Астери

      Иоанн       Сижу с ногами на кухонном диванчике и, облокотившись на колени, аккуратно выстраиваю с помощью скидочной карты ровную белую полоску. Лё спит, а я так и не смог задремать после его будильника в семь утра. Лё буркнул что-то неразборчивое и, отключив телефон, обнял меня покрепче, вновь засыпая. Засоня.       Так странно с кем-то просыпаться.       Я никогда и ни у кого не остаюсь на всю ночь. Сам не могу засыпать в чужих кроватях, да и кому я нужен — спать со мной?       Домой тоже никого не приглашаю. Единственный гость в этой квартире — Аркаша. Но он и не гость, он тут хозяин. Приходит, открыв своим ключом, и делает, что заблагорассудится. Он это называет «проведать питомца».       А я — своим маленьким адом.       Но сегодня он не придет, я точно знаю.       Ни за что не разрешил бы Лёше остаться, кабы не эта уверенность. Слишком хорошо я выучил график Аркаши за последние годы.       Каким же я был идиотом, решил вновь попробовать с ним поговорить. Прошло пять месяцев с последней попытки. Закралась надежда, маленький, еле видный лучик, обломившийся под напором озлобленного взгляда. А я ведь даже не заговорил на тему ухода. Просто спросил сколько я ему должен.       Вместо ответа меня на сутки подарили охране.       Он не планировал меня убивать, просто немного перестарались, ошиблись с дозировкой.       Случайность, которая могла помочь прекратить мучения. Считаешь, звучит не очень? Может и так, но я давно уже утратил желание жить.       Когда меня вышвырнули на детской площадке, я уже готов был к встрече с создателем, но, перевернувшись на спину, вдруг понял, что знаю этот район.       Как дошел до Лёши — не помню.       Это уже позже мне в клинике рассказали.       Стыдно перед ним. Понимаю, что он ко мне чувствует. Нельзя не понять, у него в глазах все написано, тут и слова не нужны. А я?.. Что могу дать ему я? Я ведь пользуюсь им, в попытке ощутить хоть немного душевного тепла, которое он так неосмотрительно дарит мне. Чем я лучше тех, кто меня покупает? Только их интересует мое тело, а меня — душа. И это ещё хуже. Омерзительнее.       Тело можно отмыть и вылечить.       Но что делать с чувствами, которыми я так ужасно играю?       Мне так отвратительно вчера от себя стало. Не могу я так. И сказать ему об этом не могу. Никогда не замечал в себе эгоистичных порывов, но и отпустить сейчас единственного человека, готового подарить мне тепло, я не могу.       Глупо? Да, ты бы меня осудил. Я и сам себе судья, а божественное возмездие за грехи меня уже накрыло, осталось только дождаться геенны огненной.       Раскрываю шариковую ручку, откинув в сторону ненужный стержень, и, зажав ноздрю, вдыхаю порошок, прикрыв глаза. А когда открываю, подняв голову, вижу в дверях кухни полуразмытую фигуру.       Мне требуется с десяток секунд, чтобы вновь начать нормально видеть. Это давно не приносит кайфа, лишь немного снимает опостылевшее ощущение бездны, даёт хоть немного эмоций.       Лёша стоит в расстегнутых джинсах, сложив руки на груди, и внимательно за мной наблюдает. Вновь прикрываю глаза. Я не скрываю, но мне неприятно, что он проснулся именно сейчас, а не десятью минутами позже.       — Я поставлю чайник?       Киваю. Он отворачивается, наливая воду, и, пока он занят, вдыхаю вторую полоску, после чего возвращаю ручку в первоначальное состояние и, убрав карточку на декоративную полку над столом, разворачиваюсь, вытягивая на диване ноги. Никак не могу понять, почему мне так неприятно, когда он видит что-то из моей жизни. Я ведь действительно живу всем этим дерьмом. Синяки эти вчера… Я не стеснялся своего тела, даже когда оно было попорчено. Но я знаю, как именно получил эти синяки. Помню каждый. И что при том делали. И от этого противно. Не хочу нести это в минуты близости с ним.       Когда открываю глаза, я уже один, а чайник свистит на всю кухню. Поднимаюсь, завариваю две кружки. У меня чай обычный, в пакетиках, ничего такого вкусного, как у Лёши дома.       В холодильнике «Птичье молоко», которое не успело испортиться за время моего отсутствия, и до прихода Лё я успеваю его нарезать и выставить на стол. Хорошо бы до магазина добраться, но мне пока слишком лениво этим заниматься.       Лёша возвращается и садится рядом. Молча пьет чай, пока я уничтожаю кусок тортика.       — Мне на работу к девяти. До восьми я абсолютно свободен, — говорю, разрывая тишину. Понимаю, у него, скорее всего, есть дела, но мне так не хочется, чтобы он уходил. Давай продлим это ещё на немного. Пожалуйста. Я не имею права задерживать его, но мне так хочется хоть чуть-чуть урвать у своей тьмы это хрупкое ощущение нормальности.       — Я тоже. Давай еды закажем? Мяса хочу, — улыбается он.       — У меня в морозилке свинина. Ты чего-то конкретно хотел?       — Не знаю.       — Помидоры немного подвяли, но на готовку сойдут. Могу мясо по-французски запечь, хочешь?       — Хочу. Чем помочь?       — Поцелуем?..       Лёша улыбается еще шире и, притянув ближе, целует. И так хорошо сейчас, так свободно, будто и нет вокруг кошмара, а жизнь моя — легка и беззаботна.       Я редко целуюсь. Только когда клиенты просят. А так, чтобы самому захотеть, попросить… и не помню такого. Секса я тоже давно без стимуляции не хочу. Более того, мне кажется, что обычный секс уже никогда не будет приносить мне удовольствия. Даже с тем, кто нравится. Но поцелуи это совсем другое.       Слезаю с дивана и, достав мясную ледышку, закидываю в микроволновку на разморозку. Потом понимаю, что на двоих кусок слишком большой. Почему я его не разрубил сразу, как принес? Куда мне такой? Вспоминаю тот день. Я пришел со смены, заскочив по дороге в магазин, а дома уже ждал Аркаша. Нет. Не надо это вспоминать. По коже пробегает волна отвращения, а к горлу подкатывает тошнота.       Вытаскиваю мясо, швыряю на стол и, успев сказать Лёше: «Разруби, пожалуйста, пополам», убегаю в душ, и не подумав дать ему нож.       Ледяная вода приводит в чувство. Сижу на полу, вжавшись в угол, пытаясь вернуть равновесие. У меня нет ванны, только модная нынче душевая система со сливом в плитке с подогревом, но меня все равно трясет, и не от холода. Психика совсем расшатана. Уже и порошок не помогает.       Закинув мокрое шмотье в стиралку, промокаю волосы и, завернувшись в полотенце, выхожу. Лёша стоит, гипнотизирует разрезанное мясо. Он, видимо, думает, я псих. Так и есть, не иначе.       — Я, похоже, совсем не умею готовить, — говорит, оборачиваясь, будто ничего странного сейчас не произошло. — Порезать, почистить что-нибудь — да. Но не понимаю, что дальше. До этого этапа как-то не доходило.       — А чем питаешься, один же живёшь?       Забираю один из кусков и закидываю обратно в морозилку, а второй возвращаю в микроволновку.       Или не один? Что я вообще знаю?       Он же красивый. Действительно красивый, как парень с обложки. Хотя не это главное. Аркаша, вон, тоже красивый, чем-то внешне на Лёшу похож, рост такой же, волосы, правда, Лё сейчас крашеный… но не суть. И черты лица тоже, явное сходство есть, он потому мне так и понравился, когда впервые его увидел, я же все ещё по Лё скучал. Только внутри у него вместо души — мрак.       А ещё Лёша всегда был общительным и обаятельным. Не может он один быть, разве что временно, и то по собственному желанию. А то, что никого домой не водит… так это ж не единственное место, где можно видеться. Мало ли какие могут быть причины. Или это я так сейчас себя оправдываю?       — Ну, могу сварить пельмени или разогреть лазанью, — поясняет Лё, но совсем не то, о чем бы я действительно хотел спросить. — Иногда хожу к другу, у него всегда есть еда. Ну и столовки всякие, кафешки.       Значит, всё-таки нет никого? По-правильному это должно меня расстроить, но абсолютно иррационально я этому радуюсь. Нельзя так. Здравствуй, ад, я к тебе все ближе и ближе.       — Это тот друг, который тебя в «Астери» привел? — спрашиваю максимально заинтересованно, стараясь не выдать своих мыслей.       — Да. Он у меня один.       — Я его знаю?       — Да. У вас работает.       Достаю из холодильника помидор и луковицу.       — Имя у него есть?       — Аид.       — Хороший. С ним проще стало.       Лёша так и стоит, рассматривая меня, а я достаю нож и, присев, начинаю чистить луковицу. Мне действительно нравится Аид. И если у вас с ним что-то выйдет, я буду искренне за вас рад. Очистив первую, вытираю выступившую слезу и поясняю:       — У нас многие ворчат, что он задавака, за три дня из официантов в администраторы выбился. Кое-кто считает, что он с Касом спит. А я рад, что его поставили.       — Точно нет. У него вообще с этим тяжело. Там грустная история.       — Я знаю. Он после того поцелуя слишком нарочито игнорирует Мира, не понимаю, как другие этого не замечают. Да и он не во вкусе Каса.       — В смысле, Мира? — Лё удивляется, и я поднимаю на него глаза. Как он умудрился не заметить? А Лё продолжает: — Мирослава? Я не знал, что у них что-то вообще было… Вот козел скрытный! Но, похоже, отходить начал…       — Мирослав, да, танцор наш. Я думал, ты видел, был же тогда в клубе, пел. Красиво так…       — Я на тебя смотрел.       Он говорит это так легко и просто, а у меня от его слов очередные мурашки. И волна стыда. Приятно так. И больно. Сумасшествие. Интересно, а психи понимают, что они психи?       — Порежешь помидор? Доска за раковиной.       Лёша кивает и сноровисто выполняет поручение.       — Завтра я буду его пытать. Аида. Почему не рассказал? Он же все мне выложил и про отца, и про Матвея. Чего сейчас-то нет?!       — Может, тоже думал, что ты видел и сам знаешь? Их тогда весь клуб видел.       Встаю и, поправив полотенце, достаю из микроволновки размороженное мясо. Может, не стоило ему про тебя рассказывать? Вдруг это, действительно, каким-то странным образом от него скрывали? Но этот поцелуй правда все видели, его явно не пытались сделать тайной.       Мясо легко поддается острозаточенному ножу, и через пару минут передо мной лежат четыре ровных стейка. Соль, перец, лук, помидор, майонез… Сыра натереть! А у меня есть?..       Пытаясь вспомнить, подхожу к холодильнику и чувствую, как меня быстро и легко целуют в макушку. Не борюсь с искушением и отклоняюсь назад, соприкоснувшись голой спиной с его грудью. Ласковые руки обвивают мой живот, а я просто стою, наслаждаясь теплом его тела. Пусть эти моменты украдены мной у жизни, пусть не имею на них права… Но у меня так мало светлого. Могу я хоть изредка делать что-то неправильное и только для себя? Или нет? Мне в любом случае гореть за все в аду. Я сейчас без рубашки, и Лё имеет возможность лицезреть мое разукрашенное синяками и порезами тело, и от этого вдруг опять становится больно, хотя хожу так по кухне уже долго.       — Я не могу завязать, — говорю вдруг, разрушая момент. Он не спрашивал, но у меня сейчас появилось непреодолимое желание покаяться во всех грехах. Оно само приходит, выливаясь из моего стыда перед ним. Пусть узнает как можно больше и сбежит, пока не увяз во мне больше, чем следовало.       — Не можешь из-за того, что не дают, или потому что не хочешь?       — Меня никто не заставляет употреблять. То, что случилось — единичный случай. Я добровольно начал, и сам продолжил.       — Я не особо знаю о наркоте… Но, мне кажется, человек может добровольно себя убивать только из-за того, что его не устраивает его жизнь. Это как у меня с канатами… Я считал, что это помогает почувствовать хоть что-то. А на деле оказалось самообманом. Риск не оправдан. Я же мог сорваться и разбиться, и все тогда. Теперь как-то не до них… Плохой пример. Я просто не хочу, чтобы ты умер, вот и все. Но не буду говорить тебе то, что принято в этих случаях.       — Ты не используешь страховку?       — Нет.       — Сумасшедших больше, чем кажется…       Ты меня идеализируешь. Я не собирался себя убивать, я, в общем-то, был абсолютно доволен своей жизнью. Никаких депрессий, проблем, горя. Все было замечательно. Поступил куда мечтал, сам, на бюджет, чему был несказанно рад. Потом влюбился. Мне дали понять, что чувства взаимны, и у меня прям крылья выросли. Он старше, казался умным, даже всезнающим, замечательным. Свидания, кафе, крышесносный секс. А потом он предложил разнообразить ощущения. Сказал, будет еще круче, и, если не борщить, ничего страшного не случится. Я согласился. Верил ему, хотя знал о вреде наркотиков. Кто не знает? Всем со школы ещё втюхивают. Но одно дело, когда это говорит левая тетка на скучных классных часах, и совсем другое — любимый человек. Он же меня любит, значит, сделать плохо специально не может. И он сам употребляет, оставаясь абсолютно нормальным. Совсем не похож на учебные слайды опустившихся нариков. Напротив, красивый, успешный, уважаемый, при деньгах… Он же не стал бы и себе плохо делать.       А перед закрытыми веками встают картинки прошлого. Как же я был влюблен! Я дышал им, в рот заглядывал, слушаясь каждого слова. Такой потрясающий, неземной, и из всех выбрал меня. Не какого-нибудь красавчика-спортсмена, а обычного меня, дурного первокурсника. Я тогда первый раз в жизни пошел в клуб с друзьями. Обычный, не для геев, я и не думал, что смогу там хоть кого-то найти. И уж тем более не думал, что этот поход станет переломным в моей жизни, ведь та ночь все поделила на до и после. Знал бы — до конца жизни заперся в четырех стенах, и носа бы не казал ни в какие развлекательные заведения.       На тот момент я уже точно определился со своей ориентацией. Если раньше, будучи влюбленным в Лё, я и не думал ни о чем таком, то позже, когда понял, что Лё не вернётся в мою жизнь, и смог пережить это, заметил, что девушки меня не интересуют абсолютно. А вот парни вызывают вполне себе нормальную реакцию тела, несмотря на то, что влюбиться после Лё ни в кого не мог, списывая все на юный возраст. Естественно, друзья об этом в тот период жизни не знали, вообще никто не знал. Там-то я и увидел его. Слишком шикарного, из тех, что никогда не достанутся простым смертным. Я любовался им издали, восхищаясь, и когда он поманил меня к ВИП-столику, думал, сквозь землю провалюсь. До последнего не верил. Чувствовал себя Золушкой, что в сказку попала, ведь Аркаша казался воплощением всех моих желаний.       Только, вот, в моей сказке про принца счастливый финал не подразумевался.