Feral

      Нотр-Дам горел охуенно. Пленительно полыхал и жадно пожирался словно ревущим от горя огнём. Насыщал своими муками любующегося в стороне зрелищем Тэхёна, который глубоко внутри жалел, что был не тем, кто зажёг фитиль, а всего лишь являлся одним из проходивших мимо свидетелей катастрофы.              Однако этот факт вкупе с авторитетом всеми уважаемого клана и многовековыми заслугами его рода перед человечеством всё же не оправдал его. Тэхёна, искренне презирающего бормотливые проповеди французского архиепископа, обвинили в учинении пожара. И он вполне себе мог бы с гордостью признаться в бесстыдном акте вандализма, от которого текли слюни, ведь заворожило так сильно, что почти что встал. Пусть и стоял пока только он сам. Не сумел ни сдвинуться с места, в котором, как обычно это бывает, очутился нагишом, совсем не помня деталей произошедшего, ни как-либо возразить в моменте, когда его схватила жандармерия.              Отмазывали всем семейством. Кажется, даже дедушка созванивался по фейстайму с мэром Парижа, который, по словам секретаря отца, два раза терял сознание во время их звонка. Старик просто был занят тем, что сдирал с себя лоскутки обожжённой кожи после массажа огнём, потому что инцидент произошёл во время его ретрита в бразильском санатории для элементалистов огня.              Тэхёну же кажется, что старались недостаточно. Иначе не объяснить, какого хуя за окном «Роллс-Ройса» уже полчаса как одни ебучие деревья чередуются другими не менее ебучими деревьями и ничем больше, а сеть мобильного телефона упала до унизительного 2G. Не получается даже толком подключиться к интернету, что хочется спалить дотла машину вместе с личным водителем, который в своё время достаточно настрадался от огненных проказ Тэхёна.              Оттого у него полыхает пока только изнутри. Большой палец по привычке нервно теребит колёсико дешёвой зажигалки, купленной в сувенирной лавке ещё в первый день пребывания в Париже. А блёклая надпись на корпусе «I love Paris» и уже почти полностью стёртое изображение Эйфелевой башни вызывают в нём приятно покалывающее чувство контроля. Ощущение, будто он незамедлительно взорвётся, стоит шофёру оповестить его о возвращении в место, о котором он за три года с большим успехом смог позабыть.              — Если я вдруг засну, то не буди меня, пока не закончится учебный год, — просит он приказным тоном у своего водителя, который сжимает в вежливой полуулыбке губы и отмалчивается.              Знает, что молодой господин таким образом шутит, ведь каждому прислужнику семейства Ким известно негласное правило, гласящее о запрете трогать Тэхёна в те редкие дни, когда его ебашит нарколепсия. Лишь членам клана, имеющим многолетний опыт работы со стихией огня, позволено обращаться и тем более прикасаться к плохо себя контролирующему элементалисту огня с лунатизмом, которым в его возрасте страдал чуть ли не каждый член семьи.              — Мы почти доехали, господин Ким, — оповещает его мужчина, коротко взглянув на парня через зеркало дальнего вида, и Тэхён держит в себе раздражённое «знаю, блять».              Потому что знает и всё-таки не смог забыть о худшем полугоде своей жизни, когда в семнадцать лет начал обучение в гимназии Силлет. С тех пор прошло три года. Он с большим удовольствием уехал с родителями в Париж и не без связей корейского посла магии стал учеником известной на весь континент академии этерналистических начал с уклоном на пирокинез. Достижения, врождённый талант и слабо скрываемая одержимость огнём в чужой стране сыграли ему на руку, и уже через год он мог смело считаться лучшим учеником училища.              Потому что там его не сдерживало ничего.              