Там, где цветут рододендроны

Всю дорогу у Маги на плечах сидит тишина. Однажды, ещё совсем в детстве, ему довелось получить любопытный опыт: он неудачно грохнулся с качелей и что-то там повредил в шее, между позвонками. Тогда ему назначили носить дурацкую штуку, которую можно было снимать только ночью. Штука называлась воротником Шанца, но, маленький, он почему-то решил, что это воротник Шанса, дающий только один Шанс на исправление, и что, если его снять, обязательно наступит конец всему. Чему «всему», понятно было не очень, но он уже смотрел какие-то мультики и догадывался, что вот это вот «всё» может кончиться. Так месяц лечения прошёл для него в едва-едва познававшемся страхе смерти — просто спросить у отца уже тогда казалось чем-то неправильным и неестественным. Такой воротник у него будто бы и образуется от того, что Мира катит за ним на ещё одном, занятом у соседей стареньком велике и молчит. Мага чувствует её, эту тишину. Тяжёлая, неповоротливая, удушливая, она тоже мешает дышать, крутить головой и оглядываться, мешает даже разговаривать: кажется, если заговорить первым, а особенно, если спросить что-то вроде «ну, и зачем ты решил со мной поехать?», то будет проиграна никем не начатая война. Или битва? Скорее битва, да, но такая — ключевая, очень важная, после которой у той или другой армии-победительницы начинаются все проблемы. В таком случае Мира поймёт, в смысле, подумает, что он сам чего-то от него хочет, и всё: дальше любой разговор будет строиться на вражеских условиях. Но Мира не роняет ни слова. Не задаёт вопросов, когда они сворачивают на узкую тропу, зигзагами и поворотами петляющую между деревьев, не комментирует то, как Мага по-идиотски подпрыгивает, не заметив яму под колёсами, даже не смотрит вопросительно, когда ехать становится тяжелее — а они поднимаются в гору. Где-то на повороте, на вот том вот роковом повороте сразу от родной улицы Маге ещё казалось, что идея плохая, Мире или не понравится там, куда они едут, или он и туда приведёт потом… кого-нибудь, и больше это место никогда не будет его собственным. Но выдумать других вариантов просто не получилось, поэтому пришлось закрутить педали в верном направлении. Продолжают они крутиться и сейчас. — Мне кажется, или ты бесишься? — раздаётся из-за спины. Мага разворачивается так резко, что не замечает, как почти сворачивает в кусты. — Что? — Ну, ты так… м-молчишь, что ли, и пыхтишь, как будто ещё походный мешок на себе везёшь. Килограммов в десять весом. В голосе сквозит уже более-менее понятная ирония, но лицо у Миры сдержанное, ничего не выражающее. Спокойное такое, совсем нейтральное, и Маге не за что в нём зацепиться — он поджимает губы и отворачивается, пытаясь хоть так дать Мире понять, насколько ему безразличны его оценки. Шуршит сухая трава, шумит ветер в деревьях, тоненькие веточки хрустят под колёсами, птицы мелькают где-то между пролетающими мимо стволами. Звуков и жизни, и поводов отвлечься вокруг так много, но кожу между лопаток и язык жжёт именно из-за глупой, неважной, совсем неважной тишины, которая повисает снова, и надавливает она, продлеваясь на тягучие минуты и метры, так сильно, что коммуникационная авария случается как бы сама собой — Мага не выдерживает и открывает рот. — …Просто это ты не говоришь ничего. Велосипед Миры громко проскрипывает — в два, в три резких движения он нагоняет Магу, ровняется с ним, бросает косой, цепкий взгляд. — А я, по-твоему, должен говорить? Мага вспыхивает и налегает на педали тоже. Лучше было, когда Мира не пытался на него смотреть. — Не знаю? Это ты же со мной напросился. Зачем-то. Значит… — Не значит. И никаких объяснений. Просто обрыв, внезапный