Эмма-из-Ниоткуда

      Дело оставалось за малым: каким-то образом растолковать Лансло, что у него появилась новая, крайне полезная способность. Чтобы тот не растерялся в неподходящий момент — и не обозлился.              — Говорить! — Эмма настолько яростно ткнула указательным пальцем ему в лицо, что чуть в рот не угодила.              Следом Лансло пришлось отгораживаться от неё, будто щитом, собранной сумкой — Эмма с нажимом повторила, целясь на этот раз ему в горло, в паутинку недавней раны:              — Говорить. Ты. Го-во-рить!       — Я? Что говорить? — опешил он, поднимаясь на ноги и с забавной настороженностью следя за траекторией движения её пальца.              — Говорить… — Эмма перестала в него тыкать и вместо этого демонстративно издала несколько звуков разной степени долготы и выразительности: — У-у-о-о-и-и! Хс-с! Ар-р-р!       Ворчливые падальщики над скалой притихли, заинтересованно вытягивая клювы — возможно, она, сама того не подозревая, воспроизвела их затейливый брачный клёкот. С таким же интересом (и без малейшей искорки понимания) смотрел на неё Лансло.              мне объяснить ему? я мог бы даже попросить на это твоего разрешения              Хоар произнёс это невыразительно, как всегда, но Эмма отчего-то была уверена: прямо сейчас тот веселился.              — Не надо ему ничего объяснять, сам поймёт! — забывшись, она рявкнула вслух, на своём языке, и на нём же прибавила, поглядывая на Лансло умоляюще, как если бы это способствовало большему пониманию: — Ну же, говори, пожалуйста!.. Эй, дух, слышишь меня? Помоги ему, ты же обещал!              Взгляд собеседника неожиданно застыл, как будто вместо глаз ему вставили пару желтовато-зелёных стеклянных пуговиц.              — Да если бы я знал, чего ты от меня хочешь, Эму, давно бы уже это сделал! — откликнулся Лансло, и они оба тут же охнули и замолкли. Эмма — потому, что тот произнёс эти слова на каркающем местном наречии. Лансло — поражённый тем, как вообще это у него вышло: губы задвигались сами собой, словно ему не принадлежали, перекладывая его мысли на чужие звуки.              — Ого! — после короткой напряжённой паузы выдал он, недоверчиво ощупывая собственный рот. — Я на миг почувствовал себя до того странно. Мне внутри стало… как бы так выразиться… холодно! — последнее слово он произнёс с удивлением человека, не мёрзшего ни дня в своей в жизни. — Выходит, ты и впрямь настоящая ведьма, Эму! Это же ты меня заколдовала, да?              Эмма кивнула, потом, спохватившись, помотала головой, потом покрутила неопределённо ладонью в воздухе: ну, что-то вроде этого… Она вдруг испугалась содеянного и почувствовала себя виноватой. Идея до сих пор казалась отличной, но вместе с тем весьма далёкой от этичности… С другой стороны, что ещё ей оставалось делать? В текущей ситуации это была вынужденная мера. К тому же ему не помешало бы испытать на своей легкомысленной шкуре, каково это — ощущать себя беспомощным, когда кто-то другой управляет твоим телом.              Но, вопреки её опасениям, Лансло не рассердился. Более того — он пришёл в восторг.              — Здорово придумано! Как ты это провернула? Я помню — в клетке ты сделала что-то похожее, только с собой. Ты сама так можешь, просто не хочешь?              она боится. маленькая трусливая мышка              «Тихо ты! Тебя-то ничего «говорить» не просили», — общаться на два фронта, мысленно и вслух, с непривычки было тяжело. — Да, — напрягла в очередной раз память Эмма, но скудный словарный запас не позволял как следует разгуляться. — Нет… Наверное!              Лансло скрестил на груди руки, обдумывая происходящее, но затем вновь расплылся в улыбке. Та сверкала ярче, чем прореха в позаимствованной куртке Нэйва — на спине, когда приходилось наклоняться.              — Значит, если захочу — могу сказать всё что угодно? Безо всяких амулетов? — продолжал допытываться он. Эмма подтвердила, и он немедленно попробовал: — Ангус Дигни — сучий потрох, старый, вялый гномий хрен!              Лансло выговорил это с хрипловатым распевом, приглушённо, в сложенные лодочкой ладони, чтобы ненароком не привлечь лишнего внимания — не только хищных птичек, — и обрадованно вскинул на Эмму глаза, подтверждая: работает! В ответ та скорчила ему недовольную рожицу. Объект обзывательств (вероятно, заслуженных) был ей неизвестен, но при ней можно было бы выразиться и поприличнее.              — А-а… ты этот язык тоже понимаешь, да? — моментально осознал свою оплошность собеседник и исправился: — Ладно-ладно. Старый жадный гномий хрыч.              Он поразительно быстро овладел свежеприобретённой способностью — или дух поразительно быстро под него подстроился.              — Это навсегда? — с надеждой уточнил Лансло.              — Нет.              — Жаль, — вздохнул он, помогая ей накинуть на плечо вещевой мешок с притороченной скаткой. Вот дурачок, нашёл о чём жалеть!..              Устремляясь вслед за Лансло в черноту туннеля, Эмма размышляла о том, что теперь тот будет не просто болтать, не затыкаясь, но и на двух языках сразу.              — Великолепно, — буркнула она ему в спину, безо всякого намерения хвалить, но Лансло, расслышав это словечко, довольно расправил плечи.       

