Бессердечный

Я хочу исчезнуть. Раствориться в вечности, как если бы меня никогда не существовало. Исчезнуть так, чтобы даже моего присутствия никто не помнил. Тогда пропадут и звуки. Невыносимо громкий грохот ливня по металлическим крышам, мучительный белый шум, отзывающийся в ушах нестерпимым писком, и крики. Ужасные, болезненные завывания, вибрирующие где-то глубоко внутри меня, сотрясая содержимое. Они складываются в слова, переплетаются с шипением Имени, что ворочается во мне, устраиваясь поудобней, растворяясь в моем естестве. Если исчезну я, исчезнет и довольное шипение, и отчаянные мольбы о помощи. Исчезнет чувство тошноты и омерзение от инородного тела внутри, что назойливо копошится во внутренностях, как личинки в испорченном мясе. Тогда я больше не увижу голодные алые глаза, что смотрят на меня с неприкрытой ненавистью. Забуду лживую нежность маминых слов, перестану испытывать животный ужас под кровожадным взглядом отца. Они все сотрутся из памяти с моей жизнью. Мне больше не будет неудобно и плохо в этой шумной темноте. Я больше не стану чувствовать себя виноватым и лишним, мне не придется терпеть и мириться, не нужно будет мучиться воспоминаниями. Больше не станет страшно. Не будет больно. Пропадут бесполезные усилия, отчаянное желание оправдать чужие ожидания, только бы меня приняли. Не придется разрываться на части в изматывающей борьбе за собственную человечность. Меня не смогут предать. Мне не нужно будет бежать в бесконечном лабиринте в бессмысленных поисках правды. Чувства прекратят мучить меня. У моей смерти так много плюсов. Пусть он заберет ее. Пускай демон растерзает меня и закончит начатое, отыщет Имя в моих внутренностях и выпьет его без остатка с моей кровью. Так будет правильно. Просто убей меня. Шум в ушах превращается в хаос, нестерпимую какофонию, что все нарастает, буквально вспарывая сознание. А потом все обрывается. — Винсент! Я вздрагиваю от встревоженного голоса, настолько знакомого, что становится тошно. Чувствую холодные пальцы, что надавливают мне на плечи, осторожно укладывая меня обратно на спину, разбивая позу эмбриона. И хотя от прикосновений знобит, я не спешу сопротивляться. Слишком слабый. Слишком уставший. — Винсент, — уши режет от мягкого тона. Я не знаю, как он узнал мое имя, но меня корежит от эмоций, которые он в них вкладывает. Он обманывает меня. Играет со мной. И когда я открою глаза, на меня будет смотреть все тот же бесчувственный, голодный взгляд из темноты, рогатый монстр, что так искусно играл неправильного демона. Я так ловко был одурачен. Так глупо повелся на ухищрения тьмы. Так сильно хотел верить ему. Странно. Всю жизнь стараться выбраться из заточения, только чтобы вернуться в него. Я, как плохо выдрессированный зверь, сбежавший из зоопарка и пойманный для цирка. Глупый, наивный Хранитель. Самонадеянно искал свободу, думал, что умнее всех, а в итоге просто поменял вольер. Кто я теперь? Трофей? Наложник? Насмешка?.. Как скоро он сделает мне одолжение и заберет мою жизнь? Пальцы демона касаются моего лица настолько нежно, что сердце щемит от боли, и в то же время я внутренне съеживаюсь от непрошеной ласки. Потому что знаю, что она чужая. Чувствую затаенную в ней издевку. Даже если он так старается коснуться меня как раньше. От его действий хочется исчезнуть. Оттолкнуть, защититься. — Посмотри на меня, — в его голосе столько просьбы, что я слушаюсь. Он стоит на коленях, нависая надо мной, и смотрит так непростительно мягко, что все во мне обрывается. Мне казалось, увидеть его настоящее лицо станет испытанием. Что жадного до моей силы взгляда и витиевато изогнутых рогов я не перенесу. Но то, что я вижу, — гораздо хуже. Оно заставляет мое сердце неистово затрепыхаться в груди и все мысли сжаться до жалкого клочка бумаги, оставляя место только вихрю непрошенных эмоций. Мы до сих пор