и резкий, такой, будто в яму ухнул: Магу всё равно, что хлещет по лицу, у Маги обида скапливается на корне языка, робость непонятная — в лёгких, Маге ясно, что это тот, другой Мира. Тёмная версия из двух, которые он знает, такая старшая, в чём-то его всё время останавливающая одними колкими глазами. Может, это заслуженно, может, он сам во всём виноват, и теперь ему надо что-то сказать самому, как-то всё исправить, но… Не больно-то и хотелось. Вести такого Миру за собой — почти неприятно. Что он, вспомнивший, что слишком взрослый, там сможет увидеть, что понять? Но когда дорога выводит их на плато, приходит самое настоящее облегчение — больше можно не думать, только довериться случаю и, если что, перетерпеть несколько неловких минут. — Давай пешком дальше. Тут уже отобьёшь себе… в общем, всё, — скомканно бормочет Мага, спешиваясь и прислоняя велик к ближайшим кустам. Мира повторяет за ним, не делясь ни одним внятным звуком. Тонкая граница перед ними отделяет лесную тень от яркого солнца. Надо просто шагнуть за неё и пойти дальше, встретить до каждой неровности и вмятинки выученные камни у ног невысокой, кажущейся по-девичьи изящной горы, маленькую выбоинку у неё на боку, истёртую и всё на свете перевидавшую землю, остро и сладко пахнущую траву. Но Мага медлит. Оглядывается на Миру, смотрит, как причудливо смешиваются у него на лице узорчатые тёмные полоски от ветвей с белыми освещёнными пятнами, как его рубашка горит и сияет в прямых лучах, как поджимается и без того тонкий, еле-еле намеченный на холсте простым карандашом и розоватой, до прозрачности разведённой акварелью рот, трепещут крылья носа, собираются в кулак пальцы напряжённо прижатой к телу руки. Это так красиво. Что-то важное и невозможное чудится ему в этом моменте, его рука дрожит, трясётся и чешется от желания ею вцепиться в локоть, в запястье, не важно, куда, — в Миру. Он даже тянется. На одно короткое мгновение думает, что сейчас возьмёт и сделает это, почувствует, что Мира — реальный и живой, настоящий, всё-таки собранный из плоти и крови, а не из одного парфюмированного воздуха, но секунда — узкие пальцы прячутся в карман, Мира оборачивается на него, приподнимает брови. — Идём? Мага не знает названия тому, что происходит внутри него, но под языком становится кисло, будто туда накапали лимонным соком. А от этой режущей остроты и яркости чувства начинает щипать переносицу. — Идём. Больше он на Миру не смотрит. Поправляет рывком рюкзак на плече, встряхивается, смахивая наваждение. Шагает. И даже кроссовки старается ставить аккуратно, уверенный, что каждый его шаг здесь будет услышан где-то глубоко-глубоко внутри земли. Его особенное место, как и всегда в этот сезон, встречает визитёров сдержанной и неприступной, уязвимой, нежной девушкой, лишний раз боящейся поднять взгляд. Матовая скала загораживает солнце, воздух обдаёт отрезвляющей прохладой, будто бы говорит — остынь, остановись, подумай, послушай, посмотри, по траве растекаются и разбегаются яркие узоры. Низкие и высокие, неброские и величественные, опирающиеся на возвышенности и стелющиеся ковром на маленьком клочке земли, влажно блестят и гордо вздёргивают головки нежно-белые, кремовые цветы. Сбоку раздаётся рваный вздох. Мира спотыкается, опрометью порывается вперёд, проходит едва ли метр и так же неаккуратно замирает в недоделанном полушаге. Мага смотрит в его белую-белую спину, и паззл в его голове складывается, и все смутные загадки-ассоциации, кусавшие воображение, оказываются разгаданными, и становится понятно, каким цветочным и чистым запахом отличается для него это непонятное, слишком мягкое и скромное имя Мирослав. — Не беги, — зовёт он Миру