      ***

             Шахты расползались вверх и вниз провалами тёмных, неровно пробитых и проточенных в камне нор. Низкий свод то тут, то там поддерживали массивные бревенчатые сваи с поперечными балками. Эмме какое-то время мерещилось, что те вот-вот надломятся тонкими тростинками под давящей массой горы, но потом она пообвыклась. Кругом постоянно что-то поскрипывало, постукивало, капало, шуршало, грохотало в отдалении и потрескивало. Было грязно и душно.              Но не темно — ничего вроде ламп, свечей или факелов им не понадобилось.              Лансло шёл впереди со вскинутым вверх указательным пальцем, точно проповедник неведомой религии, и на самом кончике этого импровизированного фитиля покачивался яркий оранжевый огонёк. Когда тот зажёгся, Эмма поначалу решила, что это чем-то схоже с духами на кладбище. Однако сам Лансло прекрасно этот огонь видел, а вот прогуливающуюся с ними бок о бок тень Хоара, наполняющую туннель потусторонним зеленоватым свечением, — нет.              На первый взгляд, пламя было холодным и ничуть не обжигало палец. Но, когда Лансло на первом же перекрёстке обернулся, изучая кажущиеся братьями-близнецами проходы, и огонёк прошёлся в опасной близости от Эмминой щеки, девушка ощутила, как её кожу лизнуло жаром. Не призрачным, а самым что ни на есть настоящим.              Опять какой-то непонятный фокус, трюк… Эмма уставилась на пылающий палец как завороженная. Они с Лансло поменялись ролями, настал её черёд удивляться — хорошо хоть палец он поджёг свой, а не её собственный.              — Свет? — спросила она на всякий случай — вдруг Лансло созрел бы до разъяснений.              — Свет! — весело подтвердил он и уточнил важным, учительским, тоном, каким сообщал ей каждое новое слово: — О-гонь!              — Огонь, — со вздохом повторила Эмма. Он либо притворялся, что не понимал, либо специально увиливал от обсуждения своей жгучей способности. Про себя Эмма обозвала её «гори-палец». Возможно, Лансло умел воспламенять и другие части тела — к примеру, нос. Но в угли прогоревшего костра, листы бумаги и спёртый шахтовый воздух он предпочитал тыкать исключительно пальцем.              Они продолжили блуждать по узким туннелям — сначала ступали осторожно, приглядываясь и прислушиваясь, затем более смело. На пути им пока никто не повстречался, хотя искажённое эхо доносило откуда-то неверные и слабые отзвуки людской деятельности. Пару раз по серовато-чёрному полу порскнули наперерез мелкие попискивающие тени — вроде бы крысы.              Либо все верхние уровни выбрали подчистую и горнякам здесь делать было нечего, либо сами шахты оказались гораздо протяжённее и запутаннее, чем беспечно посчитал Лансло.              А ещё обнаружилось, что в отличие от открытого пространства у него ужасно получалось ориентироваться под землёй. Даже Эмма на третий раз запомнила развилку со старой, наполовину разбитой бочкой — где он безо всяких колебаний поворачивал налево, словно там ему было мёдом намазано. Сам он в этом гордо не признавался или хуже того — попросту не замечал. Но особой опасности от кружения на одном месте не было, и Эмма пока молчала и выжидала.              — Не бойся, Эму, не потеряемся! Моя удача совсем скоро выведет нас куда нужно! Доверься ей и не отставай! — в очередной раз приободрил её спутник, похлопывая левой рукой по вещевому мешку. Прошёл мимо бочки, знакомо прозвенел каблуком сапога по лопнувшему ржавому обручу… и снова повернул налево!              Эмме хотелось хвататься за голову от такого самоубийственного оптимизма, но одновременно у неё начала закрадываться надежда, что они поплутают ещё немного, и Лансло ничего другого не останется, как вернуться на кладбище. А оттуда — в лагерь. Вот это была бы удача!.. У Эммы зрело подозрение, что затеял он этот поход не потому, что действительно верил в его удачное завершение, а просто-напросто принадлежал к тому типу людей, которым нипочём не усидеть на месте.              Лилия выглядела такой знающей и уверенной… Наверняка она подобную неусидчивость просчитала заранее. Как и итог бесполезных блужданий. Эмма на миг во всех красках (преимущественно серых) нарисовала себе обратную прогулку по пустошам… И тут же вздохнула — в чём-чём, а в уверенности Лансло мог смело потягаться со своей напарницей. Возвращаться он явно не торопился.              Между тем дух мальчика, воспользовавшись примером Хоара, высунулся наружу, повисел недолго лиловым облачком над плечом Лансло, глазея на яркий «гори-палец». Затем спустился и двинулся позади него, держась поблизости от Эммы. Уходить далеко не хотел, словно опасаясь потерять свою тусклую ниточку, и вместе с тем старался не приближаться к Хоару. Похоже, Хоар настораживал не только её одну.              