That's the way our life should be

«откуда стихи-то? ведь их немало» ох, друг. объясняться надо ли, что хлещут кровью, горячей, алой, из сердца, разбитого надвое. ᴡʀᴛ: parasitichunter

Идти больше некуда, нет больше в мире этом места, в котором бы ждали. И спина, обтянутая тонкой тканью футболки, ещё сильнее, кожу царапая, вжимается в шершавую кору сосны, что чудом каким-то, из последних сил, удерживается на краю обрыва. А далеко внизу беснуется море, обрушивая всю мощь своих волн на скалистый берег. Но у него нет никакого желания любоваться этим видом, который всегда так завораживал и манил. Только не сегодня. Любимая клетчатая рубашка сброшена и рядом лежит — утренняя прохлада давно уже сменилась удушающей жарой. Глаза режет от яркого солнца, на лбу и висках бисеринки пота выступили, которые стереть бы, только сил не осталось даже на то, чтобы руку поднять. И дико хочется закричать, нарушая тишину этого уединённого места, но крик застревает где-то в глотке, царапая и разрывая изнутри. Дать бы волю слезам, что собираются в уголках глаз, но лишь сильнее пальцы в кулак сжимаются, до побелевших костяшек, до кровавых следов на ладонях. А внутри всё скручивается в противный тугой узел, в пружину, которая до максимума сжимается, готовая вот-вот распрямиться и обрушиться новым витком боли. И когда начинает казаться, что больше боли вынести уже невозможно, накрывает новая лавина, ещё более чудовищная, уносящая с собой в пучину бесконечного страдания. Дни сменяются днями, пролетают вереницей недели, складывающиеся постепенно в месяцы, но легче отнюдь не становится. И никогда уже не станет, потому что нет больше рядом того, кто был не просто смыслом жизни, но самой жизнью, сосредоточением всего. Потому что всегда был он. Только он. Этот зеленоглазый вихрь эмоций, который сметал всё на своём пути, не признавая ни авторитетов, ни силу старших. Тот, кто всегда прикрывал спину, кто вытаскивал из любых передряг. С самого детства, с тех пор как они росли в стенах приюта, он всегда был рядом. Надёжной опорой, верным другом, братом, которого никогда не было. Единственным близким и родным человеком во всём этом грёбаном мире. Дин… Это всегда был только он один. Это он неизменно протягивал руку, помогая подняться после очередного падения. Это Дин всегда аккуратно дул на разбитые в кровь коленки, промакивая их салфеткой с антисептиком, пересчитывал ссадины после очередной драки с окрестными хулиганами. Именно Дин забирался к нему на узкую кровать и крепко обнимал, прижимая к себе, когда ночи превратились в один сплошной, непрекращающийся кошмар, когда по-настоящему страшно становилось. Сэм забывался в этих руках, чувствовал, что от присутствия Дина рядом внутри тепло блаженное разливалось. Тогда ему казалось, что всё возможно, что так всегда будет, что они вместе эту дорогу, длиною в Жизнь, пройдут. А потом пришло время взрослеть, и Сэма неожиданно, с головой накрыло осознанием, что это конец, что не будет больше Дина рядом, что придётся расстаться, в разные стороны разойтись. Останутся лишь воспоминания, что патиной покроются и померкнут со временем, словно старое столовое серебро, оставив после себя лишь едва уловимый образ, за который будешь цепляться день за днём. И долгие годы, до неожиданного звонка в дверь, смазались, так и не оставив после себя ничего, только размытые серые силуэты. Каким-то чудом Дин нашёл его. Всегда находил, чего бы это ему ни стоило. И всё для них вернулось на круги своя и пошло привычным чередом. Только Сэм внезапно понял, что он пропал в омуте этих зелёных глаз. И невозможно было просто в них не утонуть, не потерять себя — слишком долго Сэм в них смотрел. Мир его наизнанку отныне вывернулся, сузился до крошечных размеров и одновременно слишком огромным для него стал. И весь мир этот Дин собой заполнил. Он миром этим для Сэма стал. Сэм любил смотреть на Дина, когда знал, что тот этого не видит. Он впитывал узорчатую тень его ресниц, прячущих тот пленительный огонь, которым всегда горела эта манящая зелень, изгиб губ, к которым так хотелось кончиками пальцев прикоснуться. Сэм жадно, точно наркоман, дорвавшийся наконец до вожделенной дозы, впитывал