Ни ублюдская школьная форма, которая сейчас сидит на нём и вынуждает яйца нещадно зудеть из-за того, что сделана из специальной магической синтетики, не позволяющей намочить или сжечь нахуй раздражающий кусок ткани. Ни факт того, что обучаться приходится в скромном обществе одних только парней. А это значит, хуй тебе в прямом смысле, а не еженедельные вписки с последующим сексом с какой-нибудь француженкой и подзарядка без того бушующих до звона в яйцах гормонов в виде лёгких наркотиков, которые в Силлете хрен достанешь.              Ведь гимназия, в которую Тэхёна вынудили вернуться в качестве наказания, не приемлет отступления от правила. Она выращивает будущих учёных или же служителей правоохранительных служб. Нередко выходцами гимназии становятся и преступники, познавшие ту самую истину, обучаемую в стенах альма-матер. Зачастую они же и превращаются в растерявших рассудок наркоманов, потому что истина оказывается слишком непосильной для их помутнённого древней философией разума.              Отец Тэхёна посчитал, что единственному сыну этой самой истины как раз не хватило в его практических успехах. Поэтому он и мать не потрудились даже сопроводить его до ворот гимназии, от одного вида которой хочется выжечь самому себе глаза и очень долго блевать из-за не выветрившегося из обонятельной памяти запаха нафталина, которым это место пахло ещё три года назад.              Полуденное осеннее солнце щадит прогуливающихся во дворе учеников, пожелавших насладиться последними неделями приятной погоды. Тэхён же раздражённо высматривает через окно подъезжающей к административному корпусу машины молодых парней и пытается найти знакомые лица, дабы подпитать внутренний огонь жадной агонией злости ко всему, что имеет свойство дышать.              Сейчас его раздражает буквально всё. Это и хруст сухой земли под подошвами идеально начищенных туфель на коротком каблуке, и шумный свист ветра, гуляющего по кронам соснового леса, в паре километров от которого расположен корпус общежития. Как и в первый свой год, Тэхён и сейчас искренне не может понять, нахрена строить гимназию возле страшной лесной чащи, которая в семнадцать его пугала, а в двадцать манит тем, что фальшивой мелодией, отыгрываемой буйным ветром на струнах пышных хвойных веток, просит себя воспламенить.              Зажигалка крепко сжимается в ладони, что ещё чуть-чуть и расколет дешёвый пластик, лишив Тэхёна внешнего источника огня, без которого не умеет создавать свой собственный из нихуя. Этому не обучают ни в одной из академий, гимназий, лицеев или хотя бы на каких-нибудь ебучих онлайн-курсах. С этим ты или рождаешься, как, например, его дедушка, что в буквальном смысле ест на завтрак раскалённый уголь, или же живёшь всю жизнь, подпитывая магию родной стихии подручными средствами: будь то спичечный коробок или случайно зажжённые ребёнком бенгальские огни на палочке.              — Я надеюсь, мне позволят жить в моей старой комнате, — озвучивая мысли вслух, цедит сквозь сжатые зубы Тэхён.              Он ненамеренно подмечает прищуренным взглядом знакомое лицо одного из учеников, с которым три года назад делил одну комнату в общежитии. Особо ощутимой злости и обиды на него он не ощущает, однако утробно хочется в шутку подпалить в одну из будущих ночей матрас соседа. Если будет хорошее настроение, то когда тот не будет на нём лежать.              Не оглядываясь на водителя, достающего из багажника чемоданы с его вещами, Тэхён делает первый шаг в сторону вычурной большой арки, олицетворяющей для него вызывающие мерзкие мурашки по коже врата ада. Тэхён довольно скалится, резво чиркая зажигалкой, и смакует приятную мысль о том, что готов самолично заполнить огнём адские котлы.              Тэхён чувствует, как тело заряжается энергией, сладко обжигающей кожу изнутри, от одного только маленького языка пламени из зажигалки, и заходит за скрипучую калитку во внутренний дворик со скамейками и фонтаном без воды, потому что её могут использовать сраные элементалисты воды. Он уже не прислушивается к отдалённым крикам шофёра за своей спиной, которому, должно быть, опять случайно, честно случайно, подпалил кончик галстука. Как и не смотрит на с интересом разглядывающих его парней, одному из которых уже преднамеренно воспламенил конспекты. Уж слишком пленительно они манили своей сухостью и ненадобностью, ведь управлению стихиями не научишься, прочитав выдуманные правила по бездушным буквам.              