Чуть подотстав, Эмма шёпотом попыталась выведать у мальчика направлений — быть может, иного проводника им и не понадобится. Но тот наотрез отказался их вести, уверяя, что не знает дороги. Как выяснилось, на нижний уровень спускаться ему доводилось редко, всего пару раз, и держался он всегда у подъёмника.              — Вглубь ходили лишь самые опытные, ведающие жилы цвета больного неба. Но сам спуск недалеко. Мне подтолкнуть его в нужном направлении? — Дух протянул светящееся подобие руки в сторону Лансло, но тут же налился виноватым пурпуром: — Или я сую нос не в своё дело, и вы ходите кругами специально?              — Нет, не надо пока подталкивать… Откуда тогда тебе известно, что внизу тепло? И про огненную реку? — Эмма старалась шевелись губами как можно тише, но Лансло всё равно с любопытством покосился через плечо. Правда, ни стал ни о чём расспрашивать: мало ли, вдруг она из любителей разговаривать сама с собой.              Эта черта его характера Эмме, пожалуй, даже нравилась: что бы ни происходило, он просто принимал всё как должное — если не затрагивало его самого.              — Старшие рассказывали, что под горой живёт дракон, сторожит свои сокровища, — в бесплотном голосе призрака сквозила детская наивность. — Ест кобольдов на обед и пьёт огонь из расплавленной реки, чтобы выдувать из пасти большое пламя. И, если прислушаться, иногда из глубины слышен его рёв — особенно по ночам.              Он просочился обратно в тело Лансло, а Эмма застыла на несколько мгновений посреди туннеля: «Это как понимать? Какой-такой дракон?!» Потом, очнувшись, поспешила нагнать удаляющийся огонёк.              Глупости. Мальчик всего лишь пересказывал старые сказки. Не бывает никаких драконов. И чудищ тоже — они вчера целый день бродили по пустошам и что-то ни одного в сухой траве не заметили, хотя Братья при ней только и болтали об опасностях. Впрочем, что с них взять — те посчитали опасной её, Эмму!              Но лёгкое, скребущее напряжение никуда не делось. И даже усилилось — после того как Лансло в кои-то веки у бочки свернул не налево, как в предыдущие четыре раза, а направо. И, вместо того чтобы сделать очередной десятиминутный круг по заброшенным штольням, они вывалились из туннеля на высокий деревянный помост, где блуждали отблески неяркого рваного света и раздавались низкие голоса. Прямо под ними, в просторной подземной пещере, оказалась площадка, полная народа: человек двадцать, не меньше, кучковались у гудящего костра.              Ноги Эммы совершили рефлекторный разворот, чтобы отправиться назад, к старой доброй бочке-развалюхе, — и ещё пару раз свернуть налево. Но Лансло, прижав к губам моментально потухший палец, дёрнул её за руку, вынуждая спрятаться за выставленными на помосте ящиками и наблюдать.              Сквозь крупные щели в дощатом настиле виднелись покосившиеся, тесно прилипшие друг к другу постройки — то ли сараи, то ли жилые бараки — и наполненные грузом вагонетки. Рядом с костром разместилась небольшая кухонька; собравшиеся время от времени подходили и зачёрпывали мисками из пузатых закопчённых котлов.              Все до единого — шахтёры, мужчины. Стариков и детей, за исключением парочки тощих подростков, среди них не было. Надзирателей в доспехах и при оружии — тоже. Языки пламени выхватывали чёрные, покрытые угольной пылью лица, блестящие глаза, худые, жилистые фигуры. Впрочем, руки, сжимавшие лопаты, кирки и плошки с супом, были довольно крепкими, мускулистыми, натренированными ежедневной изнурительной работой.              Один из шахтёров, чья левая щека напоминала сморщенное печёное яблоко, выдал непристойную шутку, и все грубо захохотали, а Эмма, присмотревшись, поняла, что это у него не морщины, а старые въевшиеся шрамы. Клеймо. Она быстро оглядела остальных — на грязных щеках и лбах красовались похожие клейма.              Эмма не успела это обдумать, как её спутник поднялся, выпрямляясь во весь рост.              — Это отличный шанс, раз уж я теперь могу общаться. Кому как не им знать здесь все ходы и выходы. Вместо того чтобы и дальше красться и сторониться — постараемся договориться. Идём. — Лансло в два шага добрался до прислонённой к помосту лестнице и там, обхватив ладонями гладкие лестничные жерди, с ловким шуршанием съехал по ним вниз до самой земли.              Эмме жутко не понравилось слово «постараемся». Тем не менее проводник был жизненно необходим — разве не за этим она согласилась на просьбу призрака? — и она мрачно опустила ногу на перекладину.              Заметив чужаков, шахтёры разом замолкли.       

