Вот Вам, матушка, и сюжет, достойный России 1 или Домашнего

Я лениво потягиваюсь, глядя на золотистый рассвет, и выпускаю горьковатый дым сигареты из лёгких, стряхивая пепел в открытое окно. Лучи пробираются сквозь утренний туман, окрашивая всё вокруг в какие-то мягкие пастельные оттенки. Я ни разу не романтик, но всё равно как-то трогает. И вообще странное чувство на душе: на работе я твёрдо собиралась откинуть все эмоции, но, придя вечером домой и, увидев готовый ужин, порядок в квартире и свой свежевыстиранный халат – всё никак руки не доходили бросить его в стиралку, хотя он уже даже немного попахивал и рукава были несколько засаленными – на своей постели, что-то внутри сломалось. Атмосфера последних дней в квартире вся такая домашняя, дружеская, даже почти ванильная какая-то. И теперь в неё хочется быстрее вернуться, а не засиживаться на работе, притворяясь трудоголической лошадью, пашущей ради сраной звёздочки на погоны. А с Артёмом всё было совсем не так. И, как бы я не привыкла к нему, наверное, когда вся эта мозгоебля окончиться, я подам на развод… Потому что я всё-таки живой человек, и мне тоже хочется какого-то простого человеческого тепла, а не жить как соседи в одной квартире с мужчиной, которого я когда-то любила. А Артём пусть сам решает что будет делать, в конце концов, он первый начал со своей изменой. Слышу шаги по скрипучему полу коридора, и выбрасываю сигарету, как какая-то несмышленая школьница, боящаяся, что её спалит мамка. Слышу запах только что сваренного кофе. Густой и терпкий, проникающий сквозь порог. Вот она – та самая атмосфера. Ощущается неожиданно тепло, но и настораживает одновременно. Как будто между нами разыгрывается какая-то игра, но я всё ещё не поняла её правил. И я даже не знаю, как мне её называть в лицо. Опять по имени-отчеству? Но пару дней назад между нами было несколько откровений, мне открывали душу вполне себе искренне, и такое обращение теперь будет выглядеть пренебрежительным по отношению к её чувствам. Просто по имени? А заслужила ли я такой чести, ведь между нами около двадцати лет разницы. Мама? Нет, ну это уже просто бред, ну не в те дебри уже лезешь, Богданова! Она входит в мою комнату, одетая в просторный свитер, явно не вчера купленный, с лёгкой полуулыбкой на пухлых губах. - Спала хоть? – спрашивает она, ставя чашку кофе прямо на подоконник. Голос её слегка усталый, но на удивление какой-то приторно мягкий. Я же говорю – игра. Какая-то странная игра между нами. - Немного, - жму плечами, взяв чашку в руки. Кофе обжигает пальцы через керамическую поверхность, согревая, но это не вызывает удовольствие, как у какого-нибудь актёра из рекламы, а – наоборот – скорее даже лёгкое раздражение. Но я не героиня чьего-то ванильного сценария, я не люблю кофе всеми фибрами души, и мой кишечник не любит кофе, так что пусть будет проклято это непрошенное чувство долга перед той, кто потратил утреннее время на заботу. Густой аромат обжаренных зёрен напрягает, он тяжёлый, словно дым после пожара, оседающий в воздухе. И, блять, отказываться как-то неловко. Делаю первый глоток, профессионально держа на лице маску, чтобы не выдать раздражения и отвращения. Мутный вкус, напоминающий горелую землю, молниеносно разливается по нёбу, царапая рецепторы с ожесточением. С каждой секундой горечь пробивается дальше, заползая в горло, накрывая своей тяжестью. Чёрт возьми, я будто пью то ли выжимку из древесной коры, то ли отвратительный жмых – даже не знаю, что из этого противнее. И никакого «букета вкуса» не ощущаю, только плотная, неумолимая горечь. Неужели люди пьют это добровольно? Пытаюсь сдержать гримасу, но тело предательски вздрагивает. - Сама-то с какой стати уже не спишь? - Жутко хочется запить, чем угодно – водой, соком, даже молоком. Губы и язык жжёт сухим послевкусием, как будто уголь поцеловала. Ну ничего, как только она отвлечётся, я незаметно вылью эту дрянь в окно. Смех у неё тихий, почти интимный. - Да как-то давно привыкла, что ночью сериалы смотрю, а утром сплю, - отвечает она, пододвигаясь поближе, случайно толкнув меня бедром. – По утрам ничего путного не показывают, только всякие новости и прочие расстройства. А ночью как раз «Великолепный Век» крутят, я уже месяца два пересматриваю, прям с первого сезона, - Софья как-то возбуждённо постукивает пальцами по подоконнику. – Это ж страсти! Такие тайны, коварства… Всё как в жизни, Ева, зря ты так ухмыляешься! - О, да ты бы нашла общий язык с моей мамой, - отвечаю, медленно отодвигая чашку подальше от себя. Свекровь стоит так близко, что я чувствую тепло её тела, слышу запах её волос, нотки шампуня сохранившиеся ещё с вечера,– что-то ягодное, неожиданно вызывающее. Взгляд соскальзывает на её руки, покоящиеся на подоконнике. Пальцы тонкие, ухоженные, и я чувствую странное желание взять её за руку, чтобы рассмотреть поближе этот аккуратный маникюр кислотного вырвиглазного зелёного цвета. Так, мать, ну-ка соберись! Это ж с каких таких пор тебя стали интересовать чужие ногти? - Ева, ты же сейчас не думаешь о том, что с твоими нынешними трудностями легко мог бы справиться кто-то другой? – Софья