Комнату ему выдают не ту же самую, увы. Как назло, словно проверяя нового-бывшего ученика на прочность и наличие достойного его имени уровня терпения, подселяют к парню, с которым у Тэхёна нет никаких точек соприкосновения. Ни одно состояние единой первоматерии его способностей управлять водой не привлекают, оттого и Тэхён ставит счёт один-ноль в пользу отца в его битве иссушить в сыне взращённую сквозь пот и ожоги спесь. Один с половиной, надо признаться, потому что мобильная сеть на пятом этаже общежития достигает нулевой галочки и превращает его айфон новой серии в кусок металла, непригодный ни для чего, кроме как быть игрушкой для игры в офлайн-тетрис.              — Я так понял, ты тот тип магиков, которые все такие загадочные, обиженные на мир и супермогущественные, поэтому не считают нужным представиться соседу по комнате? — выдаёт Тэхёну этот самый сосед уже на следующий день его проживания в комнате, у двери в которую всё ещё стоят два громоздких чемодана, поднятых на пятый этаж по его просьбе с помощью первокурсника, управляющего стихией воздуха.              Под словом «просьба» Тэхён, конечно же, подразумевал ярким огнём намекающий огненный шар в ладони, что так и норовил своими язычками лизнуть щёку низкорослого прыщавого подростка, который сиплым писком и едва заметным кивком согласился «помочь».              — Ага, — с насыщенным безразличием отвечает Тэхён соседу, не желая отвлекаться, потому что ему осталось всего пара незаполненных фигурками рядов, а он пытается побить собственный рекорд. Ничей другой рекорд он побить и не сможет, так как выхода в интернет нет. — Ёбаная саламандра! — громко ругается, когда всё же отвлекается, и считает, что водный парнишка на соседней кровати — этому главная причина.              Заметив, как тот с довольной ухмылкой пьёт из жестяной бутылки со странным горлышком, больше напоминающим детскую соску, Тэхён не держит в себе порыв испортить ему настроение. Достав из кармана школьных брюк зажигалку, разок чиркает ею и с ещё большим наслаждением, чем то, что до этого сияло на смазливом лице, следит за тем, как его сосед с визгливым вскриком роняет свою внезапно нагретую бутылку.              — Сука, горячо! — хрипит парень злобно, смотря, как она катится по полу из стороны в сторону и выделяет отчётливую дымку испаряющихся из неё остатков воды. И быстро догадывается о причине, по которой родниковая вода, что насыщает его силой и энергией, внезапно превратилась в кипяток, через раскалённый металл бутылки оставивший на пальцах красноватые следы лёгкого ожога.              Прижав подушечки к проколотым мочкам уха, он сердито прикрикивает на нового соседа, который задиристо смеётся с реакции на свою маленькую шалость. И вскакивает на ноги, наверняка готовясь обрушить на Тэхёна всю мощь гнева Посейдона, сожравшего непотопляемые корабли былых лет.              — Утоплю ублюдка!              Угроза тонким голосом ничуть не пугает Тэхёна. Как и красные пятна на пухлых щеках и надутые в ярости налитые губы, что спешно тараторят только смешащие его ругательства, включающие в себя что-то про трезубец Посейдона в его анусе. Однако с элементалистами воды у Тэхёна всегда диалог короткий. И ему на пути пока не попадался магик, умеющий взаправду топить пожар его сил с должным успехом. Лишь смачивал брендовую одежду и портил ему причёску, что, впрочем, никак не уродует его естественную красоту, а только добавляет шарма и сексуальной притягательности.              