Вот Вам, матушка, и сюжет, достойный России 1 или Домашнего

Моросит. Воздух влажный и промозглый, а ледяной ветер с моря пронизывает до костей. Местные меня с говном сожрут, если назову Авачинскую бухту морем вслух, но, рождённая и выросшая на берегу Балтийского, я не могу говорить как-то иначе. На губах привкус соли и йода, а нос замёрз настолько, что кажется будто вообще исчез. И руки ещё липнут от мороженого. - Давай, Богданова, - лениво говорит Елисеенко, держа свой вафельный стаканчик с пломбиром. Его взгляд устремлён куда-то в серую бесконечность, где небо и вода сливаются в одно. – Рассказывай. Уж не ради молчания я тебя сюда притащил. Как будто теперь у меня есть выбор. Отводить глаза бесполезно – он всё равно смотрит сквозь, будто уже знает, что я скажу, но ждёт, чтобы услышать это из моих уст. Эх, Ева, ну ты же сама этого хотела, помнишь? Рассказать всё, чтобы товарищ полковник разнёс твоих обидчиков на атомы, покарав анально. А теперь что? Молчишь, как деревенская дурочка на допросе. - Вы серьёзно? – пытаюсь найти хоть что-то, чтобы потянуть время. – Мороженое в такую погоду? - Серьёзно, - отвечает он, даже не глядя на меня, а потом тянет язык, чтобы убрать с верхушки пломбира маленькую растаявшую капельку. Движение настолько медленное и чёткое, что я злюсь: ну кто, блять, так ест?! – Мороженое помогает думать. И говорить. Так что я жду. Стаканчик в моих руках всё сильнее мнётся. Холод проникает не только через куртку, но и внутрь, заполняя меня изнутри. Дольше тянуть уже нельзя. И смысла нет. - Я была там, когда сожгли машину лейтенанта Анзай. Я ведь рядом живу, и видела, как полыхало пламя, и как кто-то убегал, - слова затухают в гуле ветра, но Елисеенко не перебивает. Только кивает, побуждая продолжать. – Я бросилась за ним. Полковник слегка хмурится, но мороженое из рук не выпускает. Его язык, плавно скользящий по краям вафельного стаканчика, выводит меня из себя. Всё, на что хватает моего мозга сейчас, – вспоминать прошлую ночь. Софью, её губы, как они двигались и как аккуратно дразнили… Ева, блять, ну что же ты делаешь? Взрослая женщина, а мысли куда-то не туда. И не смей краснеть! - Думала, что смогу догнать, но он забежал в старые развалины, и там… - сглатываю, теперь вспоминая день, когда капитан Давыдов, склонившись над моим креслом, нашёптывал про измену моего мужа-долбаёба. И то, как наш Пироманьяк дал мне с локтя в пузо, а потом присел рядом, сбросив с головы капюшон, превратившись из абстрактного мудака в мудака Ткачёва. Вдыхаю глубже. – Там был полковник Ткачёв. Теперь Елисеенко перестаёт есть, замирая. Пломбир остаётся недоеденным, но не менее раздражающе идеальным. - Он разговаривал со мной, а потом майор Поляков, который был вместе с ним и подкрался за спину, ударив меня чем-то по голове. Сильно. Я даже на больничный слетела, - сжимаю липкие руки, с которых всё ещё капает пломбир, теперь уже практически растаявший. Надо бы заткнуться, а то ему уже и так с избытком информации. Но нет, я расскажу всё, иначе же не успокоюсь! – Потом они вдвоём… угрожали мне. Пытались заставить молчать. И Артём… - судорожно вздыхаю, осознавая, что Елисеенко в душе не ебёт, что ещё за Артём. – Моего мужа посадили в СИЗО. Потому что он видел что-то на корпоративе. И они используют его как рычаг давления на меня. Полковник медленно отводит взгляд от меня и смотрит на своё мороженое, словно только что обнаружил в нём новый смысл жизни. - А дальше? – спрашивает спокойно, хотя голос уже звучит не так лениво. И я выдыхаю и продолжаю, вываливая всё, что накопила. Про то, как пошла к Ткачёву, чтобы поговорить, но получила только угрозы. Как мне сказали, что если я кому-то проговорюсь, то Поляков лично меня «развлечёт». И как теперь майор уже не просто угрожает, но и периодически прикладывает руку. Елисеенко молчит. Только доедает мороженое, будто ничего особенного не услышал, вытаскивая из кармана салфетку и вытирая пальцы. Лицо каменное, эмоций ноль. Только в глаза мелькает что-то, что я не могу уловить. Он выбрасывает стаканчик в урну и, конечно же, попадает с первого раза, как какой-то фокусник хуев. Потом поворачивается ко мне и медленно так произносит: - Ты молодец, Богданова. Не сломалась. Но вот что дальше – дело тонкое, - его голос становится чуть тише, даже мягче, но от этого мне только тяжелее дышать. – Пойдёшь со мной до конца? Или только на первом шаге остановишься? Сквозь ветер мне даже кажется, что он говорит с каким-то вызовом. Проверяет меня, что ли? Смотрит, сколько я выдержу? Ноги будто приросли к земле, а грудь будто