Быть с друг другом

Ямагучи смотрит. Смотрит, наблюдает, не отводит взгляда. Долго и уже по привычке. Цукишима красивый. Нет, не так. Цукишима — потрясающий, замечательный, обворожительный. Самый лучший. Ямагучи мог бы долго перечислять все прочие синонимы, задыхаться в восхищении и пищать практически девчачьим визгом, но на это ушла бы вечность, а то и больше. Цукишима заткнул бы его уже на втором синониме и третьем влюблённом вздохе. Ямагучи впервые бы не заткнулся. Он не в силах молчать о Цукишиме, не в силах не смотреть на него восхищёнными глазами. Это всё — естественно, привычно, правильно. Это всё в его природе, и Ямагучи этого ни капли не смущается. В детстве подобное было легче: Цукишима не цыкал, не закатывал глаза(боже, эти глаза, — думает Ямагучи каждый раз), не просил заткнуться. Он смущался, розовел щеками, и у него ещё не было иммунитета к похвале из уст лучшего друга, которой тогда и так было много. Со временем похвалы стало больше, увеличилось количество синонимов к слову "потрясающий", но восторженный блик в глазах Ямагучи никуда не пропал. И даже сейчас его взгляд верно следует за Цукишимой. Кей на поле, Тадаши — на скамье. Матч уже в самом разгаре. Цукишима — уже не тот, что был раньше. Волейбол для него — уже не просто клуб. Ямагучи видит его старания и подавляет в себе огромное желание рвануть к нему и запархать вокруг преданной вороной или повиснуть на нём со слезами гордости на глазах. Тадаши действительно был горд. Но от этой гордости в мозгу иногда проскакивали мысли, что он до Кея откровенно недотягивает. Кей лучше по всем фронтам, Тадаши — отстаёт и проигрывает самому себе каждый раз. Хотя он знает, что услышь Цукишима его мысли, то глянул бы на него укоризненным взглядом, цыкнул и сказал бы что-то вроде: "— Не неси чепухи, Ямагучи." Очень в стиле Цукишимы. Нарочито безэмоционально, холодно, но всё становится сразу ясно. Цукишима в него верит при любом раскладе. Этой мысли Тадаши тихо хихикает и чуть розовеет. Ямагучи слушает. Вслушивается, вникает в каждое слово, в тишину между ними, в цыканье. С чужого полувздоха мгновенно понимает чужое настроение и анализирует. Анализирует, анализирует, анализирует. И так по кругу до бесконечности. У этого нет конца и края, но Ямагучи нравится. Нравится слышать чужие едкие шутки и по-крысиному хихикать с них, нравится улавливать каждую нотку в тоне Цукишимы и нравится даже внимать молчанию с ним наедине, разделив с ним музыку в наушниках-капельках. После матча Кей и Тадаши вместе идут к перекрёстку, где должны разойтись. Оба уставшие, еле шевелящие ногами. Ямагучи то и дело зевает и покачивается из стороны в сторону, периодически прижимаясь плечом к чужому боку. Цукишима цыкает, но не возражает, а только лишь приподнимает друга одной рукой, не давая ему окончательно свалиться с ног и заснуть сладким сном в ближайшем овраге. — Осторожнее, Ямагучи, — звучит строгий голос прямо над ухом. Цукишима зачем-то наклоняется к нему и переходит на шёпот, — на руках я тебя до дома тащить не буду, — и тихо фыркает. Тадаши краснеет щеками, ушами и, кажется, даже шеей. Сердце внутри устраивает яростный бунт против власти, рационализма, и требует действий, действий, действий. Будь Тадаши смелее, он бы взял Цукишиму за руку, обнял бы, поцеловал бы. Сделал бы хоть что-нибудь. Но Тадаши трус. Зато достаточно умён, чтобы не рисковать и не жертвовать тем, что ему так дорого. Вместо активных действий он снова слушает. Цукишиму, хотя тот молчит. Но Ямагучи