задумываться о качестве написанных строк. В конце концов, он всегда может написать лучше. Вот, например, самого издателя. Протаранив бейджик парой грустных глаз, Джейми всё-таки заметил имя. Дэниел Кливер. Красиво, не лишено вкуса. Ему бы пошло быть писателем серьёзных эпохальных романов. А ещё его кожу можно сравнить с бледной сладкой и горячей булкой. Не сильно красиво, но зато аппетитно. И цвет точь-в-точь! — А о чëм вы предлагаете мне писать? — Беннет спрашивает для приличия. Вообще-то, ему неинтересно, что предложит издатель. Ему интересно, чтобы его взяли. Не важно как: в издательство или раком. Хотя, второе, конечно, вычурно пошло, и ему не хотелось об этом думать. Хотелось стать признанным, хотелось, чтобы его читали, оставляя нелепые заметки на полях или грязные следы пальцев на корешке. Хотелось услышать вопросы от фанатов и с заумным видом придумывать решения сюжетных дыр, на которые он клал огромный хрен... Хотелось быть знаменитым. Хотелось быть важным, хотя бы в этих голубых глазах. — Нет, о любви писать — это хорошо. Но о сексе тоже надо. — С видом знатока лепечет Дэниел. — Желательно без пошлости, женщины такое не любят. Женщины хотят, чтобы никто не замечал, что они читают порнографию в транспорте, на работе, в кофейнях, в туалете, вместо обеда и перед завтраком, и даже в постели с мужем, у которого давно не стоит. Неужели ты не знаешь, что сейчас модно? Джейми только качает головой. Ему не хочется быть модным. Быть модным ведь означает — не быть собой, а себя во всём многообразии этого опошлëнного мира он так и не нашёл. И не то чтобы искал. Ему хватало пресного существования с невысказанным амбициями тирана. А теперь появился Дэниел Кливер. Хотя, конечно, не появился. Просто встроился в удивительную череду жизни, сбил с ног своими странными словами и невероятной красотой. Джереми ещё не осознаёт, что именно в Кливере его так сильно цепляет, но уже с досадой замечает, что влип. Пока он держится, но как только станет свободен от пропахшей гнилью офисной комнаты, непременно сойдёт с ума. — Эту херню мы печатать не будем. — Кливер говорит гордо и категорично, смотрит исключительно на кособокий костюмчик Беннета, и совсем не на собственную руку, опускающую дорогую стопку бумаги в мусор к остальным преступлениям против экологии. — Но у тебя есть вариант написать что-нибудь стоящее. Ты свободен вечером? Зачем он вообще сдался этому издателю? Это же приглашение на свидание? Джейми, по крайней мере, на это надеется. На вечер он не планировал ничего, кроме социально приемлемых форм саморазрушения, вроде бесконечного перелистывания телевизионных программ или слишком быстрых ударов по винтажной пишущей машинке. Но если его почти вынуждают... — Свободен, а что? — Вопрос в конце сразу кажется лишним, но Беннет это уже сказал, а значит, надо спокойно улыбнуться. Улыбнуться так, словно в душе не теплиться надежда на оформленную талию в собственных искривленных работой руках. — Сходим в клуб. — Кливер поднимает со стула свой твёрдый зад и накидывает пиджак. — Ты вроде нормальный парень, надо просто вдохновение найти. И когда он выходит, становится совсем пусто. Только свеженький Гуччи разъедает глотку и затаëнная обида на оскорбление писанины пожирает душу.