тихо-тихо. Ветер сам доносит его слова, укладывает их на кожу, холодными касаниями останавливает лишнее буйство. Секунды текут всё так же тягуче и медленно, но теперь от этого не зудит под солнечным сплетением. Мага позволяет Мире всё: бесцельно перетаптываться на одном месте в попытке обнять взглядом сразу всё вокруг, трогать влажную в тени скалистую стенку, изучать, смотреть, никуда не торопиться. А у самого сердце сходит с ума — не колотится, не бьётся сильно или быстро, наоборот, пропускает и впускает кровь так редко и с таким трудом, будто бы от этой красоты, от того, как высокая фигура сливается с яркой зеленью и белизной цветов, почти совсем останавливается. Только замечая, что Мира к нему возвращается, он вытаскивает из рюкзака джинсовку и бесшумно расстилает её на камнях. — Иди сюда? Мира не садится сразу. То есть, садится, но не туда и не так — опускается на корточки перед Магой, прячет глаза за растрёпанной чёлкой, растерянно и до колотья в боку бережно касается цветка прямо у себя под ногами. — Что это? К-какие цветы? Глядящий туда, вниз, Мага не сразу понимает, что Мира уже поднимает лицо к нему, а когда замечает, весь обмирает — глаза перед ним тёмные и пропащие, восхищённые, несчастные, такие потерянные, каких он у Миры ни разу не видел. — Рододендроны. Ему в ответ достаётся кивок. Не соглашающийся, а просящий — давай, говори, рассказывай, я же вижу, тебе есть, что. — Я… Знаешь, я думал, почти про все растения есть какие-то легенды. Ну, например, как у розы, да? — продолжает Мага неуправляемым, захлебывающимся и сбивчивым голосом. — Или гвоздики. И много чего ещё. А про рододендроны искал и так и не нашёл ничего толком. Только какую-то дурацкую сказку, типа, были эльфы, и эти эльфы искали приют в лесу, а помогли им одни, вот, они. Рододендроны тогда были просто вечнозелёными растениями, а им в награду, вроде как, дали возможность ещё и цвести. Но это ерунда какая-то. Зато… Он обводит поляну взглядом, промаргивается, потому что именно в этот момент солнце заволакивают бледные облака и всё становится видно яснее и чище, сам тянет руку и касается другого соцветия. — Зато они красивые, правда? Я поэтому редко сюда прихожу. Но сижу долго обычно. Просто будешь часто ходить, и тогда… — Приестся? — Да. Вдруг надоест? Но… — Н-но? Мага смотрит на Миру, на тоненькие полупрозрачные лепестки, льнущие к его пальцам, и думает: может быть, настоящая красота не приедается вовсе, если вот так сидеть можно по-настоящему бесконечно? Мысль ошпаривает. Не сильно и не страшно, скорее по инерции: звучит, как уже знакомая, но ещё не выученная мелодия. Тревожит, бередит что-то внутри, просто не до комка в горле и панической бледности. Наоборот — до смирения. — Но может, надо чаще. Тут вообще всегда по-разному, смотря какой месяц, погода, и вообще… — нелепо и неловко переводит он тему, уверенный, что никаким откровениям места здесь нет. Мира хмыкает, и в этой ноте Маге чудится странное всезнание — кажется, что все его мысли только что были разобраны, прочитаны и расшифрованы. Шуршат слои одежды, тень Миры падает на Магу, пропадает через секунду. Вдруг становится тепло. Это ощущение яркое, такое же неожиданное, как гром посреди голубого неба, как первое появление Миры у их дома, и в лёгкие набивается запах ветивера, костра, табака и кожи: тяжёлая рука ложится на его плечо, тянет, прижимает, подгребает ближе, прямо к мягкому боку. Запоздало доходит: это объятие. Мага вздрагивает под ним, съеживается, чувствуя себя застанным за воровством хозяйской еды щенком, опускает голову ниже, боясь увидеть лицо Миры, сделать лишний вздох, пошевелиться или хотя бы как-то, хотя бы даже на секунду случайно