      ***

             Эмма сидела в сторонке на широкой бочке, чуть покачивая носком сапожка, и слушала, как Лансло «договаривается». Призрак не подвёл, и речь текла живо и плавно. Только вот содержимое этой речи заставляло её нервничать, а присутствующих — хмурить и без того мрачные лица.              Лансло активно, с лёгкой стеклянной неестественностью (дух порой запинался, сталкиваясь с непривычным или непонятным для него словом), расписывал свою любовь к подгорным красотам и редким минералам, упирая на то, что его дед был большим знатоком сталактитов и сталагмитов и завещал увидеть те в здешних горах собственными глазами. Шахтёры напряжённо слушали, изредка удивляясь двум забредшим к ним мальчишкам — в полумраке Эмму, с её короткой стрижкой и штанами, они тоже сочли за парня.              Супа им не предложили.              Впрочем, Эмма, воспользовавшись тем, что внимание окружающих было сосредоточено на лучезарно улыбающемся Лансло, ступила на преступный путь и украдкой сунула в сумку несколько подвядших яблок из соседнего незавязанного куля. Мелкое воровство далось легко — когда речь заходит о выживании, как-то не до правил. С флягой, наполненной доверху водой из местного родника, и дополнительными припасами ей сразу стало спокойнее.              — Я правильно понял? Двое чистовымытых мальчишек по доброй воле решили забраться в горные кишки? — выкрикнул наконец один из шахтёров. — Куда нас ссылают за преступления и заставляют без продыху махать кирками? Чтобы мы дохли как мухи от здешних подгорных красот за миску вшивого супа?              Он сплюнул и плеснул остатки из своей плошки в костёр — пламя зашипело и задёргалось, будто живое, опасливо подбирая свои языки. Окружающие с неодобрением зашумели — но не на эту выходку, а на затею чужаков.              — Чушь какая-то! Ненормальные они, — гаркнул кто-то ещё из толпы. В принципе, Эмма была с этим человеком согласна.              — Вряд ли они ради своей блажи прошли напрямик через охрану, — проницательно заметил бородатый детина с широкими, по-медвежьи мощными плечами, едва прикрытыми куцым жилетом. Он сидел возле самого костра, но своим супом плескаться не спешил, наоборот, многозначительно отхлебнул из миски. — А значит, прокрались тайком. Может, и вправду ненормальные. А может, с каким другим резоном.              В его тёмных глазах плутовски подрагивало пламя.              — Рэрт прав, мало ли что они затеяли? Там же внизу жилы… — поддержала его часть товарищей.              — А нам-то какая разница? Это солнечной братии заботы, не наши — сам-то ты, их молитвами, когда солнце в последний раз видел? Хотят лезть — пусть лезут, а ежели заплутают… подумаешь, парой мертвяков больше, парой меньше.              — Ага, а нам потом их смердящие останки из расселин выколупывать, да? То ещё удовольствие…              От выжидающего Лансло продолжало исходить дружелюбие, словно сердитая перепалка, причиной которой лично он и являлся, ничуть его не смущала.              — Кстати, буду весьма признателен, если кто-нибудь укажет путь вниз, в пещеры, чтобы не пришлось плутать, — ловко вставил он, воспользовавшись возникшей паузой. — Тогда и вытаскивать никого не придётся.              Шахтёры опять зашушукались, почёсывая в коротко стриженных затылках. Если не брать во внимание клейма преступников и то, что они не по доброй воле обитали под землёй, — это были обычные люди, не слишком хитрые, местами даже простодушные.              «А что, Герцог не откажет проводить… Ага, вечно слоняется там, куда другие не ходят. Думаешь, сгинул уже — а он появляется, как ни в чём не бывало… И синие жилы за версту чует… Он же вроде недавно вернулся. Эй, малец, сбегай и кликни его, коли найдёшь!»              Кто бы ни был этот неведомый Герцог, но о нём говорили с явным уважением. Высокий подросток послушно метнулся куда-то в неприметный боковой проход между сараями.              — Проводить-то можем, — наконец веско уронил хлебавший суп бородач, и все шепотки мгновенно затихли. Похоже, в этой компании он был заводилой. — Чего бы не проводить? Герцог там или нет — вниз мы все ежедневно катаемся, безопасные пути ведаем. Занятие не пыльное, если не надо лишний раз махать киркой или соваться в норы с разной неприятной живностью. Но давайте-ка для начала оговорим цену.              — Цену? Сколько? — улыбка Лансло сделалась слегка натянутой. На вид он не смахивал на богача, да и Лилия упоминала про экономию. Но шахтёры выглядели неприхотливыми, и Эмма понадеялась, что у него всё-таки найдётся достаточно монет, чтобы покрыть требуемую сумму. На крайний случай мог расстаться с нелюбимой курткой — ткань и покрой, если не привлекать внимание к злополучной прорехе, выглядели вполне добротными…              Но ни монеты, ни куртка не понадобились.              — Ты учти, — бородач с хитрым прищуром повёл головой влево, затем вправо, получая одобрение окруживших его приятелей, — деньги и драгоценные побрякушки нам ни к чему. Тратить их здесь негде. За одну-единственную старинную золотую монету, которую Герцог в прошлом году выкопал непонятно откуда, в нижних туннелях, и таскал при себе заместо амулета, охранники едва не выбили ему зубы. Так что предложи нам что-то особенное, дружок, что-то полезное, от чего мы не откажемся. Или же мы сдадим вас страже — как две редкие монетки. Может, получим кусок мяса в суп. А может, пару новых рабочих рук, а вы — клейма на свои мягкие белые щёчки. Хотя белыми те пробудут недолго.              Лансло с некоторым сомнением ощупал свой походный мешок. Направился было к Эмме, придирчиво рассматривая точно такой же мешок, лежащий у неё на коленях, — но у неё вещей и того меньше было…              — Так что, неужто ты не припас ничего интересного, чем мог бы нас порадовать? — поторопил его бородач. Он по-прежнему ухмылялся, но теперь в этой ухмылке заблестели клыки.              И Лансло внезапно кивнул, с какой-то леденящей уверенностью.              — Кое-что припас, — его рука дёрнулась, хватая за запястье растерявшуюся Эмму и выволакивая её ближе к костру. — Как насчёт женщины? — хрипло и невыразительно предложил он.

      ***

             — …Не представляю, что на меня нашло! Я в этот момент был сам не свой. — Взгляд у Лансло был виноватый и вместе с тем какой-то лихорадочно-блестящий. Перед тем как уйти, он приобнял Эмму на прощанье и шептал ей на ухо сбивчивые, непонятные оправдания: — Риск был велик, но и удача сработала. Правда, я как-то не рассчитал, что только для меня одного… Но я никак не могу упустить этот шанс, иначе в следующий раз всё обернётся полным провалом!              А всучить её незнакомцам, выходит, в его глазах полным провалом не являлось — так, мелкая неприятность?..              Эмма стояла в остолбенении, сжимая сумку, набитую крадеными яблоками. Она и представить себе не могла, что Лансло решит предать её — тем более настолько циничным образом. Краем глаза она видела, как Хоар за его спиной рассерженно вскинул руку, испугав высунувшегося мелкого духа, и тот переполошенно юркнул обратно в укрытие. Но бесплотная конечность призрака всего лишь прошла через плечо и грудь Лансло насквозь, как и через любое другое препятствие, абсолютно ничем ему не навредив.              Впрочем, Эмме было не до того, куда больше её занимали раздававшиеся со всех сторон взбудораженные мужские голоса.              «Надо же, женщина, настоящая…»              «Мелкая и костлявая, мог бы и получше найти…»              «С чего бы это ты стал такой разборчивый? Когда в последний раз щупал нежных девочек, а?»              Лансло меж тем сунул ей в негнущиеся руки свою поклажу и принялся напряжённо рыться в вещах. Пряди волос на его макушке вздыбились ещё сильнее и пылали медным и золотым так, словно вот-вот вспыхнут по-настоящему.              