Alexithymia

Витражи трескались. Со временем покрывались мелкой, едва различимой сеточкой. И чем-то были похожи на меня. Такие же бесполезные. Милюм с тихим бряцанием ставит на стол лекарство, которое я с трудом в себя пихаю. Больно глотать, больно вентилировать, больно ходить. Я уже начинаю привыкать к этому. В окнах сверкает Центавра. Прошло около семи орнов, а в Совет не пришло еще ни одного известия. Ни от Прайма и Аарона, ни от Эклипса и элитгвардейцев. Ко мне только болтливого алого недоумка прислали. То ли Аарон надо мной так зло подшутил, то ли в самом деле уверен, что извечный позитив Виста мне подходит. — Министр, скоро собрание, — Милюм дергает меня за подол, чтобы я наконец-то прекратил изображать болезненную статую. В последние орна три вообще не работается. Я только курю и гляжу на горизонт в надежде увидеть знакомые корпуса. Молчание с фронта давило на нас многотонной плитой из страха и злобы на самих себя. Иакон погрузился в напряженную тишину. — Пойдем, — я разворачиваюсь, медленно ступая по драгоценному полу. Бедро неустанно жжет вспышками внутренняя статика. Я втягиваю в себя тяжелый дым кисеры и открываю двери. — О, министр, здрасьте! — Вист неуклюже вскакивает, задевая собой одну из поставленных на постамент хрупких скульптур. Она летит на пол и разлетается осколками прямо у меня перед серво. Я вскидываю оптогрань, молча взирая на это безобразие. — Серьезно? Ты что, сидел под дверью? — Ну так, мало ли вам там поплохеет, а я тут как тут! — он гордо вскинул шлем, чем вызвал у меня тихий протяжный стон. За что? Просто скажите, за какие прегрешения? Милюм хихикнула, прикрыв приемник ладонью. — Ладно, пошли, пока ты еще чего не учудил, — я зову охранника за собой, гордо шагая по широким, залитым светом звезды коридорам прямиком в зал суда. В последнее время не только обстановка на севере и северо-востоке ухудшилась, но еще и внутри некогда родных стен теперь не чувствуется покоя. Виргоу все чаще маячил перед оптикой, странным взглядом опаляя то меня, то Ферала. Будто хищник, что ждал, когда добыча падет. Я сильнее сжал набалдашник трости. Вентилировать в непроветриваемом помещении мне было почти невозможно. — А, министр, вы рано. Боялись не успеть к началу? — виновник моей возобновившейся тревоги стоял возле высоких величественных дверей в зал. Вист демонстративно фыркнул, складывая манипуляторы на груди. — Господин Виргоу, не стойте в дверях, — я пренебрежительно отмахиваюсь от него. У меня нет сил вести с этим надоедой хоть какие-то беседы, но министр образования не отстает. Его тощий, хлипкий корпус семенит за мной. — Как ваше здоровье, министр? — елейным голосом вопрошает он, садясь за стол, напротив моего места. Я колеблюсь, потому что даже шаг дается мне все еще тяжело. Коленный шарнир плохо сгибается, а потому приходится помогать себе манипуляторами. С громким лязгом я все же умещаюсь на стул. Милюм и Вист остаются у стены, чтобы не мешать собранию. — Благодарю за беспокойство, господин Виргоу, уже лучше. — Слышал, вы приступили к работе. — Вы имеете что-то против моей работы? — я нервно сжал серебристый резной набалдашник, ковыряя его тонкими пальцами. Признаться, за эти семь орнов состояние мое не улучшилось ни на каплю. Я все еще не мог найти успокоения. Милюм истратила на меня так много бинтов, что я уже сбился со счета. Плотная белая ткань, под которой осталась лишь мягкая мембрана, открытые провода и нейросеть, покрывала все пальцы, запястья и шею. Мне было перманентно больно двигаться, а скрипучий кашель засел глубоко внутри и по ночам рвал меня на части. — Я лишь беспокоился, что после случившегося в Каоне вы еще долго будете себя жалеть в лазарете, — Виргоу складывает манипуляторы в замок, опуская на них подбородок, и долго всматривается в мою лицевую. — Мне жаль, что я