внезапно и довольно резко переводит тему, видимо, увидев что-то не то на моём лице. Ну и кто ж дёргал меня вчера за ужином за язык, какой такой чёрт просил рассказывать про разговор с шавкой Елисеенко в раздевалке? Её голос сразу становится тихим, в нём проскальзывает какая-то непонятная нежность. Она даже кладёт свою ладонь на мою, как раз когда я отодвигала чашку всё дальше и дальше от себя. Я чуть приподнимаю брови, стараясь не выдать удивления, но сердце начинает биться быстрее. Жест, который обычно выражает поддержку, сейчас больше похож… на какую-то проверку? Или я себя накручиваю, и её помыслы чисты как слеза младенца? - Не знаю, может та белобрысая пизда тоже бы рискнула, - отзываюсь спокойно, пытаясь прикрыть свою рассеянность лёгкой усмешкой. - Мне кажется, она тебя недооценила, - пухлые губы складываются в мягкую, чуть лукавую улыбку, а шоколадные глаза прищуриваются. – Мне вообще кажется, что никто никогда не ценил тебя по-настоящему, Ева, - продолжает она, уже чуть касаясь моего плеча. – Возможно, у нас с тобой не так много общего, но я вижу в тебе… что-то такое, чего многие почему-то не видят. Не отрываю взгляда от её лица, удивляясь, с какой лёгкостью ей удаётся всего за несколько минут так по-своему расшевелить меня. Этот её тон – почти шёпотом, как будто произносятся слова, которые нам вообще не положено говорить друг другу. Это, естественно, выходит за рамки обычных семейных отношений, и мне хочется… почему-то хочется ответить на это прикосновение. - И что же ты во мне увидела такое? – настороженно спрашиваю наконец, глядя в её глаза цвета молочного шоколада. И глаза у неё тёплые, пристальные, и в них прямо сквозит нечто запретное, выводящее меня из привычного равновесия. Она молчит несколько секунд, медленно убирая руку с моего плеча, но не отводя взгляда. Кажется, она тоже начала улавливать то напряжение, которое повисло в воздухе после её слов. - Наверное, ты напоминаешь мне меня саму, только моложе, - её тёплая улыбка становится чуть грустной. – Но в тебе куда больше уверенности, куда больше силы. Ты даже не представляешь, как мне этого иногда не хватало в молодости. В комнате становится так тихо, что слышно, как чирикают птички на улице, и как наше дыхание сливается в одном ритме. И слова, висевшие в воздухе, ещё не рассеялись, как и то странное ощущение, словно что-то важное не было сказано. Я не отрываю глаз от её лица, понимая, что наши взгляды задержались куда дольше, чем принято. Неужели между нами действительно что-то пробежало? И что это – случайное совпадение или же скрытая провокация, какая-то тонкая игра, в которую она решила зачем-то втянуть меня? Чувствую жар на щёках. Мне даже как-то неловко от собственного смятения. Как какая-то дурочка, не вышедшая из подросткового возраста. Я привыкла быть – нет, я обязана быть в силу специфики профессии! – жёсткой, скрывающей чувства, быть независимой и непроницаемой, а тут вдруг… едва ли не слабость какая-то накатывает. Так непривычно и в то же время, почему-то не хочется отталкивать её. Не хочется обрывать этот глупый, но тёплый момент. - Софья, - имя тихо и невольно срывается с моих губ. - Да, Ева? – её голос тоже едва слышен, и он такой мягкий, господи-боже-ты-мой. Её рука снова скользит по моему плечу, чуть задержавшись, словно она и сама не решается сделать больше. Ох-ох-ох, приплыли, Богданова, приплыли… Задерживаю дыхание и чуть пожимаю её пальцы, чтобы почувствовать её прикосновение более отчётливо. Более глубже. Момент всё ещё несколько зыбкий, граница между нами уже хрупка, и я знаю, что всё ещё не перехожу её, не перелезаю, держась в стороне. Я должна бы, по-хорошему, чувствовать дискомфорт от этих тонких намёков и отвращение к женщине, значительно старше себя, но вместо этого ощущаю только тепло, покой и странное желание постоять так чуть дольше. Просто постоять, хотя сама заранее страшусь момента, когда этого начнёт уже не хватать. И как в каком-то сраном ситкоме в эту же секунду её телефон начинает вибрировать где-то в кармане пижамных штанов. Софья не сразу отстраняется, а лишь через пару секунд, опять мягко улыбнувшись, словно тоже не желая разрушать ту связь, что образовалась между нами. В этой полуулыбке что-то притягательное, манящее, то, чего я раньше-то и не замечала. Блять, мне даже неловко от этого! Она достаёт телефон с «Адвокат. По Игнату» на экране и выходит в коридор, бросив напоследок короткий взгляд, явно полный непроизнесённых слов, которые я не могу идентифицировать. Я всё ещё касаюсь чашки с остывшим кофе - знака её внимания ко мне и заботы, так и не слив его в окно. Что же только что произошло? Это вот сейчас не было ведь то самое «не спрашивай, не говори»? Не было ведь? Пропишите же мне чапалах, скажите же мне, что это не то самое, Богданова! Это всего лишь странная игра… это просто всего лишь странная игра, испытание, проверка – да называй как угодно, только не вздумай называть очевидное. Но только почему-то впервые за долгое время я чувствую дурацкое тепло в груди от этой заботы, и мне не хочется его терять. Не хочется разрушать эту всего лишь странную игру.