в его кромешной тьме. Но он настолько близко, что я невольно задерживаю дыхание. У него нет рогов. Нет тени крыльев за спиной. И голода, смешанного с презрением в глазах, нет. Он выглядит до ужаса родным, привычным. Его лицо живое, в нем столько эмоций, чувств. Брови встревоженно изогнуты, губы приоткрыты, немного оголив белые зубы, словно он что-то хочет сказать, но не уверен, стоит ли. Даже волосы его будто говорят со мной: они спутаны, совсем немного взлохмачены, как если бы демон спешил сюда, пробираясь через заросли собственных воспоминаний. Мои губы дрожат. Я прикусываю их, что не помогает спрятать эмоции. Меня охватывают отчаяние и гнев. Я мотаю головой, с трудом проглатываю застрявший ком в глотке и с силой отталкиваю его руки. — Не смей! — крик получается сиплым, почти жалким, но от того не менее злым. — Не смей им прикидываться! Выражение его лица царапает сердце, отчего я зажмуриваюсь. Оно становится болезненным, слишком сложным для того, кто только недавно готов был убить меня. Лучше бы он так и сделал. Лучше бы он просто задушил меня. Мне хочется отползти, убежать, спрятаться в непроглядной черноте так, чтобы даже он не нашел меня. Паника накрывает с головой, я действительно стараюсь сбежать. Мне слишком больно. Я чувствую, что у меня не получится сопротивляться ему… такому. Так похожему на настоящего. Цепляюсь непослушными руками за мягкую тьму, пытаюсь оттащить свое отяжелевшее тело подальше от него, но демон не позволяет: он хватает меня за плечи, вдавливает обратно в податливую тьму и нависает сверху. — Просто добей меня! — я не выдерживаю, крик вырывается сдавленным всхлипом, глаза обжигают слезы, и на секунду его хватка слабеет. — Пожалуйста, не надо! Не надо!.. Я не выдержу, если этот его образ станет мучить меня. Не перенесу. Не смогу. Отец любил рассказывать мне, как высшая чернь умеет пытать людей. Как она может создавать иллюзию, принимая образ чего-то глубоко человеком любимого, и творить вещи, никак с любовью не связанные. Так она поглощает питательные, негативные эмоции. Так она вытаскивает на поверхность самое сокровенное, так сжирает заживо, пока жертва не потеряет разум и не сойдет с ума. Тогда останется только выпить истерзанную душу. В моем случае — вместе с силой. Почему я не думал об этом раньше? Я ведь знал. Знал и все равно поддался тьме. Позволил лживой нежности усыпить бдительность. Отцовские истязания — ничто по сравнению с демоническими. И если некоторые люди годами способны терпеть и сохранять рассудок, то как долго сможет Хранитель? Во мне открывается второе дыхание. Я настолько напуган своей участью, что пытаюсь отбрыкиваться всем телом, мотаю головой из стороны в сторону, вцепляюсь ногтями в его руки, царапая и сжимая так сильно, как только могу, наверняка сдирая смуглую кожу. Мир никогда не любил меня. Не жалел. Раньше я все думал, почему? И только теперь понимаю. Я просто сосуд. Слабый, треснутый сосуд с ценным содержимым. Я был создан оружием для того, чтобы приносить пользу, как бы иронично это ни звучало. Я должен был использоваться по значению, объединиться с Именем, но эгоистично зароптал. Воспротивился, потому что мне показалось, что я — нечто большее, чем просто Побеждающий. Я поверил в то, что я человек. Или хотя бы могу им стать. Людям не нужно сражаться. Не нужно терпеть. Они всегда могут сделать выбор. И я тоже хочу сделать свой. Хотя бы сейчас. — Просто забери ее! Просто забери! Я все понял, я знаю, кто я, только, пожалуйста, не надо! Прошу тебя… прошу… Он старается что-то сказать, сильнее вжимает меня во тьму, но я не слышу, не понимаю. Кажется, он зовет меня, снова просит открыть глаза, прийти в себя, настойчиво и громко старается что-то объяснить. Но я настолько верю, что мои страхи оправдаются, что плачу навзрыд, до тех пор, пока не начинаю кашлять и задыхаться. В любой момент