Для Эммы время растянулось, пространство вокруг гротескно исказилось. Всё казалось нереальным: эта макушка; подрагивающие тени на камнях и досках; кривые усмешки на угольно-чёрных, напоминающих маски лицах; выкатившееся из сумки яблочко… наконец, грязная, местами заскорузлая шерсть, знакомо пахнущая болотом. Эмма встрепенулась, отчасти приходя в себя: старый шарф упал ей на плечи, и у груди, прямо напротив сердца, что-то фантомно кольнуло, обожгло огнём и снова стихло.              Так вот что он бережно носил весь день в сумке — спрятал от Лилии, чтобы не выкинула вместе с костюмом…              — Постараюсь вернуться поскорее, — продолжал шептать ей Лансло, старательно оборачивая её шею очередным витком шарфа, — ты только продержись денёк-другой. Не убьют же они тебя… Главное, ни за что не снимай шарф, сбереги его, мне его ещё возвращать. А у тебя с удачей получше моего будет, выкрутишься как-нибудь. Мне повезло — и тебе обязательно повезёт!              С этим напутствием он выхватил у неё сумку и поспешно, не оглядываясь, двинулся в указанном ему ранее направлении.              Эмма неверяще пялилась ему вслед.              Он был чересчур одержим своей мифической удачей. Хотя, разумеется, для него всё удачно вышло: и от обузы избавился, и проводника себе нашёл… С чего она вообще взяла, что важна для него? Лишь потому, что Лилия с преувеличенной серьёзностью отнеслась к их договору? Так ведь это просто слова…              Наверное, стоило прямо сейчас крикнуть ему в спину своё желание: «А ну вернись и спаси меня!» (пусть бы и с помощью Хоара). Но даже если бы случилось чудо, и он бы одумался и вернулся — что он мог сделать против целой толпы?.. Эмма машинально шагнула следом за ним — туда, где уходили змеиным изгибом и терялись во мраке металлические полосы рельс, но ей на плечо тут же легла тяжёлая ладонь, удержала на месте.              — Так что, кинем жребий? — протянули у неё над ухом.       Минуту спустя на плоской верхушке ближайшего валуна застучали выцветшие игральные кости. Некоторое время Эмма шокированно наблюдала за тем, как просто решается человеческая участь — её участь. Бросок, другой, десятка против семёрки…              Бородач Рэрт тем временем с удовольствием, неторопливо доел суп. К затеянной игре присоединяться он не спешил, вместо этого вытер рот и руки, поднялся и подошёл вразвалку к Эмме, оглядывая её то так, то эдак, скептически прицениваясь. Она съёжилась подле него, поджав губы и борясь с внезапно нахлынувшей дурнотой (этому немало способствовали исходившие от шарфа «ароматы»). Мужчина ничего не сказал про запах, но мутное выражение его глаз Эмме совсем не понравилось.              — Не с руки мне баловаться с костями, — громко объявил он. — Никто же не против, если для начала она достанется старшему?              Все промолчали, хотя на лицах некоторых проступило недовольство, — и он наклонился, чтобы подтянуть её ближе к себе…              — Интересно получается, — неожиданно раздался от дальнего прохода зычный мужской голос. — Проводником должен быть я, а оплату за мой труд себе хочешь забрать, Рэрт? Где тут справедливость? Да и с каких это пор тебя назначили старшим?              «Герцог… Это же Герцог…» — зашелестели осторожные шепотки. Шахтёр, чей черёд был метать жребий, остановился, выжидая и легонько побрякивая кубиками в деревянном стаканчике. А бородач рядом с Эммой весь как-то подобрался и ощерился в улыбке, по-хозяйски перехватывая её за бок и обозначая тем самым свои притязания. Она испуганно взвизгнула.              — Пока ты блуждал в своих фантазиях по червиным норам, бригадир сломал ногу в забое — я нынче за него. Захочу — и первым затребую себе девчонку, по праву сильного. Не надейся, что былые статусы и заслуги в этом месте что-то значат. Или у тебя есть в этом какие-то сомнения? Возражения?              Для уверенного в себе человека его голос звучал чуточку напряжённо. Спустя несколько долгих, мучительных для Эммы секунд ему прилетело в ответ:              — Есть!