не оправдал ваших надежд, министр, — грубее, чем надо, отвечаю ему. В зал вплывает Ферал, Трион и остальные, и наша перепалка с министром образования теряется во всеобщей суете и шуме. — Пришли новости с фронта. Меня бьет мелкая дрожь, потому что голос у судьи вовсе не радостный. Я поворачиваюсь к мрачному министру юстиции и жду, что он скажет дальше. — Как вы знаете, Орион Пакс получил матрицу лидерства, но отказался вернуться в Совет, что противоречит установленным правилам. Трион недовольно цокает, но ничего не говорит. — Он отправился к Эклипсу, — я редко когда переживаю за Ферала, но при нынешним положении дел… я не могу по-другому. Судья кивнул, опуская взгляд в планшет. — Он отправился с Аароном и Ультра Магнусом. Думаю, проблем не возникнет. Однако… — Ферал перевел дух, будто готовился к казни. Зал погрузился в терпеливое молчание, наполненное невысказанным недовольством и страхом. — Первый элитный отряд был разбит на севере. Выживших крайне мало. И… среди них нет Эклипса. Министр обороны пропал без вести. Дальше я не слушаю пустую официальную болтовню Ферала, гипнотизируя стеклянным взглядом гладкую поверхность стола. Как же так? Дурацкий Эклипс обещал вернуться, а что в итоге…? Почему-то мне до безобразия больно в груди, под искрой. Если так просто можно потерять друзей, то зачем они вообще нужны? Собрание длилось около трех джооров. И все это время я думал о том, как бы сбежать отсюда в кабинет. Мне не хотелось видеть ни сочувствующий взгляд Ферала, что периодически цеплялся за мой онемевший корпус, ни насмешливую улыбку Виргоу. Я хотел исчезнуть так же, как сделал это Эклипс. Уйти и больше никогда не возвращаться. — На этом все! — строгий голос судьи режет вязкую тишину зала, возвещая всех об окончании собрания. Я пытаюсь быстрее покинуть свое место, но Трион вцепляется в меня и с силой дергает назад. Из-за потери опоры приходится с грохотом плюхнуться на стул. — Что? — недовольно шепчу я, стараясь не привлекать внимание остальных министров. — Мы еще не закончили, — шипит на меня архивист. — Хах, — сдерживаю себя от того, чтобы не начать сквернословить. Как только двери за последним министром закрываются, мы остаемся втроем в пустом холодном зале. Ферал смотрит тяжелым уставшим взглядом в окно и молчит. Я стискиваю денты, потому что знаю этот его взгляд. Знаю и очень боюсь. Так Салво иногда смотрел. Когда был трезв. В Совете с начала его основания побывали сотни и тысячи чиновников и пара десятков министров. Почти что вечные существа, которые не должны покидать постов до самого конца, самолично обеспечивали себе этот пресловутый конец. Министры чаще всего протыкали себе горло. Уходили, не выдержав ответственности. И почти каждого из них в последний путь проводил Ферал…. — Трион, что еще ты хочешь обсудить? — министр юстиции растекается по креслу и тянет ко мне манипулятор. Я сначала не понимаю, чего такого он от меня хочет. — Дай, — командует судья, тыча пальцем в кисеру. — Держи, — делаю последнюю затяжку и отдаю трубку Фералу. — Хотел обсудить твое здоровье, — неожиданно спокойно начинает Трион. — А что с моим здоровьем? — Ферал вскидывает оптогрань, и в воздухе незамедлительно образуется тяжелое густое напряжение. — Все плохо с ним. И с твоим тоже, — архивист пригвождает меня к месту злобным взглядом. Это он так о нас волнуется или просто решил выгрызть процессоры? — Хорошо-хорошо, если тебе от этого будет легче, мы всенепременно с Сивиджином сегодня отдохнем! — Ферал смеется натянуто и фальшиво, но Трион в это верит и вскоре покидает нас. — Кхм, я тоже… пойду, — мне неловко оставлять судью в одиночестве, зная, как он его не переносит, но находиться в зале суда мне тяжко. — Конечно, — Ферал мягко мне улыбается. И улыбка эта пропитана какой-то грустью и… облегчением. Он все для себя решил?

