That's the way our life should be

Он не готов был бросаться в омут с головой. Все эти чувства, эмоции, стучащее в рёбра сердце и грохочущий в ушах пульс — всё это чуждо ему было. Он был не таким, как все: слишком отчуждённый, отстранённый от всего происходящего вокруг него, слишком рациональный, излишне прагматичный, не витающий в облаках и предпочитающий твёрдо стоять на ногах, а не строить в облаках эти ванильные розовые замки. Слишком больно, когда они рушатся. Он словно запретил себе чувствовать, огородил себя стенами, за которые никого и никогда не пускал. Циник с каменным сердцем и прогнившей насквозь душой, если последняя у него хоть когда-то была. Он слишком разбит, подавлен и одинок. Слишком предан этому городу и живущим в нём людям. Нет, он так и не стал здесь своим, но, кажется, всё-таки смог найти тихую гавань, в которой его не преследовали бы призраки прошлого. Он прятался в этом провинциальном городке точно рак-отшельник в своей раковине, не желая являть «я» собственное миру. А потом в его мир ворвался вихрь. И имя ему было Дин Винчестер. Их первая встреча не стала чем-то сверхъестественным. Никакого озарения, никаких тебе бабочек в животе, вспотевших ладоней и подскочившего до безумных значений пульса. Просто он возник точно из ниоткуда возле его рабочего стола с небольшой коробкой нехитрого скарба, поставил её на стул рядом и протянул руку: — Дин Винчестер, — в голосе лёгкая хрипотца, твёрдое рукопожатие, растянувшиеся в приветственной улыбке уголки губ и блеснувший, пусть и на мгновение всего, огонёк в чёрной бездне зрачка, что был заключён в манящую зелень. А может, просто показался этот огонёк? Кто его знает. И брошенный беглый взгляд на напарника, которого он никогда не хотел, но которого ему так упорно навязывал этот старый хрыч-капитан. Видавшие своё джинсы, белая футболка и красная рубашка с подкатанными до локтей рукавами. Сущий кошмар, если учесть, что в отделе все предпочитали куда более сдержанный и деловой стиль одежды. Словно бельмо на глазу. Но постепенно это бельмо с лёгкостью, будто играючи, лишило его сна, проникло в мысли. Вынуждало долгими бессонными ночами вглядываться в потолок, сминая простынь до судорог в пальцах, и искать ответы на вопросы, что разрывали изнутри. Его выжигали сомнения, терзала неизвестность. Он понять никак не мог, кто он для Дина. И это уничтожало. Стоило только глаза закрыть, как под веками тут же возникал образ: зелёные глаза, россыпь веснушек золотистых, пухлые губы, по которым то и дело проходится кончик языка. И теперь каждое его утро, каждое грёбаное утро, после бессонных ночей превращается в пытку. Дин возникает возле стола с двумя бумажными стаканчиками с кофе из фудтрака, что стоит возле участка. Один стаканчик неизменно опускается перед ним, Дин почти касается при этом пальцами его руки. Себе же Дин всегда берёт пирог: яблочный или вишнёвый — и ест его с таким аппетитом, что он невольно сглатывает шумно и чувствует, как покалывает в предвкушении кончики пальцев, ведь так хочется пройтись по чужим губам и собрать крошки, и нестерпимо хочется прикоснуться губами к губам, дабы ощутить их вкус. Терпкие ноты корицы, сладость яблока или кислинка вишни. Но он позволяет себе лишь судорожный выдох. Лишь сильнее стискивает пальцы левой руки в кулак, правой стараясь не раздавить стаканчик с кофе. Смотреть на Дина было невыносимо больно. Слишком яркий, почти ослепляющий исходящим от него светом… Но вместе с тем в нём чувствовался надлом. Точно сломалось что-то внутри, но срастаться никак не желало. И отчаянно хотелось проникнуть за эту завесу тайны, узнать, каков он, Дин Винчестер, на самом деле, какие демоны прячутся у него за спиной и какие скелеты живут в его шкафу. Но вместе с Дином в его жизнь входит не только ощущение чего-то светлого и тёплого, в ней появляется и то, что доныне и вовсе чуждо ему было. Ревность. Ко всему миру вместе взятому и к одному конкретному человеку. И необъяснимая волна поднимается внутри каждый раз, когда Дин, прижимая телефон плечом, разговаривал с ним: младшим братом, Сэмом. В голосе Дина, стоит ему лишь произнести «Сэмми», неизменно слышится особая нежность. И даже выражение лица меняется: появляется так не свойственная Дину мягкость и лёгкая мечтательность. В глазах при этом вспыхивают искорки. И от этого ласкового «Сэмми», произнесённого едва ли не с придыханием, от этого мёда в голосе становилось тошно и противно. Хотелось крушить, ломать всё, что под руку попадётся, хотелось кричать до хрипоты, до сорванного голоса и спазма в глотке. Хотелось собственными руками придушить этого мальчишку с