Но забавного водолея спасает (а именно так считает Тэхён, большой палец которого стоит на старте, то бишь на колёсике зажигалки) идиотский и тревожащий перепонки колокол, оповещающий о начале учебных пар.              — Блять, они этот звонок как будто прямо в мозг транслируют, — болезненно шипит Тэхён, засунув мизинец в ушное отверстие, и старательно вычёсывает из него остатки отзвука колокола, пробившего пять раз.              — Очень советую тебе меня больше не злить, — произносит угрожающим тоном водолив и тычет в Тэхёна указательным пальцем, умилительный размер которого вырывает из него короткий издевательский смех.              — Пресвятой Феникс, неужели, когда я буду спать, засунешь мою руку в воду и вынудишь обмочиться в постель? — самодовольно усмехается Тэхён, лениво вставая на ноги, потому что по выданному расписанию первым уроком у него должно быть «учение потока». Знать бы заранее, что за ересь ждёт его впереди и что будет с его академическими кредитами, если он пропустит эту хуету.              Согрев настроение до пусть и непривычной, но достаточно игривой температуры, Тэхён покидает комнату. Притвориться, что потерялся в многочисленных дремучих коридорах, а следовательно, оправдать своё запланированное опоздание, не получится, потому что гимназия за сто лет существования ни разу не меняла дизайн своих корпусов. Даже обои не сменяли, Тэхён уверен. Плесень на самых сыроватых этажах общежития, большая часть комнат которых заселена элементалистами воды и воздуха, громко говорит об этом.              В том, что учеников, управляющих стихией воздуха, так же много, как сучьих водососов, Тэхён убеждается, когда всё же достигает учебной аудитории. Он знал, что таких талантов, умеющих владеть искусством управления огнём, что сводит с ума, калечит и уничтожает в собственных чарах, очень мало. Они тупо не доживают до того возраста, когда их энергия могла бы раскрыться до того уровня, чтобы можно было научиться её контролировать. Некоторые погибают ещё в младенчестве, сгорая заживо, а другие пропадают уже в более взрослом возрасте, что старейшины клана зачастую не удивляются такому исходу жизни своего потомства.              Семейство Кимов является прямым наследником древнего клана Файро, что, начиная с самого его основателя, жившего пятьсот лет назад, считается сильнейшим в мире родом пирокинетиков. Поэтому Тэхён ничуть не удивляется тому, что на него оглядывается весь поток, когда профессор называет его имя, увидев в списке учеников.              Когда-то, как Тэхёну казалось, очень давно, на первом курсе в свои ещё неумелые и безопытные семнадцать, он уже становился объектом чужого внимания. Тогда он широченно улыбнулся и с терпким предвосхищением ожидал, что в скором времени превратится в звезду Силлета, ведь именно таковым должен быть наследник немеркнущего клана. Он и стал. Пусть и не в Корее, не в этой школе, не с этими сокурсниками, каждый из которых узнаёт в сидящем за самой дальней партой Тэхёне самодовольного мальчишку, который, если окунуться в омут прошлых лет, всегда был таким.              Знающим себе цену, уверенным в её недостижимости, убеждённым в том, что окружающие должны быть в курсе этого. Единственное, что отличает двадцатилетнего Тэхёна от того ребёнка, — это воспоминания, кипятящие в венах кровь и варящие в органах неугасаемую злость на самого себя, ведь тот Тэхён не смог бы обрушить на присутствующих огненный душ одним только чирканьем зажигалки.              — Магиков, владеющих стихией огня, в нашей гимназии всегда было мало. Рад видеть среди их числа чистокровного потомка самого Файро, — приветствует его высокий старикашка, привлекая к Тэхёну то самое внимание, которое тогда нравилось, сейчас — бесит.              