дать понять, будто бы ему неудобно или надо это прекратить. Шоркает замок на рюкзаке Миры. Он копошится там другой, свободной рукой, что-то выпутывает, вытаскивает. На колени Маге плюхается пухлая затрёпанная книжка, которую он видел уже не раз. Уха касается размеренный голос, и впервые он звучит так до мурашек близко. — Открой на закладке и прочитай. Для меня. Можешь? — Ладно? — не то спрашивает, не то отвечает Мага. Страницы, жёлтые и местами бугрящиеся, пахнут школьной библиотекой — пылью, сыростью и неподъёмными десятилетиями скуки. Приходится сощуриться: с непривычки плохо, по-старому отпечатанные буквы кажутся расплывчатыми и смазанными. — А что это? — П-просто читай. Мага набирает побольше воздуха в лёгкие и чувствует, как горячая ладонь легонько касается его локтя. Всё тело отзывается, кадык дёргается, горло высыхает. Перед глазами опять немножко мутнеет. — Тебя любить, господь, я не могу, не смею. Душа погибшая трепещет пред тобой. Как роза, дышишь ты святою чистотой, Любви дыхание над головой твоею. Ты – праведных сердца. Ты ревностью своею Израиль спас, нас всех. Спаситель ты благой. Как над цветком, едва раскрывшим венчик свой, Ты над невинностью порхаешь, тихо рея. А я – презренный трус с напыщенной душой, И с ранних лет со злом сроднился разум мой, И осязание, и вкус, и слух, и взоры, Надежды все мои и совести укоры Пылают лишь огнем безумства и страстей, — И до сих пор А́дам… — Ада́м, — роняет Мира на ухо. — Ада́м в душе моей. В полном молчании Мага пробегается по строчкам ещё раз, зачем-то трогает буквы кончиками пальцев. Невнятные, не имеющие ни формы, ни словесного выражения мысли и образы мечутся в его голове, отчего-то становится и как-то по-детски, искренне грустно, и по-взрослому тоскливо. — И… зачем? — тихонько зовёт он Миру, по-прежнему не поднимая взгляда. — Как думаешь, про что это? — Мы не на уроке же. И это не Пушкин, чтобы, ну, объяснять… — Мага. Мага вздыхает тревожно, беспокойно, смятённо. Так, как, кажется, раньше никогда не вздыхал. Что-то возится у него под рёбрами живое и нервное. — Я не знаю. Понятно, что про… Одно короткое слово никак не хочет сваливаться с языка. Мага знает его, Мага буквально видит его перед собой, но оно такое нежное, хрупкое и уязвимое наощупь, что произносить его вслух страшно стыдно — вдруг разобьётся, вдруг прозвучит нелепо, испортится на его языке? А ещё то, как Мага понимает это слово, как видит и чувствует его в эту секунду в этих строчках, упрямо не укладывается в имеющиеся слова. Израиль — спасибо, он знает, что это такое и про что надо вспомнить в историческом смысле, потому что много читает — не собирается с цветком, огонь с чистотой и розами, у глаголов и вовсе окончания конечные, оставляющие вопросов больше, чем нужно. — Объясни, — решается он признаться в слабости, отчаянно храбрясь. И наконец доверчиво поднимает на Миру взгляд. А потом оказывается, что больше ему ничего не видно кроме двух тёмных пятен радужек, в которых отражается он сам — маленький и встрепанный. — Был такой человек — Поль Верлен. В девятнадцатом веке жил, во Франции, и, вот, таким словотворчеством занимался. У него судьба была очень н-неоднозначная. Он… — Мира запинается и несвойственным ему жестом трёт шею. На ней остаются розоватые полоски. — К нему тогда, и вообще в Париж, в целом, другой поэт приехал — Артур Рембо. Говорят, что псих тот ещё. Высокомерный, грубый, никто с ним ничего общего иметь не хотел. Зато Верлену его с-стихи очень понравились. И сам он понравился. Очень. Понимаешь? В поджилках ёкает. Мага чувствует, как начинает печь и лицо, и лоб, и шею, всем телом напрягается, но глаза не отводит всё равно — не смеет, поверил