образ Дина, точно на внутренней стороне век его выжечь пытался, словно видел его в последний раз. Сэм рассудок терял, проваливался в эти чувства, что оглушили его. Он и помыслить не мог, что однажды будет испытывать нечто подобное. Сэм давно уже всю жизнь свою к ногам Дина положил, сердце своё в руки его вручил. Он понял это ещё в тот миг, наверное, когда впервые заглянул в зелёные глаза этого мальчишки, которые с такой теплотой на него смотрели. И рассказать бы о свои чувствах к нему, облачив их в слова, что готовы были вот-вот с губ сорваться, но всегда что-то останавливало. Постоянно казалось, что чувства эти нереальны, что они плод воображения, благодарность за присутствие рядом. Казалось, что будет ещё время, что успеется всё, ведь вся жизнь была впереди. Рассказать бы обо всём в темноте спальни, где звучал лишь шёпот, а длинные тонкие пальцы Дина выводили на спине причудливые узоры, посылая мириады мурашек по всему телу. Или удушливым июльским полднем, когда они лежали на газоне парка, переплетая пальцы рук и всматриваясь в высокую синеву неба. И Сэм уверен был, что Дин бы понял, не оттолкнул, но слова для признания никак не находились. И момент постоянно откладывался. А потом страшная авария положила начало бесконечной череде бессонных ночей у его больничной кровати, бесчисленному множеству кружек кофе из автомата, от которого воротило уже на клеточном уровне. Персонал выгонял из палаты взашей буквально, чтобы отправить домой: забыться сном беспокойным на пару часов, привести себя в порядок и быстро что-нибудь съесть, чтобы не походить на зомби. И можно было лишь держать Дина за руку, слушать размеренное дыхание, перемежающееся с мерным писком подключённых к нему аппаратов, что опутывали тонкими проводами. И оставалось лишь верить, что он очнётся, откроет глаза цвета летней листвы и улыбнется той самой улыбкой, жизнь без которой меркла и теряла всякие краски. Но где-то там, наверху, какие-то боги, что вершили судьбы, решили иначе. И смолк писк приборов, пропали провода, а всегда такая тёплая рука, на которой была выучена каждая линия, стала холоднее льда. Остался лишь безразличный кусок гранита с выбитым на нём именем, что высечено навеки на сетчатке глаз, и цифрами, что казались насмешкой, слишком уж мало ему было отмерено. Не всё в этой жизни срок свой имеет, не всё временными рамками и границами очерчено. Есть нечто, чему суждено существовать вне рамок времени и пространства. У его чувств к Дину, у их дружбы не было никакого срока. Сэма порой не покидала мысль, что всё это зародилось ещё до того момента, как они встретились. Словно на Небесах всё уже давно решили за них, словно они судьбой самой друг другу предназначены были, точно души их давно воедино спаяны были. Но тогда почему всё так закончилось? Почему Дина у него отобрали? Почему лишили того, кто смыслом жизни давно стал? И Сэм потерялся в мире, который без Дина стал немым и серым, огромным и таким пустым. Он боль пытался убить, которая в нём поселилась в тот самый миг, когда сердце Дина остановилось навсегда. Понимал прекрасно, что никогда и ни с кем ему не будет так же хорошо, как с Дином. С ним всё было иначе: солнце светило ярче и теплее, трава была зеленее, мир был чуточку добрее и прекраснее. А всё потому, что в мире этом был Дин. Он центром этого мира был. И оставалось лишь одно: шагнуть в пустоту, в эту бездну, в море, что бесновалось далеко внизу, потому что жизнь потеряла всякий смысл, утратив в одночасье все краски и звуки. Они много раз так делали, но всегда вместе, держась за руки и оглашая окрестности своими громкими криками, полными восторга и предвкушения от полёта. А потом выплывали на поверхность, отчаянно хватая ртом воздух и подмигивая друг другу — шалость удалась. Несколько секунд полёта кажутся вечностью, прежде чем ноги погружаются в обжигающе холодную воду. И не выныривать бы из этой стихии, что всегда готова взять принадлежащую ей дань, но инстинкты берут своё — а набатом в голове одна только мысль: он бы не одобрил, заставил бы бороться до последнего. И судорожный вдох, что лёгкие обжигает. И вдох этот словно начало новой жизни, той, что придётся прожить без него.