***

После того трагичного сообщения я чаще стал выходить на улицу, пусть и давалось мне это с трудом. Милюм всегда была где-то рядом, чтобы поддержать мой шатающийся корпус. Прогулки на пользу мне не шли, зато я имел наглость, ссылаясь на рекомендации врача, не работать хоть сколько-то. Вечное сидение за столом приводило к онемению серво и болям в процессоре. — Министр, вы сегодня чуть бодрее, — замечает Милюм. Она взяла себе в привычку — держаться за мою накидку, будто за последнюю надежду на то, что все будет хорошо. Но редкие сообщения с фронта лишь усугубляли настрой Совета. Ни я, ни фемм уже не могли верить в безоговорочную победу автоботов. Мы подходим к ступеням, что ведут вниз к главной колоннаде. Под взглядами любопытных молодых архивистов мне становится крайне неуютно и хочется сбежать. — Господин Сивиджин, вы только не нервничайте, — Милюм гладит меня по больному бедру, будто хочет забрать остатки того невыносимого мучения, что приходят ко мне в кошмарах. Я неловко улыбаюсь и пытаюсь попасть тростью на ступеньку. — Хах, — напряженно прогоняю по неразогретым системам прохладный воздух. — Вот так, — Милюм сама направляет мою трясущуюся трость. — Вы только не спешите, господин Сивиджин. Киваю, пытаясь спуститься с лестницы. На мой вопрос о том, как долго я буду находиться в таком немощном состоянии, врачи разводят манипуляторы и не дают внятных ответов. Кто-то даже говорит, что всегда. Я боюсь им верить. — Сэр, вы опять на прогулку? — я вздрагиваю, истерически хватаясь за трость, чтобы не упасть, и шокировано гляжу перед собой. — А, это всего лишь ты, Вист. — Всего лишь? Вы что, по мне не скучали? Я удивленно гляжу на недовольного меха. Это он мне претензии кидает или что? — Представь себе, — наконец-то преодолеваю злосчастную лестницу и иду к парапету. Он напоминает мне о тех беседах, что мы вели с Орионом. Кажется, во мне есть капля скрытого садизма, раз я каждый орн спускаюсь сюда, чтобы вдоволь себя извести. У колоннады мы видим Виргоу. Я морщусь. — А что это за болт вообще такой? — Вист закладывает манипуляторы за шлем, шагая рядом. — Ты только что назвал министра образования болтом? — я давлюсь воздухом, кашляю сначала от этого, а потом от того, что у меня вновь саднит горло. Милюм заливается смехом. Таким ярким и чистым, что я невольно сам улыбаюсь. Ладно, может в этом весьма посредственном мехе есть свое очарование. Я бы еще не прочь был побыть на прогретой улице, но сообщение от Ферала застает меня врасплох. Он просит зайти к нему. Срочно. — Милюм, вы можете остаться здесь, а я, пожалуй, посещу министра юстиции. Кажется, у него ко мне разговор. — Не переживайте, сэр, мы тут сами как-нибудь развлечемся! — Вист машет мне манипулятором, бедром облокачиваясь на парапет. Я киваю и покидаю охранника и фемм. Вновь прохожу по лестнице. Подъемы мне даются чуть проще, чем спуски. Отворяю громоздкие двери и иду мимо голубоватых витражей. В кабинете у Ферала никогда не бывает тихо. Он то радио включит, то планшет с новостями. Я раньше списывал это на желание быть в курсе всех событий, а потом осознал, что судья толком-то ничего из этого не слушает. Ему была противна тишина. — Вы вызывали, министр, — я с усилием, но слегка кланяюсь ему, выказывая уважение. Сжимаю трость, почти падая на нее всем немалым весом, и поднимаю на Ферала измученный взгляд. «Власти Каона сдали город под руководство нового предводителя десептиконской фракции — Мегатрона. Два орна назад бывший гладиатор выступил с речью, где открыто угрожал Совету…» Радио шипело и шло помехами. Судья стоял ко мне спиной на балконе и смотрел вдаль. Не знаю, о чем же таком думал Ферал, но оборачиваться он не спешил. — Знаешь, как уходило большинство министров? — внезапно начал он. В его тихом голосе сквозит болезненная грусть и усталость, но вместе с тем я смог уловить нотки облегчения. — Знаешь? — он оборачивается. Я киваю. Известная же история, как почти вечные существа жаждут покоя и как получают этот самый покой. — Так ответь, — почти требует от меня главный судья. — Они кончали с собой, — в конце голос у меня сбивается на шепот, потому что я не люблю такое обсуждать. Мне кажется это греховным: говорить о тех, кто выбрал такую вот «свободу». — Верно. На этом балконе, — Ферал хлопает манипулятором по отполированным перилам. Меня это беспокоит. Сильно. Я тут же напрягаюсь, хмурясь. — Отойди оттуда, — чуть ли не стучу возмущенно тростью по полу и делаю к Фералу несмелый шаг. Он в ответ делает точно такой же назад. — Не надо, Ферал. — А знаешь, почему падали именно с него? — глухо продолжает министр. — Почему? — меня