      ***

      — …Мерзавец! Рыжий подлец! — Эмма прибавила ещё парочку ругательств, из тех, которым её лично обучил «мерзавец» и «подлец» — как знал, что пригодятся! — и в бессилии рухнула на пыльный мешок. Ноги не держали её.              Тесный, пропахший прелой землёй сарайчик, в котором на время заперли свою ценную добычу шахтёры (поплакать и свыкнуться с судьбой, которая до сих пор решалась за изъеденной древесным жучком стенкой), едва-едва освещал нанизанный на гвоздь огарок свечи. Кажется, здесь хранили овощи — мешок под Эммой и соседние кули были плотно набиты репой.       Губы её подрагивали, на глаза набежали слёзы; она только-только оттаяла, отошла от первоначального шока, и осознание катастрофы захлестнуло её с головой — пополам с обидой.              нет, это не его вина, рыжий безнадёжен, но не настолько же              — Как это не его? — Эмма против воли удивилась: Хоар в кои-то веки кого-то оправдывал, пусть и с явной неохотой. Она смутно припомнила его яростный, бессильный замах за спиной у Лансло. И то, как перетрусил оказавшийся у него на пути дух.       Получается, Хоар намеревался врезать не Лансло, а… мальчику?       Неужели дух завладел чужим телом и сыграл с ними всеми скверную шутку? Но как ребёнку вообще могла взбрести на ум такая подлость? Нет, наверное, тот всё-таки был ни при чём — просто послушно озвучил то, что у самого Лансло было на уме.              очень даже при чём — или ты думала, что на погосте его задержала любовь к ближним? мёртвые зачастую обидчивы, мстительны и коварны              И Хоар припечатал коварным и мстительным эхом:              а рыжий всего лишь умудрился выжать из патовой ситуации максимум везения. поразительно              — Да уж, поразил, так поразил!.. Ты что, восхищаешься им? — она яростно швырнула на дощатый пол походную сумку. Яблоки наверняка помнутся, но кому до них теперь дело? — Почему ты меня не предупредил? Что всё может так обернуться?              о том, что на уме у первого встреченного тобой духа? я предупреждал раньше — а ты пропустила мимо ушей              Хоар помедлил и прибавил, будто оправдываясь:              не люблю повторять дважды. мне казалось, моя маленькая демонстрация на источниках тебя достаточно впечатлила              — Ты мог бы выражаться яснее, безо всяких своих призраковских туманностей. — Эмма уткнула лицо в ладони. — Сразу сказать, что этот дух… Нет, что такие, как вы, — все сплошь обманщики!              он не обманул. виновата ты сама: поспешила — вот и принимай последствия скороспелых решений              — Да как это не обманул?! Он же поклялся не причинять вреда…              Эмма осеклась, припоминая собственное условие: ну да, она приказала не причинять вреда Лансло. А про себя как-то забыла… Даже не подумала, что это может её затронуть. А призрак вывернул их соглашение так, что и не придерёшься: помог общаться, выторговал проводника, и Лансло отведёт его вниз, под гору, сам того не подозревая. Ну а Эмма, выполнив свою часть договорённости, стала лишней, пятым колесом у телеги.              Она вспомнила робкую детскую фигурку, как та обрадовано засветилась, как поспешно на всё согласилась… Неужели коварный дух изначально это спланировал? И мёртвым совсем не ведома благодарность?              — И ты тоже принимай последствия, — наконец зло заявила Эмма, оглядывая свои руки и ноги, будто те были готовы снова зажить своей жизнью, от неё не зависящей. — Раз уж такой умный и гордый, не любящий повторяться. Раз уж объявляешь себя хозяином этого тела. Посмотрим, как тебе понравится, когда тебя вместе со мной будут лапать эти мужланы! Мысли мои читаешь — значит, и остальное в полной мере прочувствуешь!              Кажется, это задело его за живое (если в случае призрака уместно так выразиться). После секундного молчания он полыхнул в её мыслях раздражённым морозом:              вот и сравним, мышка, кому из нас двоих больше понравится!              Если бы не ужас ситуации, Эмма бы расхохоталась.              Вместе с тем эта короткая гневная перепалка, почти на равных, немного её встряхнула. Эмма сползла с мешка, подобралась к запертой двери сарая и приникла глазом к зазору у косяка: мужчины продолжали яростно спорить, размахивая руками. Тот, кого назвали Герцогом, в этот момент указал на сарай и прибавил нечто такое, из-за чего бородач рассерженно пнул в костёр оказавшуюся под ногами пустую корзину и бросился на него.              Оба сцепились и покатились по каменистому полу пещеры. В криках окруживших их шахтёров преобладали восторг и одобрение. Похоже, не всем нравилось главенство здоровяка Рэрта.              Эмма отодвинулась, с беспокойством комкая болтавшийся на шее шарф. И только сейчас про него вспомнила — видать, от испуга напрочь лишилась обоняния. Непередаваемая смесь запахов тины, гари и засохшей крови вновь устремилась в её ноздри.              «Тебе обязательно повезёт!» — последние напутственные слова Лансло в её голове отдавали издёвкой. Даже если изначально был виноват дух — Лансло просто принял это как должное! В очередной раз, как и всё, что его не касалось… Эмма рванула за изгвазданную шерсть, чтобы поскорее стащить её с себя; в груди от обиды опять закололо, почти с настоящим жаром.              подожди, оставь… это может помочь…              Мысль просочилась слабо-слабо, словно Хоар сам сомневался в своих словах.              — Как мне может помочь эта грязная тряпка? — Эмма уставилась на крупно вывязанные петли: наверное, в лучшие свои времена те были ярко-зелёными. Кое-где в них безо всякого подобия узора были вплетены крошечные деревянные бусинки. — Разве что отпугнёт каждого, кто хорошенько принюхается?              нет, он прав, шарф действительно приносит удачу — правда, не ему              — С чего ты взял?       ему для этого… кое-чего недоставало              — А мне, выходит, достаёт? Почему?              Но Хоар, по своему обыкновению, умолк, так и не пояснив эти загадочные слова. У шарфа была какая-то волшебная аура, видимая лишь призракам?..       Как бы там ни было, Эмма послушно затянула шарф потуже (вдобавок запах запахом, а шерсть всё-таки оставалась шерстью, мягкой и тёплой, особенно после знобящего общения с Хоаром), осмотрелась по сторонам и подтянула к себе отброшенную на пол сумку: а вдруг там и в самом деле завалялось что-нибудь… удачное? Если нет — придётся поискать удачи в мешках с репой…              Кулёк с крупой лопнул при падении, и куда-то пропали все яблоки. Среди рассыпанных зёрен пальцы неожиданно нащупали гладкое стекло, а следом что-то больно укололо мизинец, и Эмма прошипела и отдёрнула руку — на подушечке пальца выступила капелька крови. Она машинально сунула мизинец в рот, посасывая ранку, и пригляделась к находкам.              Маленькая бутылочка с рубиново-красной жидкостью. И очень знакомый кинжал.              Эмма нервно фыркнула: вся дутая удача Лансло налицо! Когда завязывал ей шарф, так торопился поспеть за своим счастливым шансом, что умудрился перепутать сумки. Выхватил ту, что с яблоками.              Правда, что делала в его поклаже склянка с целебным снадобьем, Эмма так и не поняла. Лилия же ясно обозначила, что никому последнее оставшееся зелье не отдаст. Неужели рыжий оказался не только подлецом, бросившим её на произвол судьбы, но и ворюгой в придачу?              Она проверила на всякий случай: снадобье определённо было то же самое. Стоило чуть вытащить пробку, как потянуло приятным ароматом трав, ни с чем не перепутать. Эмма покосилась на царапину на пальце — та была совсем крохотная, кровь уже не шла — и вернула пробку на место.              Спрятав флакон обратно в сумку, она нерешительно повертела кинжал. Обращаться с холодным оружием ей прежде явно не доводилось. Клинок в ладони лежал чужеродно, и мышечная память, натренированная на атаку, пробуждаться не спешила. Эмма попыталась взмахнуть им, ткнуть в ближайший мешок с овощами: нет, гораздо привычней ощущалось не разить, а резать — ту же репу, на обед…              разить буду я, только не паникуй, когда рука опять откажет              Должно быть, перспектива будущих «совместных ощущений» немало проняла Хоара… А Эмма впервые не стала ему возражать. Наличие оружия вселило в неё какую-никакую уверенность, хотя она не представляла, как с помощью призрака и маленького кинжальчика одолеть два десятка рослых мужчин. Странное выходило везение — если это было везением.              Она нерешительно потеребила старый шарф и с кинжалом в руке снова приблизилась к двери.              В пещере к тому времени творилась сущая вакханалия: драчуны успели развалить костёр, разбить посуду, перевернуть пару тележек и вагонеток и теперь в рваном свете растаптывали башмаками в труху горшечные черепки и толкались на рассыпавшихся кусках странной, отливающей зелёным породы. Бородач покачнулся на неудачно попавшем под пятку камне — и ему в скулу незамедлительно прилетел крепкий кулак противника. Мужчина охнул, валясь от удара навзничь; зрители загудели…              Эмма сглотнула, стиснула крепче рукоять миниатюрного кинжала, прижимая лезвие к тыльной стороне запястья и пряча его под рукавом куртки: кто бы ни вышел победителем, драка явно подходила к концу. Она отошла к задней стенке сарая, вжалась в неё в ожидании неизбежного. Сердце колотилось как бешеное.              Совсем скоро громыхнул снимаемый засов, дверь распахнулась, пропуская внутрь широкоплечую мужскую фигуру. Незнакомец, которого величали Герцогом, прикрыл за собой створку и устало привалился к ней спиной. Шея, лоб, натруженные мускулистые руки матово поблёскивали от пота, предплечье пересекала свежая царапина. Клеймо преступника пролегло некрасивыми рубцами у него на лбу, чуть правее от переносицы.              В увядающем мерцании свечного огрызка Эмма поймала тяжёлый, выморочный взгляд на покрытом грязью и копотью лице.              — Я выиграл, — хрипло, сбиваясь на выдохе, объявил он.