я ожидаю, что у него закончится терпение. Все тело напрягается и старается вырваться еще сильнее, потому что не знает, где станет больно в первую очередь. С чего он начнет. И если я не открою глаза, что он сделает? Откроет их силой, тьмой? Отрежет веки? Как заставит меня смотреть? Я не ошибаюсь. Его терпение действительно заканчивается. Но вместо того, чтобы ударить, он яростно дергает меня на себя, насильно прижимая к себе. Обвивает руками, не реагируя на мое рьяное сопротивление и новую волну плача, отчаянно вжимает себе в грудь, не позволяя вырваться. Неожиданно для себя самого я замираю, хотя продолжаю судорожно всхлипывать. Не потому, что он обнял меня, не из-за слабого отголоска защищенности в его крепких руках, не из-за его упорства. Мои сомнения и страхи начинают трескаться, когда я чувствую его запах. Он тяжелый, немного отдает гарью, но еще больше — лавандой. Родной, нежный аромат фиолетовых цветов тонким слоем струится по его коже, заставляя меня перестать вырываться. Если это изощренная пытка, то она удается. Удается настолько хорошо, что снова начинает заставлять меня верить, даже несмотря на то, что это последнее, чего мне хочется. И все же я хватаюсь за соломинку. Утыкаюсь носом в изгиб шеи, сквозь тихий плач пытаюсь втянуть больше лавандового запаха, чувствовать его сильнее, очевиднее, точно удостовериться, что мне не просто кажется. Чтобы доказать себе, что он настоящий. Потому что так может пахнуть только он. Я чувствую, как демон убирает одну руку, чуть наклоняется вперед, только чтобы сбросить с себя свою драконью накидку и осторожно накинуть на меня. Он ловко меняет руки, чтобы не разрывать объятий, а затем снова сжимает меня в их кольце. И только когда мне становится теплее, я понимаю, насколько на самом деле здесь холодно. Он ничего не говорит, только держит меня, явно не собираясь разрывать контакт. Держит так, словно я — давно потерянное сокровище, которое он смог отыскать только сейчас. И в груди у него очень быстро пульсирует. Настолько быстро, что будь его сердце настоящим, я бы подумал, что влюблен в меня. Мысль отрезвляет. Плавно возвращает в реальность, заставляет вновь почувствовать непослушное, словно окоченевшее тело. Мне до сих пор больно, все так же страшно, но предательский отголосок надежды заставляет искать демону оправдание. — Демон, — мой голос хриплый, сдавленный, настолько жалобный, что самому неприятно, но демон отзывается незамедлительно. — Винсент, — отвечает он тихо, а я все никак не могу поверить в происходящее. Сомнения все еще наполняют сердце, как беспокойный рой мух, но их жужжание становится тише. Надежда — сильнее. Еще несколько минут я остаюсь в его объятиях, все еще недоверчиво напряженный. Я стараюсь хоть немного унять слезы, выровнять дыхание, концентрируясь на мягких движениях демона, что одной рукой поглаживает и массирует мне голову. Неспешные, ласковые прикосновения действуют на меня гипнотически, заставляют медленно успокаиваться, как и тепло, мягко расползающееся по телу. И когда я чувствую, что готов, осторожно упираюсь подрагивающими ладонями ему в грудь. Он позволяет мне отстраниться, но ненамного. Придерживает накидку. Сам заглядывает мне в лицо, и на этот раз я всматриваюсь более тщательно. В груди все ноет от происходящего, мне страшно позволить себе поверить, что передо мной и правда мой демон. Он выглядит уставшим, расстроенным, при этом натянуто спокойным. Его нижние веки опухли, под глазами залегли тени, кожа словно потеряла свой блеск. Но он смотрит на меня так искренне, с такой непередаваемой бережностью с отголосками горечи, что остатки моей защиты рушатся под алым взглядом. Я осторожно тяну к нему руку. Прикасаюсь пальцами к прохладной щеке, и он тут же подается навстречу, слабо выдыхая, будто от облегчения. Прикрывает глаза, трется о мою ладонь, чуть поворачивает