ловит слухом, как Кей тихо-тихо мычит какой-то почти что знакомый мотив, и вслушивается в размеренное дыхание. Тадаши подвисает в собственном блаженстве и спотыкается об лежащий на дороге камень. Кей цыкает в очередной раз, прижимает друга к себе ближе, теснее. — У меня ощущение, что своими ногами ты до дома не дойдёшь. Пойдём ко мне. И это звучит совсем не так, как должен звучать вопрос. Это утверждение, с которым лучше не спорить. Ямагучи, честно, и не собирался. Ямагучи говорит. Говорит много и долго, часто второпях, глотая окончания и звуки. Ямагучи нервный и стеснительный, но тихий и неразговорчивый он только со стороны, особенно для чужих. Со своими(читать как: "с Цукки") он может не затыкаться часами. Ямагучи не всегда слушают, в его слова не всегда вникают, но Ямагучи говорит, говорит, говорит. Говорит иногда чушь и ересь. Цукишима на это всегда демонстративно цыкает, закатывает глаза, но всё-таки еле сдерживает смешок. Чаще, конечно, Тадаши говорит более умные и разумные вещи, и Кей тогда с радостью(разумеется, скрытой под серьёзным лицом) поддерживает диалог. Кей говорит о звёздах, вселенных и галактиках. О млечном пути и обо всём космическом пространстве. В свете ночника в форме луны Цукишима кажется таким невообразимо божественным, что Тадаши всерьёз задумывается, точно ли тогда в младшей школе он подружился с простым человеческим мальчиком, а не с лунным божеством, и вдруг ловит от Цукишимы удивлённый взгляд. Чужие щёки покрываются бледно-розовым румянцем, и в голове мгновенно мелькает осознание. Он сказал это вслух. Он так долго и тщательно скрывал свою влюблённость, чтобы вот так позорно проколоться. Будто бы Тадаши не шестнадцать, а шесть: он ещё честный, наивный и не знает, когда нужно смолчать. — Ямагучи, ты... — Кей впервые звучит неуверенно, а в его глазах так и мечется продолжение фразы. ... <i>Влюблён в меня?<i/> Да, да и ещё раз да. В один момент у Тадаши вдруг срывает всевозможные тормоза и молчать становится невыносимо. Если топить, так до конца. — Да! — восклицает он, к собственному удивлению, невероятно громко, будто бы стараясь перекричать собственные мысли. — Ты мне очень, очень нравишься, Цукки. Просто неописуемо сильно! Ты же такой... Такой... Такой потрясающий! Мне кажется, я влюблён в тебя столько, сколько себя знаю. Будто бы я был влюблён в тебя ещё до нашей встречи. Будто бы я был создан для того, чтобы любить тебя. Ты... Восхитительный, Цукки... И этих слов слишком мало для того, чтобы описать всё то, что я чувствую к тебе, — Ямагучи вдруг запинается и устремляет взгляд в глаза напротив. Там плескаются звёзды в космическом море и дожди из метеоритных осколков мчатся в свои дома. Там сливаются воедино созвездия Весов и Скорпиона. Только сейчас Ямагучи замечает, насколько покраснело лицо Цукишимы. — Заткнись... Тадаши... — Цукишима говорит тихо, неуверенно, смущённо, и о боги, как же Ямагучи неописуемо горд собой, что до такого состояния его довёл именно он. Ямагучи, наконец, касается. Заваливается на Кея, заливаясь весёлым смехом, и льнёт к нему практически по-собачьи. Сердце уже не бунтует — а радостно колотится в грудной клетке, играя победный марш. Тадаши обвивает другого парня руками и ногами и тычется в его шею носом. Цукишима фыркает у него над ухом, бормочет что-то смущённо и оставляет среди копны зелёных непослушных волос невесомый поцелуй в макушку. И Ямагучи счастлив. Счастлив до самых кончиков пальцев. Теперь он есть у Цукишимы, а Цукишима есть у него.