же уже, спросил, заговорил, открылся. Куда бежать? — Понимаю, — выдавливает он, и звучит удивительно глухо и смято. Лицо Миры чуть проясняется. — Они долго были… вместе, — точно так же тяжело скатывается с его языка сложное, перегруженное смыслами слово. — Но были не очень счастливые. У Верлена была ещё и жена, а у Артура — куча а-амбиций. В какой-то момент они жутко поссорились, Верлен из-за ревности в него выстрелил. Не убил, но Артур после этой истории вообще уехал в другую страну, а он с-сел. В смысле, в тюрьму. И тогда решил, что все вот эти вот вещи — не для него, что ему надо стать религиозным, как бы… У-уверовать. Тогда этот стих и написал. Про то, что у него никак получается вот… — Любить бога? Но… — Вот именно. «Но». Мне эта штука нравится именно из-за «но». Верлен вышел, ещё долго пытался всем показывать, что всё понял, но потом всё равно как жил, так и продолжил жить. Они с Артуром, вроде, в-виделись потом ещё один только раз, но он всё равно его стихи издавал после его смерти, кусок своей книги ему посвятил. И вообще… Мира заминается, ищет слово, а Мага смелеет и заканчивает за него тихо-тихо: — Любил? — Да. Наверное. Мне так кажется, как м-минимум. Воображение Маги проматывает ему кино. Он отворачивается, когда Мира замолкает, растерянный и какой-то совсем растрёпанный изнутри, смотрит прямо перед собой, но вместо травы видит кадры: всё почему-то тёмное, наверное, потому, что в далёкой-далёкой Франции, о которой он ничего не знает, обязательно должно быть красиво и мрачно — как в старых фильмах, и между грязноватых, но симпатичных старых улиц бегают две мужские фигурки. Они представляются молодыми и глупыми — ну, кому ещё в голову придёт друг в друга стрелять? Представляются смеющимися, что-то невнятно кричащими на выдуманном языке, ругающимися, касающимися друг друга и, наверное, всё-таки целующимися. Тоже как в кино, чтобы тень от двух силуэтов отражалась на стене, и только по их сплетению что-то было понятно — большего воспалённая голова Маги себе позволить не может. Дико и пусто внутри делается: думать о таких вещах неправильно, но ему не делается ни противно, ни мерзко. Хотя должно быть. — Тогда так можно было, что ли? Мира откликается ироничным хмыком. — Нет. Их даже, вроде как, выгнали из какого-то п-приличного общества, когда узнали. И этот Верлен, он, правда, искренне, я думаю, полагал, что т-таким быть как бы… нельзя. — Почему? Брови у Миры взмётываются, и это — наверное, самое удивлённое его выражение из тех, что доводилось заметить. Мага с ним согласен, он тоже не понимает, откуда что берётся: вопрос вырывается раньше, чем удаётся подумать о его необходимости и смысле. Это просто выплёскивается из него: одно огромное, детское, наивное «почему?», и он даже осознаёт, что звучит именно так. Как пятилетка, спрашивающий, почему небо голубое, а трава зелёная. Только: почему таким быть нельзя? Недоумение живёт в нём давно. Почему другие люди часто ходят молиться и почему отец никогда не говорит с ним ни о чём таком, что касалось бы религии, почему люди вообще думают, что могут убивать друг друга просто так, зачем обязательно надо спрашивать у дальних родственников, как у них дела, и рассказывать про свою учёбу, если ни его, ни их на самом деле не интересуют все эти ответы, почему мальчишки обязательно должны влюбляться, обязательно — в девчонок и только в них. Он знает про себя: его растили в тепличных условиях. С ним о таком не говорили, всё разумелось как бы само собой. А потом наступил возраст, когда одноклассники стали представляться сложносочинёнными существами, с которыми сложно выстроить хоть какой-то контакт, и шансы на их понимание стали