Сильнее всего внимание одного конкретного, по его мнению, огнестойкого парня, который сидит за две парты впереди от него и смотрит немигающими круглыми глазами, через толстые линзы очков кажущимися огромными и способными напугать бездной своей черноты. Смотрит не как остальные. Без толики наскучившего восхищения, но с ощутимыми нотками страха и вселенской обиды, что Тэхёну приходится поднапрячь память, дабы вспомнить, учился ли этот юноша с ним три года назад.              Те, кого он помнил и кто не забыл его, сейчас обучаются на выпускном курсе. Они ещё во время его пути в учебный корпус успели настойчиво навязаться к нему в компанию, потому что забыть-то они Тэхёна не забыли. А то, с каким пренебрежением относились к нему тогда; как спешно скучковались в группировки по стихиям, кланам, вероисповеданию; как вынудили единственного в том году элементалиста огня превратиться в козла отпущения, — вполне себе. Тогда все его попытки доказать обратное заканчивались драками без использования сил, которые как таковые ни у кого из первокурсников полностью не проявились, и демонстративными актами прилюдного унижения в столовых и общих комнатах отдыха. Такие акты также завершались драками, самая последняя из которых и сподвигла отца забрать единственного сына к себе в Париж, где он только-только делал крупные успехи в своей карьере межрасового дипломата.              Теперь же полмира говорит о предполагаемой выходке Ким Тэхёна, что обсуждается не так открыто, потому что слишком велико нешуточное реноме его семьи и их многовековое влияние на как историю развития магии, так и мироздание простой расы людей, не обладающих даже элементарным даром управлять собственным телом, не говоря уже о трудноукрощаемых стихиях и магической медицине.              И Тэхён ничуть не сомневается в том, что говорить о нём в стенах гимназии так же будут. Больше бояться, конечно, но для магика его сферы, совершающего первые неосознанные шаги по тропе психических расстройств пироманьячизма, грань между страхом перед опасностью и поклонением вечному экстазу размывается так, что оба этих понятия становятся синонимами к слову «пламя».               — Проблемы? — хладнокровно бурчит Тэхён спустя уже пятнадцать минут, которые форой дал парню, так и не переставшему на него пялиться в странной безмолвной претензии, что определённо в нём живёт.              Остальные ученики уже отвлеклись от новичка и, пусть и не перестав между собой перешёптываться, повернулись к профессору, приступившему к объяснению темы про качество первоматерии. Что-то на скучном, Тэхён не сомневается, поэтому уже заведомо решает для себя, на каком именно предмете будет отсыпаться после ночных тренировок, которые в гимназии проводятся редко и только под надзором способных опытных бойцов.              — Н-нет, — бормочут ему в ответ, слишком быстро сдувшись, что аж обидно.              А ещё смешно, особенно когда трясущиеся губы поджимаются в откровенном желании что-то добавить. Вместо этого от него отворачиваются, и от взора Тэхёна не ускользает то, как в кулак натягиваются костяшки сжатых по бокам рук.              Слабая мобильная сеть в учебном корпусе совершает истошные попытки доказать Тэхёну, что он не в очередном своём кошмаре, в котором попадает в средневековье, где нет электричества и личной гигиены. И он, старательно соскребая остатки тлеющего не хуже иссушенной растопки терпения, ждёт, когда догрузятся последние мегабайты отправленного ему в мессенджер короткого видеоролика.              Громкий девичий стон наслаждения сотрясает нависшую над аудиторией тишину, изредка нарушаемую шелестом учебников профессора и противным скрипом кончика маркера, пишущего на доске. Сотни лет магического развития, а использовать девайс, позволяющий преподавателям не насиловать уши учеников, так и не захотели. Но Тэхён понимает, что глупо сейчас переводить внимание от видео, не желающего останавливаться усердным тыканьем пальца по центру экрана, к скрипу простого немагического маркера.              