голову и деликатно касается ее губами, отчего все во мне переворачивается. — Это правда… ты? — мой шепот робкий. — Правда я, — горячее дыхание опаляет мне кожу, и только когда он снова приоткрывает глаза, награждая меня чуть насмешливой улыбкой, мое сердце осторожно трогает едва заметное облегчение. — Точно ты?.. — я становлюсь смелее, беру его лицо в ладони, тщательно всматриваюсь в глаза, и на меня накатывает такая странная, немного приятная усталость, будто меня все это время скручивали, как тряпку, и только сейчас оставили в покое. — Это правда ты? Демон, я думал… там, я думал, что… Я хмурюсь, сжимаю губы, потому что снова готов расплакаться, и не могу перестать смотреть на него, на то, насколько живые его рубиновые глаза, как чуть заметно приподнимаются уголки его губ, как изламываются брови, придавая его лицу чуть снисходительное, но в то же время ласковое выражение. Я не могу оторвать пальцы от его теплеющих щек, как и не могу до конца поверить в то, что он — не иллюзия и не обман. — Я все объясню тебе, — обещает он, — как только мы вернемся. Я киваю, тянусь непослушными руками к лицу, стирая остатки слез. Бесполезное занятие, потому что они продолжают катиться по щекам. Я никак не могу перестать плакать, как бы сильно ни тер глаза, не могу осознать происходящее, как бы ни старался мыслить трезво. Все смешалось во мне непонятным комком, застрявшим где-то в глубоко внутри, там же, где и спряталось притихшее Имя. — Не нужно, — шепчет демон. Он разрывает полуобъятия, отводит мои руки в стороны, укладывает их у меня на груди, немного держит их вместе, чтобы я снова не потянулся к лицу. Я вновь киваю, поджимая губы. Дышу, стараясь успокоиться. Чувствую себя совсем потерянным. Пустым. Демон поправляет накидку на моих плечах, находит кончики, тянет к моим сложенным на груди рукам, оборачивает меня в нее, будто пеленает. От его аккуратных движений становится и смешно, и горько. Я снова смотрю на его лицо, сконцентрированное и озабоченное. Вижу, как его глаза внимательно осматривают меня, как задерживаются на шее, заметно мрачнеют. Видит синяки и кровоподтеки, которые, вероятно, сейчас щедро украшают ее. Неприятные воспоминания наваливаются на меня с новой силой. На моей шее все равно отпечатки его рук. Я все равно буду помнить. Искаженное ненавистью и голодом лицо, силу и решимость, острое ощущение близости смерти — их уже не вытравить из памяти. Что это было? Помутнение рассудка? Настоящее лицо? Искусное наказание? Я не знаю, как мне думать, чем оправдывать. Не знаю, где начинается и заканчивается его тьма. Демон одним движением подхватывает меня на руки и поднимается вместе со мной. Моя голова безвольно лежит у него на ключице, все тело наливается тяжестью, становится настолько неповоротливым, что даже мизинцем пошевелить кажется непосильной задачей. Зато я теряюсь в ощущениях. Он держит меня настолько надежно и бережно, будто я хрупкая реликвия, доставшаяся ему нелегким путем. Усмехаюсь собственному сравнению, понимая, насколько оно похоже на правду. Демон разворачивается и идет вперед, во тьму, что, кажется, твердеет под его ногами, становясь устойчивой и удобной для ходьбы. Я практически ничего не вижу, только медленно дышу лавандовым ароматом от его одежды, пока нос не дергает сладковатым, удушливым запахом гари. Краем глаза я замечаю крохотные оранжевые разводы во тьме, что привлекают мое внимание. Я скашиваю глаза в сторону и, когда понимаю, что передо мной, невольно дергаюсь. — Не смотри, — демон чуть приподнимает руки, плотнее прижимая меня к себе, заставляя уткнуться носом ему в шею, но я не в силах выбросить увиденное из сознания. Там скелет. Тлеющий, изломанный, застрявший в лианах тьмы, как в истертой временем паутине. Он сидит на коленях, с откинутым вверх черепом и съехавшей набок челюстью, а голову его увивают оленьи рога.