шатает от осознания того, что сейчас произойдет. А это произойдет, и я никак не успею помочь судье. — Потому что дольше всего падаешь, — Ферал улыбается. А я плачу. Так ожидаемо, верно? Смаргиваю омыватель, который крупными каплями летит на мою накидку, оставаясь на ней темными мокрыми пятнами. — Не надо, прошу, — я наивно полагаю, что у меня получится что-то изменить. Тяну к нему манипулятор и забываю обо всем. Забываю даже о недавней травме, что в миг напоминает о себе тупой болью, когда я спотыкаюсь и лечу на пол. — Ферал, это несмешно! Я уже почти кричу на него, хотя раньше никогда не мог, бью перебинтованные руки об пол и всхлипываю. Хватит уже меня изводить! Хватит думать, что я в одиночку со всем справлюсь. Хватит! — Сиви, прости меня, — я слышу, как срывается у него голос, и внутри меня все холодеет. Неуклюже хватаюсь за край стола, подтягиваюсь, чтобы посмотреть в лицевую этому идиоту, и вижу, как он счастлив. Самую малость. Ферал радуется первым и последним бриймам свободы. Неужели, меня тоже ждёт такой конец? — Если ты сейчас это сделаешь, я тебя никогда не прощу, — сквозь омыватель я перестаю различать его фейсплейт. — Здесь высоко. Пока падаешь, успеваешь даже для себя посуществовать, не так ли? — Ферал меня будто не слышит. Он думает только о том, как наконец избавит себя от той ответственности, что взвалил на него Совет. — Нет. Не так, — я боюсь подходить к нему. — Не будь упрямцем, Сивиджин. Мы оба знаем, что старого Совета больше нет, — он делает еще один шаг к перилам, упираясь в них спиной. Жалкий трус, не способный выдержать войны! — Я тебя ненавижу, — голос у меня пропадает в диком кашле, который я не могу остановить. Ферал тихо смеется, смотрит на меня, как на спарка, и это ударяет по мне с такой силой, что сбивается вентиляция. — Я знаю, Сивиджин, я знаю. Наконец-то ты это сказал. Я смутно помню дальнейшие события, потому что в аудиосенсорах стоял оглушающий звон, а заполонивший окуляры омыватель все никак не хотел меня покидать. Когда я смог хоть немного двинуться, то бросился к балкону, откидывая в сторону весь ненужный хлам, что мешался под серво. Я думал, что успею, думал, что моих слов хватит, чтобы успокоить измученную искру Ферала, но…. С высоты балкона я видел внизу лужу энергона, которая лениво растеклась под судьей. Его неестественно вывернутые конечности заставили меня прикрыть приемник манипулятором и упасть на холодный искрящийся пол. Меня тошнило. — Министр? — в ужасе оглядываюсь на дверь, где, гадко ухмыляясь, стоит Виргоу. — Неужели вам так хотелось власти? — Что? — до меня не сразу доходит смысл сказанного. — Охрана, прошу позаботиться о подозреваемом, — министр образования хлопает радостно в ладоши, пока мне ломают шарнирные крепления в попытках нацепить кандалы. — С процессора съехал? Я не трогал Ферала, — в толпе зевак внизу замечаю шокированного Триона. Он сначала смотрит на треснувший корпус покойного судьи, а потом поднимает шлем, впиваясь в меня нечитаемым взглядом. — Разбираться с тем, ты ли деактивировал его или же судья сам решил нас покинуть, будет суд, господин Сивиджин, — окуляры у Виргоу сияют злобой, отчего у меня немеют пальцы. Так вот как ты захотел от меня избавиться. Охрана толкает меня в спину, из-за чего я болезненно шиплю. Трость выпала из манипуляторов еще на балконе, а потому идти мне было крайне проблематично. Казалось, в коридоре собрался весь Совет, любопытно взирая на закованного меня и гордого Виргоу. — Эй! Уроды, министра нашего верните! — в толпе замечаю обеспокоенного Виста и Милюм и отвожу взгляд, продолжая волочить за собой сломанный серво. — Что тут происходит? Виргоу, объяснись! — Трион возникает перед нами, едва сдерживаясь, чтобы не начать орать. — Да вот, подозреваемого обнаружили на месте преступления. — Ты процессором тронулся? Ты правда думаешь, что Сивиджин способен на такое? Я вздрагиваю. Трион впервые зовет меня по позывному. И это ломает изнутри, заставляя хрипеть от боли. Что я теперь могу сделать? Без Ферала ни у меня, ни у Триона нет поддержки. — Кто знает, господин архивист. В любом случае, теперь судьбу министра финансов будет решать суд. — Это мы еще посмотрим, — фыркает Трион. — За мной! — он бесцеремонно утаскивает в толпу брыкающуюся в истерике Милюм и за антенну тянет Виста. — Что ж, господин Сивиджин, теперь ваш кабинет переезжает в темницу, — Виргоу смеется надо мной. А я будто атрофировался внутри целиком и полностью. Перед окулярами все еще стоит судейская радостная улыбка. Улыбка, которую я больше никогда не увижу и которую я сохраню в своей памяти на весь оставшийся актив.