Попадать в список нарушителей устоев стариковской гимназии в первый же день учёбы Тэхён не планировал. По крайней мере, не таким позорным способом. Поэтому отвлекает внимание от повернувшегося к нему профессора так, как умеет: торопливо достаёт из кармана зажигалку и устраивает охуенное фаер-шоу в воздухе, решив в этот раз ничего не испепелять. Просто демонстрирует с восхищением поднявшим к высокому потолку юношам истинную прелесть огня, что сейчас устраивает жгучее танго переливающимися в воздухе красно-оранжевыми струйками, от которых слезятся глаза, но никто не моргает, дабы ненароком не пропустить ни секунды.              Однако недолгий танец переплетающихся друг в друга языков пламени прерывается профессором, который, на удивление Тэхёна, не смотрит сердито и недовольно. А поощрительно кивает и не скрывает того, что сам чуть было не впал во власть убийственной стихии.              — Господин Ким. Ваши способности деформировать огонь в угоду своих фантазий восхищают. Но на теоретических уроках мы не используем способности. В особенности такие… опасные, — произносит он в спокойном тоне, совсем не обижая и не гневя довольного собой Тэхёна, потому что получил не просто минуту славы, которая могла бы затянуться до самого выпуска и стать годом позора. Он ярким отражением увидел в глазах учеников восторг, убеждённость в никогда не бывшем чем-то эфемерным превосходстве огня и, самое приятное, зависимость от него. Им хотелось ещё.              — Простите, — равнодушно отвечает Тэхён, пожимая плечами, и держит в себе язвительный комментарий о том, что на привычных ему учениях практическое использование способностей важно.              Иначе нахрена они тут все собрались вообще? Как он должен будет показать преподавателю то, что забрёл сюда не случайно?              Остаток лекции Тэхён проводит в относительно смирном положении, уже не пытаясь догрузить другие пятнадцать видеороликов, отправленных другом, что когда-нибудь в неясном будущем огребёт от него за свою определённо сделанную преднамеренно шалость. В редкие моменты Тэхён даже пытался вникнуть в то, что рассказывает им профессор. Однако уже спустя пару предложений слишком быстро потерял концентрацию. Не имея нормальной скорости интернета для недолгих переписок с оставшимися во Франции друзьями, как и не обладая должным уровнем терпения, Тэхён молил могучего Феникса и все его перерождения о том, чтобы не впасть в нарколептический сон. Потому что не мог гарантировать того, что не стёр бы в пепел аудиторию вместе со всеми присутствующими.              Отвлекается он в итоге на того самого пытавшегося сжечь его линзами очков парнишку, который за весь урок, кажется, не пропустил ни единого вопроса профессора, то и дело вздёргивая ладонью и с извращённым азартом в голосе отвечая. Даже когда слова преподавателя не были вопросами.              Выскочка, без какой-либо неприязни думалось Тэхёну. А ещё привиделось, потому что плохо скрываемая антипатия остальных учеников потока, которые, как и в любом другом современном обществе, не любили фаворитов и пытающихся надавить своим интеллектом умников, открыто демонстрировала это. Тэхёну, в какой-то степени являвшемуся таким же выпендрёжником, даже стало жалко парнишку.              Ровно до той секунды, пока тот не ткнул в его сторону указательным пальцем.              Пришлось резко выпрямиться и остановить никак не отрубающую до состояния добровольного сна раскачку стула, чуть было не свалившись с его задних ножек. Затем выпучить в удивлении глаза, чтобы убедиться в том, что речь сейчас идёт конкретно о том самом Ким Тэхёне. И вынужденно всё-таки прислушаться, ведь до слуха, до этого не заинтересованного ни в чём другом, кроме колокольного звона, который так-то тупо невозможно пропустить, доходят любимейшие слова «сжёг» и «пепел».              — …весь мой месячный труд… — бормочет быстрым лепетом парнишка, который умудряется смотреть с детской обидой и одновременно с ярой свирепостью, словно не зная, что именно сейчас сделать: расплакаться навзрыд или наброситься с кровожадными кулаками. — Д-даже не извинился.              