Путь святой бессмертной девы

      — Ну здравствуй, старый друг. Тебе пришлось подождать, верно? — Шэнь Цинцю… нет, здесь и сейчас скорее Шэнь Цзю — достал из мешочка цянькунь старый чайный набор, после чего принялся неспешно заваривать чай на двоих.       Напротив столика на деревянном подносе лежала горстка белесого праха и расколотый череп — все, что осталось от главы школы Цанцюн.       — Впрочем, я тоже долго тебя ждал. У тебя были важные дела, я понимаю. Ну так и я не в борделе развлекался все эти годы, знаешь ли.       Цепочки печатей оплетали старый заброшенный дом — один из немногих еще сохранившихся в очередной вымершей деревне, на которую он наткнулся в одном из прошлых путешествий. Дорога к ней уже заросла, да и сама деревня потихоньку покрывалась лесом — еще пара лет, и из-за молодых крон не различить будет крыши домов.       Прекрасно.       Он давно раздумывал о том, что следует сделать для того, чтобы окончательно распрощаться с прошлым. Пусть его золотое ядро окрепло и усилилось, искалеченные меридианы исцелились, а неверно заложенная основа ядра выправилась — как будто встал на место вывихнутый сустав… но это было еще не все. Что-то мешало — как маленький камешек в сапоге, как попавшая в горло пылинка — неуемный, настойчивый зуд. Неисполненный долг? Вопрос, на который он никогда не получал ответа?       Он удивлялся собственному спокойствию, заваривая чай — самый простой, не тот, что пил раньше, на своей вершине, невероятно дорогой, обладающий богатым изысканным вкусом и способностью очищать ци. Именно за это владыка Пика Знаний в свое время ценил сорт «Перо Золотого Феникса» — и именно так однажды сумел отличить лишенную ценного свойства подделку, которую ему «ради шутки» подсунула дорогая сестрица Ци Цинци, утверждавшая, что «развращенный богатством молодой господин» не сумеет отличить не то, что Перо Феникса от Чешуи Дракона, но даже Небесный Нефрит от дешевой «соломы».       Он усмехнулся, вспоминая. Забавно было даже не то, что он сумел тогда выставить дорогую сестрицу жадной дурой перед знатными гостями, а то, что она на это обиделась. Бывший братец Юэ Ци опять смотрел печальным коровьим взором, вздыхал и спрашивал, почему Сяо Цзю не может жить в мире со своими собратьями… но да, конечно, прекрасная хозяйка Пика Бессмертных Красоток имела полное право выставлять его невежественным дураком — отвечать он не имел права. Ведь она же женщина! — напоминал глава, пытаясь воззвать к давно издохшему в душе Цинцю сочувствию к ближним. Она же просто пошутила!       Ну, так и он в ответ пошутил.       В тот раз он, вскипев под конец разговора, рявкнул, что дорогая сестрица от этого не умрет и даже не будет побита, после чего указал главе школы на дверь… спустя два часа выбитую ублюдком с Байджаня, до которого под конец дня дошло, что кажется, подлец Шэнь снова сделал что-то подлое. Ох, Бездна… впору поблагодарить полудемона за то, что избавил его от этой ерунды…       — Юэ Ци! — позвал он, наполняя чашку. — Юэ Цинъюань. Меч Суаньсу. Чжанмэнь-шисюн. Глава Цанцюн. Владыка Пика Цюндин…       Ци дрогнула и сгустилась над покрытым печатями подносом. Вывернулась, безо всякого труда выдергивая не ушедшую на перерождение душу и запирая в ловушке ритуала.       — Сяяяяо Цзю… — прошелестел заунывный голос.       Шэнь Цинцю мысленно вздохнул, но внешне остался невозмутим. Благо опыта было вдосталь, а бывший братец и при жизни казался слегка… зацикленным. Видя такое мутное и непонятное отношение к себе, Цинцю порой удивлялся, как у главы школы во время разговоров с ним ни разу не случилось искажения ци.       Сам он ещё на стадии подготовки к ритуалу запретил себе надеяться, что смерть как-то поправит это странное отношение. Усугубит — несомненно. Но люди и при жизни-то умнеют крайне редко, а уж в смерти…       — Этот Шэнь приветствует старшего брата, — ровным голосом произнес он, изучающе разглядывая тень человека, некогда управлявшего всей его жизнью.       Да. Глупо было это отрицать, но он всегда, всю жизнь, сколько себя помнил, с покорностью прирученной собаки следовал за Юэ Ци. Несмотря на то, что судьба предоставляла ему множество шансов… о, боги! Он мог бы сбежать если не месяц спустя после того, как попал в поместье Цю — когда зажили сломанные ноги, то уж полгода спустя, когда изучил все поместье — точно. Он мог бы сговориться с другими рабами — трое таких бежали через год после того, как он туда попал. Он мог сбежать немного позднее, когда его начали отпускать на рынок с «невестой» — честное слово, сбежать из-под «тайного» присмотра было бы не сложнее, а он хоть и был тогда по-своему привязан к Цю Хайтан, но не настолько, чтобы терпеть все то, что на него вываливал хозяин.       Черт возьми, да он мог бы просто пойти за У Яньцзы, едва только тот позвал его с собой! Не дожидаясь, пока Цю Цзяньло доведет его до безумия!       Но нет… он этого не сделал.       Он ждал Юэ Ци. Ждал, как верный пес.       