***

Третья порция джина делает красивые губы Дэниела ещё привлекательнее. Он, кажется, позвал неудачливого писаку в клуб совсем не для того, чтобы его соблазнить, вроде бы идея была в том, чтобы показать настоящую жизнь и настоящий секс. Не с собой, конечно, а с одной из ярких девушек, трясущих блестящими юбками на мягких формах. Джейми мог бы ради приличия сказать, что такое ему нравится, только вот его никогда не привлекала понятная красота. Хотелось чего-то большего. Удара и в сердце, и голову, как в фильмах, желательно удачливым кулаком, чтобы к безграничной романтики добавился элемент солёной драмы. — Прости. — Кливер хмурится и выглядит как-то совершенно смущённо. Говорит слишком открыто для рабочих отношений и слишком непонятно для дружественных. — Я идиот. Хотя они и не должны быть друзьями. Беннет вообще ему благодарен: белое дребезжание света, красивые геометрические фигуры, образующиеся от слияния тел, неплохая выпивка, за которую платит сам Дэниел — это всё вдохновляет, удивляет и остаётся в голове. А ещё в голове остаётся сам Дэниел, но это не хочется переносить на бумагу. Это что-то страшнее. — Почему? — Джейми глотает джин на пару, готовится морально к исповедальному процессу. С пьяными людьми, может быть, и сложно, зато весело. Можно выслушать все грехи и постараться их не забыть. Можно запомнить выразительное голову с волосами, взмокшими от пота, глазами, как у потерянного котёнка и невероятно грустным направлением мышц щёк. Наверное, Дэниел будет приходить к нему в эротических кошмарах, и Беннет будет просыпаться только от того, что его персональный инкуб похож на премьер-министра. — Звать тебя в клуб только потому что ты напоминаешь мне студенческого друга было плохой идеей. — Кливер усмехается, но пытается выразить совсем не комичность. Наверное, драму, которую не заметно под глушащим сердце клубняком из огромных колонок. Удивительно, что они друг друга ещë слышат. Удивительно, что Дэниел не пытался выцепить из толпы женщин, ведь у него именно такой распутный вид. Удивительно, что им действительно есть о чём поговорить, и сейчас будет ещё одно откровение, которое точно можно запомнить для самой лучшей повести в его скромной карьере, которая закончилась ещё не начавшись. — Это даже мило. — Беннет искренне не понимает. Значит, нужно задать вопрос, от которого вздрогнет стертая поверхность клуба. — Что плохого? Дэниел мнётся. Молчит слишком долго. Обливает говорительную мышцу новой порцией джина, стремясь, видимо, чтобы глаза выпали из орбит. В таком безбожно слабом освещении он безумно красив даже в амбре грязного коридора. Романтик, но не мальчик заглядывающийся на короткие юбки, а мужчина, повидавший многое и почти упустивший большее. — Наверное, то, что я всегда хотел с ним переспать. — Кливер слизывает последние капли с губ, так неосторожно раскрывших дурацкий секрет. Неожиданно. А ещё больше неожиданно, что Дэниел не просто это говорит, он на позор своему пьяному сознанию тянется прямо к Джейми, целуя не то, чтобы с удовольствием, но с совершенно болезненным желанием. А Джейми ему отвечает. Было бы странно не поймать такие уста в сети страстного поцелуя, сразу неосторожно взяв в руки напряжённые бёдра. Беннета даже не смущает направленность желания к другому человеку. Ему всё равно, а Дэниел Кливер невероятно красивый и до неприятного влиятельный. Ему не сложно, а секс с перчинкой драмы непременно вдохновит на написание сочной эротики о жизни страдающего среднего класса. — Он бы так не сделал. — Дэниел разводит ноги, не пытаясь скрыть нездоровый блеск собственных глаз. Кажется, ему даже плевать на то, что это общественное место. — Он такой нервный и правильный. Поцелуи падают на шею, кажется, даже болят от того, что джин разъедает сложную структуру слюны. Джейми не спрашивает об этом, пытается понять по движениям тела, пытается понять по тому, как Кливер держит его за шею и стонет в унисон электронной музыке. Он даже не отпускает комментариев по поводу того, что Беннет припëрся в клуб в костюме, не удосужился переодеться, а перед тем, как начать расстегивать дорогой ремень, не удосужился спросить разрешения. — А я другой? — Джейми застывает, чуть наклоняя голову. Он, наверное, действительно другой. Только отличает его не внешность и не биография с иным темпераментом. Он просто сумасшедший и довольно смелый. — Ты это как... — Дэниел кусает губу, ощущая, как пальцы пробираются под его бельё. — Оглохнуть на пять лет, а потом услышать ублюдский рэп. Не лучшее, что может предложить вселенная, но сейчас я не против.