обручем сдавили. Хочется сорваться, хочется закричать и плюнуть в лицо этому его хладнокровию. Но я держусь. Вместо этого сжимаю кулак до боли и выдавливаю: - Не остановлюсь, - отвечаю, стиснув зубы, хотя внутри меня трясёт как осиновый лист. Елисеенко опять хмурится, сунув руки в карманы. Его взгляд скользит вдоль берега, словно он обдумывает мои слова или уже строит план. Ветер шумит всё сильнее, и я с трудом удерживаю стаканчик в дрожащих пальцах. - Ладно, Богданова. Держи ушки на макушке. У нас два направления: Ткачёв и Поляков. Предлагаю сразу решить, с какого начнём. - Ась? – таращусь на него, не понимая, к чему он ведёт. - Ткачёва мы сможем выцепить, если поймём принцип, по которому он выбирает свои мишени. Машины ведь он поджигает не просто так наугад, а по какой-то логике, - полковник выкидывает салфетку в урну с привычной точностью, отряхивая пальцы. – Но это не твоя забота, старлей. Этим займутся мои ребята. Они быстро копают такие вещи, – ага, и говорит всё это так, будто команда его супергероев уже ждёт в засаде с тепловизорами. - Хорошо, а причём тут я? – подозрительно уточняю, потому что уже жопой чую, что мне это не понравится. И Елисеенко вдруг подаётся чуть ближе, а его взгляд становится на удивление острым. - А ты, старлей, станешь приманкой. - Приманкой? – голос срывается, а из груди вырывается нервный смешок. Я даже едва стаканчик не роняю. – Это Вы сейчас серьёзно? - Ну а что? Майор явно к тебе неровно дышит и пасёт. И само собой, добровольно к нам на допрос он не придёт, но вот если ты его выведешь… Приманка, значит. Ловля на живца. А что дальше? Снова по голове получу или чего ещё хуже? Этот мудак даже без приказа своего хозяина способен на всё. Что мне делать, если этот мудак решит, что устал играть в кошки-мышки? Прекрасный план, товарищ полковник, просто гениальный. Надёжный, блять, как швейцарские часы! - Я не кролик, чтобы меня ловили! – отзываюсь достаточно резко, чувствуя, как кровь стучит в висках. – Вы представляете, чем это может закончиться? - Закончится тем, что мы снимем его с тебя быстрее, чем он успеет что-то сделать, - тот лишь пожимает плечами, будто уже всё заранее продумал, но всё равно смотрит серьёзно. – Пойми, старлей, мы тебя подстрахуем. Тошно. Тошно только от одной мысли, что я должна буду сжать зубы и торчать под этим ублюдком Поляковым, пока эти бравые разведчики будут в кустах с пивом сидеть, ожидая момента для захвата. Великий стратегический план, блять! И я, конечно же, согласна рисковать собственной шкурой, чтобы эти умники ловили свою звезду на погоны. - А если не успеете? – чувствую, как ледяной страх сдавливает горло, и я уже еле дышу. Даже от мыслей, что что-то пойдёт не так, уже блевать тянет. Елисеенко не было рядом, когда Поляк мне угрожал. Елисеенко не видел его лица, его хищной улыбки и тяжёлого взгляда. Он смотрел на меня так, будто я всего лишь игрушка. Просто вещь, с которой можно делать всё что угодно. Я не смогу. Я просто не смогу. - Если ты хочешь вернуть мужа и вылезти из этого болота, то тебе придётся рискнуть, - спокойно продолжает полковник. Его голос не дрогнул ни разу, а вот мои нервишки, кажется, уже на пределе. Почему я молчу? Могу же сказать, что его план – полная жопа. Могу просто уйти. Вот прямо сейчас развернуться, бросив ему это тупое мороженое под ноги, и уйти. Но нет, я стою, цепенея от холодного ветра и жжения злости под кожей, не в силах даже ему в глаза взглянуть. Почему? Потому что он прав. Как бы мерзко это ни звучало, но он прав. Артёма иначе не вытащить. Поляков уже пробовал меня запугивать, и это только вопрос времени, когда он перейдёт к более радикальным методам. Лучше заранее всё контролировать, чем ждать пока он ударит в спину. А Ткачёв? Этот-то точно играет в какие-то свои шахматы, где я пешка, но пешка пока важная. Если мы его упустим, кто знает, чем всё закончится. И всё-таки эта мысль, что мне нужно добровольно сунуть себя в пасть этим шакалам, вызывает такое отвращение, что становится физически плохо. Сколько раз я мечтала об этом разговоре с Елисеенко? Мечтала, что приду, что всё выложу, и он тут же выдаст гениальный план, который спасёт нас всех. Где мой идеальный план, а, полковник? Где блестящий ход, чтобы снять меня с этой доски? «Вылезти из болота». Звучит, конечно, красиво, только не он в этом дерьме по уши, а я. Ему-то что? Он сейчас вернётся в свой уютный кабинет, откуда будет руководить всей этой хренью. А я? Мне предстоит таскать на себе этот план, как хомут на шее. Хочу ли я этого? Нет. Но что ещё остаётся? В СИЗО Артёму точно