ямочками на щеках, фотография которого стояла в рамке у Дина на рабочем столе среди вороха бумаг и канцелярии. От этого противного чувства не отмахнуться: оно сминает внутренности волной горячей, превращая их в месиво кровавое, оно дышать мешает, сжимая глотку лапой костлявой, стискивает сердце точно обручем стальным. Дин жил так, словно весь мир ему принадлежал, будто всё тут подчинено его воле лишь, даже само время. И он невольно сравнивает его с божеством, коим Дин, наверное, и является. Для него уж точно. Ему определённо нравится эта новая жизнь. Та самая, в которой напротив его стола сидит парень с куском вишнёвого пирога и едва ли не урчит при этом от удовольствия. Но чего же он хочет? На что вообще рассчитывает? Дин Винчестер принадлежал и будет всегда принадлежать в этом мире одному единственному человеку. Иногда, в особо тяжёлые вечера, ему кажется, что уровень у него не тот просто. Не дотягивает он до этого мальчишки с щенячьим взглядом и ямочками на щеках. Да и что он может предложить Дину? Свою безоговорочную преданность разве что. Но нужна ли она ему? Он даже не уверен, что его одержимость чего-то стоит в чужих глазах. Дин наверняка такое множество и множество раз видел. Но все эти доводы рассудка разбиваются будто о глухую стену. И каждый вечер он ясно осознаёт лишь одно. За Дина Винчестера он готов отдать всё. Всего себя и жизнь свою. Даже если жертва эта последнему не нужна. Порой Дин слабину давал, словно отпускал вожжи самоконтроля. И тогда можно было ощутить этот будоражащий аромат его кожи — разгорячённые летним зноем сосны, — почувствовать тепло чужого тела и жар дыхания, что оседал на коже, вызывая сонмы дурных мурашек. Порой на плечо его опускалась чужая рука, и жар её опалял даже сквозь слои одежды. Но после каждого такого сближения неизменно наступал откат назад. На добрый десяток шагов. Между ними точно стена изо льда вырастала, и тогда ему доставался лишь сухой кивок головой, едкая ухмылка и разговоры исключительно по делу. Восторг, чистый, настоящий, поглощает его полностью, так океан смыкается над головой тонущего, безвозвратно утягивая того на дно. Но тут нет места страху, нет безуспешных, жалких попыток жизнь свою спасти, в нём с каждым днём растёт лишь сильнее одно-единственное желание: рядом быть. И только. На большее он и не рассчитывает даже. Какой из него соперник за внимание Дина Винчестера? Всё, что у него есть, — только возможность дышать с Дином одним воздухом, слушать его голос, втягивать, точно наркоман конченый, чужой запах, чтобы прятать потом улыбку в уголках губ, гасить огонёк в глазах и чувствовать, как становится чуть теплее внутри, как обрушивается та самая стена ледяная. Но вместе с тем с каждым вдохом, с каждым прожитым мигом сердце тянет всё сильнее. И каждый день есть для израненного сердца одновременно и лекарство, и смерть. Всё это в одном имени заключено. В том, что слетает с губ в ванной полузадушенным шёпотом, тихим всхлипом. Он пропал. Давно. И нет пути к спасению. Он уверен, что Дина можно любить просто за его существование, что теперь дышать полной грудью у него получится только рядом с ним. То есть никогда. Ведь когда-нибудь всё это должно будет закончиться, и дело, над которым они работают, будет раскрыто и отправлено в архив. Но всё, чего он хочет сейчас, всё, о чём готов просить, — чтобы завтра не наступало, чтобы вечность осталась с ними, а его человек не стал бы собираться в обратный путь. Домой. Туда, где его ждал тот самый мальчишка с фотографии. Пусть Дин останется с ним. Во плоти, а не в мечтах. С кровью, бегущей по венам, стучащим за грудиной сердцем и ехидными улыбками-усмешками, со своим непробиваемым и чарующим характером. Остаётся только просить об этом у судьбы, Вселенной, всего пантеона этих чёртовых богов и надеяться на то, что его чаяния станут явью. Но судьба-злодейка никогда не была к нему слишком уж благосклонна. Он придёт к Дину в номер. Просто возникнет на пороге с бутылкой виски и молча шагнёт за порог, когда откроется дверь. За весь вечер они скажут друг другу едва ли пару слов, каждый будет погружён в мысли собственные. Они будут просто пить виски, слушая, как стучат кубики льда о стенки стаканов. А потом наступит утро. Их последнее утро. И снова два стаканчика кофе и кусок яблочного пирога. Никаких объятий. Ничего такого, что обычно следует при прощании тех, кто прошёл бок о бок сквозь огонь, воду и медные трубы. Лишь едва обозначившаяся ухмылка на пухлых губах и огонёк, что загорелся на дне зрачка. Но жизнь отныне — тлен лишь один. Прах, что рассыплется от малейшего прикосновения или дуновения ветерка.