околонулевыми. Теперь же — вот: в нём обнаруживается одна огромная, понимающая всё мозгами, но не сердцем бездна беспомощности и растерянности перед чем-то слишком простым и запутанным одновременно. — То есть, понятно, конечно, но я имею в виду, — захлёбываясь, тараторит он, спешит исправиться, — просто почему? — Условия. Эпоха такая. — В смысле? — Ну, знаешь, в Древней Греции и не такое м-можно было. Одобрялось даже. Потом нельзя стало. Потом опять можно, и… — И опять нельзя? — Вроде того. Люди сами решают. Просто не все, а какая-то их часть. Мага ворочается под рукой, которая всё ещё лежит у него на плечах, снова оборачивается к Мире. Нечитаемое, немыслимое выражение у него на лице: глаза светлые, ясные-ясные, как будто кто-то лампочку только что включил — так выглядит надежда, но в их уголках морщинки, и улыбка неправильная, перевёрнутая, кривая, тревожная или взволнованная. На вкус — как кислое ожидание неизбежного, как ждать результатов контрольной и не представлять, какой будет важная оценка. Больше всего на свете Маге хочется у него такого спросить: «Зачем ты мне это рассказываешь?». Но ему страшно, что Мира не ответит. Или, наоборот, ответит. Как правильно? Что ему думать? Для чего они оба здесь сейчас, почему всё в животе узлами сворачивается, почему так пульс частит дробно, мелко и неразборчиво? — Почему тебе это нравится? Говоришь так, а сам… Я же видел, что ты… Что у тебя девушка есть. Кажется, он говорит что-то не то. Мира морщится, дёргает углом рта, осторожно, по миллиметру отстраняется, серьёзнеет. Всё равно давит усмешку, которая смотрится нарисованной нейросетью — бездушной, наигранной и плоской, а главное, убирает прочь руку — становится холодно, зябко. — Она не моя девушка. Не удивлю, наверное, если скажу, что н-не всегда, когда кто-то с кем-то… — Знаю. Я знаю, — торопливо перебивает Мага, отказываясь дослушивать и прижимая на мгновение к горящей щеке облегчительно холодные пальцы. — Но ты же с ней даже, ну… целовался. Почему-то это кажется ему ещё важнее чем всё остальное, что он увидел. Как будто это было не так важно, а поцелуи — совсем другое, сознательное, важное, честное. От одной мысли о них, о той девушке, о красных царапинах у Миры на спине сжимаются челюсти. — И целоваться тоже можно по разным причинам. Иногда просто так. От скуки, потому что просто н-надо так физически, чтобы отвлечься. И иногда, потому что правда хочется. А я… — Мира дёргает воротник рубашки, словно ему душно. Но смотрит всё так же прямо, и мимические мышцы у него как застывшие. — Я себе п-просто не смог объяснить когда-то, почему мне надо по такому принципу людей в-выбирать. Можешь себе представить? Он спрашивает, и Мага чувствует кожей — это не праздное любопытство. От него, правда, ждут ответа, а представить такое… Его воображение просто не может объяснить, почему «нет». — Потому что ты так для себя выбираешь, что точно хочешь? — Да. Сам оцениваю, и… — Меришь. — Мерю. Все вещи. Что-то трескается у Маги в голове. Там становится ясно, пусто, чисто и очень тихо: он думает о мыслях, о том, что не может мыслить и о том, что все мысли теряют смысл, что ничто вообще в таком случае не имеет никакой важности и наполненности, если можно всё. В руки ему сваливается вдруг столько свободы, а куда её девать — никто не объясняет, спросить — никак, собственных идей нет, и одно сердце, одно лишь только сердце заполошно колотится в груди, когда Мира склоняется к нему чуть ниже и спрашивает: — Ты же понимаешь, п-почему я тебе об этом говорю? За его лицом не видно ни неба, ни горы, ни земли. Оно, белое, чистое, недостижимо далёкое и невыносимо близкое, заслоняет Маге весь горизонт, становится