***

Холодный пол запустевшего дома кажется слишком твёрдым. Джейми валяется около ножки письменно стола уже около часа. Дэниел был так прав, когда сказал, что он — это как оглохнуть. Только Беннет не оглох, просто без усмешки, испорченной кривоватым прикусом, он перестал слышать музыку. Так ужасающе драматично любимая пластинка нестареющих Битлз стала просто чëрным кругом, по которому скребется иголка. Нет, он слышит и слова, и звуки, но ничего из этого не отдаёт в сердце. Он переспал с Кливером один раз, видел его всего около восьми часов и совершенно сошёл с ума. Так не бывает. С обычными людьми не бывает. А он не необычный, но писатель, но не мировой классик, а просто поехавший, возомнивший себя творцом. Дэниел ничего не сделал, просто своим видом довёл его до полного сумасшествия. Листы давно вылетели из сложного устройства железа пишущей машинки. Там ничего толкового, там в триста раз хуже, чем то, что Дэниел отправил в мусорку, там в несколько миллионов раз отвратительнее, чем Дэниел говорит своей великолепной челюстью. Винил крутится и крутится, но мажор и величайший квартет не могут вытащить и доли чувства из утонувшей в омуте голубых глаз души. Сердце почти прекращает биться, это похоже на кошмар, где Джейми точно известно, что он умирает, что он холодеет, что его пульс скоро остановится, но он ничего не может с этим сделать. Только утешающие руки на шее, как воспоминание о неудачливом сексе в коридоре модного клуба — единственное, что держит его в живых. Единственное, во что он готов окунуться, лишь бы не возвращаться к своей жизни. К своему прошлому. К пресному настоящему. К неясному будущему. Прошло уже двое суток, а Кливер ему так и не перезвонил. Прошло уже двое суток, а Дэниел ему так и не написал. Впрочем, Беннет тоже ничего не написал, хотя пытался, хотя даже отредактировал пару страниц, как в лучшие времена делали классики — карандашом по свежим чернилам, а после переписывать всю страницу. Нет, ничего не выходит. Ничего путного и ничего хорошего. Он медленно падает до уровня дурацких метафор и бесконечного повторения уже написанного. Он не может писать о женщинах, потому что его всё ещё злит измена невесты. А ещё он не может писать о женщинах, потому что в руках постоянно оживает ощущение бедëр Дэниела Кливера, о которых ему уж точно не стоило бы думать. По крайней мере Дэниел хоть чего-то добился в этой жизни, и одна непростая связь ничего не значит. Кроме душевной боли, которая терзает его легковерное сердце при любом воспоминании о лёгком интересе в чужих глазах. Джейми думает, что он, наверное, ужасно мнимый человек, но ничего не может причинить удовольствия больше, чем воспоминания об улыбке, которая болезненным пятном осталась на всём его торсе. Если он сам — это оглохнуть, то Кливер — перестать чувствовать. Обычную музыку и даже самый ублюдский рэп. Перестать чувствовать вообще всё, кроме собачьей тоски по человеку, который даже не воспринял его всерьёз. И не так уж он был похож на премьер-министра, чтобы свести всю ситуацию в политическую комедию с элементами инклюзивности. Сердце разрывается от необъяснимой пустоты, мозг не перестаёт работать, отвлекая ежесекундными мыслями. Кажется, Джейми перестал воспринимать новое ровно в момент, когда одетый Кливер лениво потянулся, и сказал, что ему пора на работу. Следующие часы — больные воспоминания, которые сложно перебить даже на еду. На творчество его не хватает тем более. Битлз подводят, как никогда. Он точно навсегда останется одиноким, безработным, бездарным и больным. А последнее, что проговорят его сухие губы в абсолютной тишине его посмертного пристанища — комплимент душным безвкусным духам, которые Кливер наносит не на одежду, а на грудь, на самый видимый треугольник. Телефон трезвонит совершенно неприятно, но вдруг это кто-то важный? Может быть, его дом арестовывают за долги, или другое издательство всё же опубликует его ничтожные попытки быть большим, чем съёжившееся существо на холодном полу. Может быть, это Дэниел? Хотелось просто услышать его голос. Получить новую зацепку, новую деталь для продолжения неказистого круга сумасшествия. Кливер занял его мозги, хотелось теперь, чтобы через дешёвый динамик он занял ещё и уши. — Иногда я такой врунишка, знаешь, я должен извиниться и сказать правду. — Дэниел растерянно смеётся в трубку, его надменный баритон красиво оттеняет шелестящий сигнал. — Мы не будем тебя печатать. Это слишком плохо, чтобы мир видел. Но... Беннет выдыхает без обиды. Он знает, что примерно так и случилось бы. Не напечатает Дэниел Кливер, значит, найдутся другие желающие. Но? — Что ты делаешь сегодня вечером?