И как пес же, пошел за ним, едва увидев. Забавно — при том, что все вокруг разом решили, что Шэнь Цинцю подлый человек. А он, ругаясь и проклиная, продолжал следовать за тем, кто не пошевелил и пальцем, чтобы хоть что-то сделать для «Сяо Цзю», которого «так хотел защитить», что за все эти годы не смог придумать даже приличного вранья о том, почему этого не делал.       Не вернулся за ним в дом Цю? Ладно, черт возьми, Шэнь Цзю мог это понять, он был главным учеником и знал, сколько на них наваливается работы. Знал он и то, что младших учеников с вершин просто так не отпускают — как раз из-за таких, как его бывший учитель, демонический культиватор. Знал и то, что никто бы не стал по просьбе младшего ученика организовывать спасательный поход ради какого-то раба, пусть даже сто раз талантливого. Зачем школе было ссориться с богатой и знатной семьей?       Если бы Юэ Ци сказал: «извини, я пытался, но не смог найти способ спасти тебя и не оказаться выгнанным из школы за самовольство» — Шэнь Цзю стукнул бы его по голове и обнял, прекрасно понимая такую позицию. В конце концов, это богатые молодые господа могли вытворять что угодно — золото их семей щедро лилось в казну Цанцюн, и владыки пиков закрывали глаза на их выходки до тех пор, пока те не становились уж вовсе вопиющими. Но и тогда эти господа не рисковали остаться на улице без гроша в кармане и с весьма скудными ученическими знаниями — они всегда могли вернуться в свои дома и продолжить праздную жизнь в свое удовольствие.       Шэнь Цзю никогда не ждал и не просил таких жертв от своего брата — такой же уличной крысы, как и он сам.       Но не ждал он и того, что его верность, его ожидание, его годы в аду будут просто низведены до уровня мелочной обиды избалованного капризного ребенка. «Извини, Сяо Цзю, что не пришел играть с тобой вчера, возьми вот эту игрушку, видишь, какая она дорогая и блестящая? Ну что ты обижаешься, вот тебе еще одна игрушка… не нравится? ох, как с тобой сложно и тяжело…»       И, наверное, стоило тогда поступить так, как поступали на улицах — дать по роже и уйти искать себе более надежных друзей, благо он уже не был ничего не умеющим и практически беззащитным ребенком. Или хотя бы потребовать ответов и объяснений так, чтобы это услышали какие-нибудь случайные служки или младшие ученики — жадные до сплетен, они бы мигом разнесли по школе новость о том, что добрый и праведный Юэ Цинъюань бросил своего брата в рабстве. И до остальных его дорогих шиди и шимэй, глядишь бы, что-нибудь дошло…       Последнее вряд ли, конечно. Людям всегда удобнее жить в иллюзиях, и узнав правду, они скорее решат, что это ложь, чем признают свою ошибку… к тому же, кому удобнее верить — жесткому и едкому на язык выскочке, который пришел в школу слишком поздно «из-за лени и избалованности» и сразу попал в любимчики к главе — наверняка от того, что его семья заплатила кучу золота? Или такому милому, доброму и вежливому главному ученику Цюндина, который и пришел в школу в положенном возрасте (хотя семья не хотела отпускать наследника, ха…), и со всеми приветлив, и так талантлив и старателен, и так заботится о своем неблагодарном шиди…       Шэнь Цинцю неплохо знал людей. И понимал, что его собратья с куда большим удовольствием примут за чистую монету показное беспокойство и благодушие. Ах, глава школы такой благородный и праведный! Ох, Шэнь Цинцю такой подлый и развратный!..       Тогда он ещё надеялся, что если он будет просто выполнять свою работу, то со временем к нему привыкнут.       Зря.       — Сяо Цзю… — снова простонал призрак и посмотрел на него взглядом ни за что побитой хозяином собаки. — Ты жив…       — Жив, — согласился Шэнь Цинцю вертя в пальцах чашку дешевого чая. Пить эту муйню он не собирался — уж лучше простая вода. Да и нельзя было — чай предназначался для ритуала.       Он чувствовал себя очень странно.       Когда он только начинал это все — когда, скрываясь от людей и демонов, разыскивал в изменившемся мире то ущелье, где погиб Юэ Ци, когда добывал из камней и песка его прах, когда составлял печати для ритуала, решив не отправлять неприкаянную душу на перерождение сразу, а сначала поговорить…       И вот теперь он не знал, что сказать. Добиться от покойника ответа на старый вопрос, который он задавал из года в год? Он мог бы, но… теперь, когда у него появился шанс на самом деле узнать правду, он обнаружил, что ему… все равно?       То, что прежде жгло, как огнецветка за пазухой, что вызывало бешенство, что терзало постоянными, не смертельными, но мучительными искажениями ци… вдруг стало не важно. Нет, он хотел наконец услышать ответ, но просто понял вдруг, что, если бы дух Юэ Цинъюаня не явился, или если бы он просто упокоил его, ничего не спрашивая… он просто вернулся бы в свою лесную хижину, к мелким повседневным хлопотам и к дочери, все меньше напоминающей о демоненке.       И не думал бы о том, кто был смыслом его существования, больше, чем о случайном незнакомом бродяге, чей дух он упокоил на заброшенной дороге к пустой деревне…       Но было жаль потраченных усилий. Шэнь Цинцю собрался с мыслями и произнес:       — Юэ Ци. Ты хочешь мне что-нибудь сказать?