маяком, ориентиром, единственным важным образом, и Мага непроизвольно сглатывает, завороженно застывая. Понимает ли он? Наверное. Кажется, да, всё прекрасно осознаёт его глупая, бесполезная голова, и на самом деле ничего не понять буквально невозможно — Мира объясняется, только не называя самых важных слов и не говоря самых важных вещей. Но как же ему страшно. Торопливо и вымученно он повторяет про себя одну и ту же бьющуюся пульсом в виски мысль: ну сделай же что-нибудь, Мира, сделай, сделай, ты же видишь, ты же знаешь, ты же меня разгадал раньше, чем я сам — себя, почему, почему ты так смотришь и ничего не делаешь, чего ты ждёшь? — Я не знаю. Не знаю, Мир, я вообще… Ты мечешься. То огрызаешься, то улыбаешься, то с девушкой, как последний дурак, неизвестно зачем — и ещё на моём месте, а потом приходишь и чего-то хочешь, теперь говоришь такие вещи и опять не договариваешь. Ты меня только что обнимал, а теперь даже не касаешься. Я запутался, я боюсь, я так сильно боюсь, видишь? И даже не знаю, чего именно. Нервы у Маги не железные. Он запутывается в словах, запутывается в Мире, запутывается в себе, как взбешённая кошка — в большом мотке пряжи, ему кажется, что это всё — сон, бред, чушь, какой-то обман, что если Мира не делает ничего, значит, ему и не надо, а раз ему не надо, всё-таки, видимо, не надо, то тогда и не о чем говорить. Он думает — или скорее не думает вовсе, просто чувствует, что не может терпеть больше ни секунды то, как еле ощутимо его кожи касается дыхание Миры, и срывается с места. Взмётывается, подскакивает — воздуха, воздуха! Подышать, осмотреться, увидеть что-то кроме этого лица. — С-стой, — летит в спину скомканный окрик. Мира вцепляется в него. Длинные пальцы с силой смыкаются на запястье, обжигают, дёргают. Мага оборачивается, поскальзываясь резиновой подошвой на влажной траве, оборачивается слишком резко и застаёт Миру испуганным, ошарашенно пялящимся на свою руку, будто она чужая, будто она делает те вещи, которые не должна. — Мага, послушай, — звучит предупредительно и медленно, пока хватка разжимается точно так же плавно и аккуратно, — я тебя н-н… не держу. Ты можешь идти, если хочешь. Прости, ладно? Просто… Мага его не слушает. Только смотрит в нервно бегающие по его лицу глаза, на надломленные брови, на бледные щёки, на сдающимся жестом выставленную ладонь, и думает: ты хотел меня остановить. Всё-таки хотел остановить, а до этого — узнать, понять, в чём-то разобраться, что-то проверить. Вот и стихи, вот и разговоры, вот зачем надо было с ним терпеливо и упорно возиться — так ведь, ну, правда же, так? Это же не ошибка? В ушах начинает звенеть, всё перед глазами смазывается, в грудной клетке ломит от тягучей боли — так сильно сердечная мышца, на самом деле предназначенная только для перекачки крови, пытается отказаться от своей привычной работы и выдраться прочь. Мага её понимает, как не понимал никогда — ему тоже очень хочется сломать клетку, пусть и не ту, что из рёбер. — Мир, — хрипло зовёт он и делает шаг навстречу. Всё точно так же: мягкая «м», раскатистая «р», кисло и нежно, красиво самым немыслимым образом. — Мага? — снова упрашивающе, нервозно, заранее успокаивая откликается Мира. Так просят люди, которые уже успели сообщить плохие новости, но ещё не поняли, какая на них будет реакция. Мага сам таким голосом сообщал отцу о редких тройках, но сейчас-то всё по-другому, совсем иначе. — Что ты… Мира не договаривает. Мага склоняется к нему так, как ныряют с обрыва, как прыгают с тарзанки, как сознаются в самых страшных грехах, и влетает в его приоткрытый рот своим — с размаху, без права передумать, вцепляясь в широкие плечи и дёргая их на себя, расщепляя