не лучше. А мне нужно его вытащить. Просто надо собраться, взять себя в руки, выдохнуть. Надо… - Так и будешь стоять и сопли жевать? – голос Елисеенко опять обрывает мои мысли, выводя из этого глухого ступора. Внутри всё дёргается от раздражения. Сопли, блять, жевать. Тоже мне мотиватор нашёлся. - А почему не выбрать кого-то другого? – вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать. Вижу, как он задумчиво щурится на воду, но взгляд всё равно цепляется за его лицо. Мужик бы может и был красавчиком лет цать так назад, да только стрёмный шрам на половину лица всё портит. – Из Вашего отдела, например. Ту же Анзай. Чем она хуже? Сама не знаю, откуда такая идея вылезла. Серьёзно, ну неужели я неправа? Анька-то, конечно, на словах вся из себя правильная и дисциплинированная, и по договору нашему с Поляковым контактировать не хочет, но только это не мешало ей посчитать мой план «говном» и слить начальнику, ещё до того, как я успела толком его объяснить и изящно натравить Елисеенко на майора, не пачкая своих рук. И вот теперь меня предлагают в качестве приманки, а она что? Удобно так в тени устроилась сучка, пока я подставляю шею. Елисеенко медленно поворачивает голову, будто обдумывает мой вопрос, но взгляд его явно с каким-то подтекстом. Мне даже как-то не по себе становится. Наконец, он усмехается – едва заметно, но шрам на половину ебальника его всё-таки выдаёт. Причём усмехается ещё с таким ехидством, что у меня внутри снова всё переворачивается. Что, неужели хуйню какую-то сморозила и теперь меня чморить начнут? Только скажет ли он такое вслух? - Анзай? – наконец-то подаёт голос он, даже бровь приподнимает, словно я предлагаю нечто нелепое. – Старлей, она же выглядит как ребёнок. Ей бы в школе линейки проводить, а не играть роль приманки. Майор, конечно, может и сволочь редкостная, но в педофильских наклонностях пока замечен не был. - То есть я, значит, подхожу? – спрашиваю с неприкрытым сарказмом, стиснув зубы. И по спине ещё противненько так прокатывается то ли злость, то ли стыд. - Ты – другое дело, - отвечает он, сжимая пальцы в замок за спиной. Тон-то у него профессиональный, да только легче от этого мне не становится. – У тебя есть то, на что он, собственно, клюёт: характер, хватка и, уж прости, привлекательность. Лейтенант с её косичками даже на фоне тебя не смотрится. Характер у меня, значит. Хватка. И привлекательность, блять. В его словах нет ни капли издёвки, и от этого только хуже. Прямым же текстом говорит, что я – идеальная мишень для этого ёбаного Поляка. Мишень, которую можно выставить напоказ, а потом, если что-то пойдёт не так, легко списать со счетов. Великолепный выбор, товарищ полковник! Я почти вижу уже, как на моём лице сияет воображаемая мишень: «Только не промахнись, майор!». Стою, глядя на эту картину с тихим бешенством внутри. Елисеенко спокоен, будто и не он только что решил, что моя шкура лучшая приманка для ловли этих мразей. Его слова о «характере и хватке» всё ещё звенят в ушах, как насмешка, хотя умом-то понимаю, что это не насмешка, а сухая и рациональная оценка. Он привык так работать, привык мыслить холодно и отстранённо. Но мне от этого не легче. Ему виднее, блять. - Ладно, Богданова, хватит рефлексии, - голос полковника звучит будто бы мягче, но, может, это мне так кажется. – У нас есть задача. Всё сделаем грамотно, не переживай. Легко сказать. Он-то не на моём месте. Но я молча киваю, как будто этот кивок способен убедить нас обоих. Хотя внутри всё продолжает клокотать. - Вечером в женской раздевалке обсудим детали, - бросает он, разворачиваясь и направляясь к машине. Лёгкая походка, уверенная осанка. Словно всё в его мире уже решено и спорить с этим бессмысленно. Я остаюсь стоять на берегу ещё несколько секунд, глядя на мутную воду, пока не ощущаю, как пальцы окончательно замёрзли, а холод пробирается под куртку. Нужно идти. Нужно делать, что говорят. Нужно вытащить Артёма. Это единственное, что сейчас имеет значение. Когда отворачиваюсь от воды и начинаю шагать к машине, мне кажется, что ветер стихает. Или, может, это просто я перестала его слышать из-за стука своих мыслей. Полковник прав. Как бы ни было противно, но он прав. Если это единственный путь к цели, то другого выбора-то у меня и нет. Сажусь за руль и, не оборачиваясь, зная, что он уже там, бросаю через плечо: - Вы снова будете на заднем сидении прятаться? - Естественно, - его ответ предсказуем. Наверняка он уже мысленно чертит себе свой идеально выстроенный план. Только вот если что-то пойдёт не так, я ему этого никогда не прощу.