в воздухе все несказанные слова. Небо не раскалывается на части у него над головой, дождь не начинается, молния не бьёт в макушку. Не происходит ничего совсем, только сильное тело под руками расправляется, слух трогает жадный вдох. А губы у Миры оказываются сухими, твёрдыми, шершавыми и до ужаса настоящими. Но неприступными. Тесно сомкнутыми. Мага тычется в них потерянным слепым щенком, не зная, что и как правильно делать, не думая даже об этом — просто пытаясь прижаться крепче, и пугается того, как неожиданно из горла вырывается сдавленный просительный скулёж. В ответ на него горячие ладони опускаются ему на щёки. Мира берёт его лицо как в чашу, обхватывает, обнимает пальцами, гладит и отстраняется совсем чуть-чуть, но взять и заглянуть ему в глаза — смелости нет, непроглядная чернота за зажмуренными веками надёжнее и лживее, мало ли, что там? Вдруг насмешка, вдруг разочарование, вдруг что-то, чего он просто не будет в состоянии вынести и пережить, как полагается? Лучше так, как сейчас, — голова кружится от осторожности касаний, а кроме них ничего не существует. — П-посмотри на меня. — Мага мотает головой. — Пожалуйста? Конечно, он прекращает сопротивление. Щурится, фокусируется, сталкивается с прямым взглядом и видит в нём удивительное — серьёзную и взрослую взволнованность, настороженность, мешающуюся с каким-то восхищением. — Что? Мне… нельзя? — Можно. Только зачем? Скажи. У Маги нет заранее заготовленного правильного ответа. Он пришёл на этот жизненный урок, проспав и забыв сделать домашку, хотя никогда так не поступает, и от того, как отчаянно не хватает слов, с языка сваливается простая правда: — Я хочу. — Тогда ладно. — И хочу не просто потому, что скучно, — продолжает он, не сдерживается, передразнивает уже оброненные слова. Мира повторяет, убеждая: — Ладно, Мага. Это хорошо. — И теперь твоя очередь. Лицо Миры освещает улыбка светлая и яркая. Он ею слепит, стекает ладонью со щеки на затылок, касается жёсткими подушечками пальцев кожи под волосами, и Мага летит, летит, куда-то бесконечно летит — за горизонт, в беззвёздную пропасть, и ещё дальше — ему всегда казалось, что весь чёрный космос тоже можно перелететь, а за ним окажется что-то точно такое невозможно сияющее. Длинная рука обхватывает его поперёк спины, тянет ближе. Маге не хватает времени на то, чтобы даже всхлипнуть — тело заваливается, послушное Мире, падает к нему на колени боком. Со всех сторон обступает чистое тепло, мягкие пальцы трогают щёку, уголок рта. — Не надо стараться. Расслабься, слышишь? Я научу. Успеть смутиться на удаётся тоже. Мира целует его снова, сам, и целует так, что становится очевидно — всё взаправду, по-настоящему, он тоже этого хочет. Дыхание перехватывает, но и без него можно обойтись: теплый воздух у Миры из лёгких его заменяет, когда размыкаются губы навстречу друг другу. Мокрые звуки, жадные жесты; Мира прихватывает его под шеей, выгибает к себе навстречу, скользит кожей по коже, уговаривая смягчиться и впустить, а потом язык касается языка — и это так остро, так близко, так лично, что Мага вздыхает мокро и звонко, заполошно, изумлённо, растерянно, голодно. У Миры получается даже усмехнуться прямо в поцелуй. — А я знал, что п-прав. Просто убедиться хотел. Понять. Думал, ты меня, вот, тоже от ревности застрелишь. — Я не ревновал. Я вообще… Протест не выходит весомым: Мира теснит его снова, сжимая в руках до хруста рёбер, слизывает всё возмущение с губ, скользит глубже, не позволяет хотя бы попытаться ответить — берёт, забирает, и всё перестаёт быть важным. Мага обмякает и льнёт ближе, доверяя всего себя. Кажется, даже цветы пристыженно склоняют головы, чтобы им не мешать.