Тэхён в душе не ебёт, за что он должен извиняться, но чётко понимает, что должен. Судя по хмурящемуся и становящемуся ещё более уродливо-морщинистым лицу профессора Ли, желательно сделать это как можно быстрее и искреннее.              — Ким Тэхён, это правда? — спрашивает мужчина, набрасываясь на осоловело моргающего в недоумении Тэхёна, который так-то не паникует.              Смешки сидевших ближе всего парней и даже еле ощутимый подбадривающий шлепок ладони по плечу кого-то сбоку вселяют догадки о том, что он пока никого не сжёг. Что пострадавших нет, ну, кроме как парня, линзы очков которого изнутри запотевают так густо, что хрен поймёшь, плачет ли он там за занимающим чуть ли не пол-лица аксессуаром или глумится над ним.              Но терпеть очередные голословные обвинения Тэхён не намерен. Он тут вообще-то, по мнению зевак, обвинён в непреднамеренном поджоге культурного наследия целой нации. Обида за это теплится в груди больше месяца, похуй, что расследование не выявило его прямой вины и под трибунал его не толкали.              — Знать бы, за что конкретно меня осуждают, — хмыкает он в нарочитом безразличии и скрещивает руки на груди, повернув лицо в прозрачной маске невозмутимости на пышущего злостью парня.              — Чувак, ты прямо при мне поджёг этому ботану доклад по трансформации элементов. Это было охуенно, — оповещает его в полный голос хихикающий Кибом, с которым Тэхён и делил три года назад комнату в общежитии.              Но он не зацикливается на его довольной роже, которую в то время иногда хотелось превратить в прах, потому что семнадцатилетний Кибом был тихим и пугливым амбассадором трусости, что и стало причиной группового итогового избиения Тэхёна.              Приходится всё же отмотать время на несколько часов назад. И как бы не хотелось думать о том, что хотя бы первые месяцы обучения пройдут без происшествий и ненамеренных привлечений мешающего спокойно выпуститься внимания, ненароком вспоминаются случайно попавшие под раздачу чьи-то конспекты. Конспекты, оказавшиеся докладом, который сегодня должны были презентовать.              

❈❈❈

      Ожидаемого исключения не случается. Не случается даже какого-либо выговора от ректора. Даже международного звонка от отца тоже не случается. Хотя в этом может быть виновата слабая мобильная связь, черепашья скорость которой становится уже не такой раздражающей спустя пару дней, за которые Тэхён очень быстро умудряется обжиться и влиться в местный социум. А парнишку, оказавшегося первокурсником, успокоили тем, что позволили пересдать доклад в следующем месяце. Но его осязаемый на внешних слоях кожи гнев Тэхён вкушал чуть ли не каждый последующий день.              Он был ярким, ослепляющим и подкармливал внутренних адских псов досыта, ведь привиделся ему более глубоким и плохо объяснимым на словах. И Тэхён решил связать его с тем, что ботан, как выяснилось к концу прерванного чужой истерикой урока, писал хуев доклад от руки. В такую невезучесть даже сам профессор Ли не сразу поверил, потому что это каким же долбоёбом надо быть в эпоху цифровых технологий, чтобы не напечатать его и не сохранить на всякий, твою мать, случай?              Тэхён ненароком подумывал даже попросить отца обеспечить гимназию принтерами, но их, на самом деле, тут предостаточно. В библиотеке он пока ещё не был, к счастью. И надеется, что ещё долго не придётся её посещать. Однако сосед по комнате, которому он в процессе их очередной вечерней перепалки выдал этот абсурд с сожжённым докладом, уведомил его о том, что у них есть все удобства и что они не нуждаются в его злоебучих подачках. Пусть подавится своими принтерами нахуй и без смазки засунет новые ноутбуки себе в шлюший зад.              К слову, после этого Тэхён и узнал имя соседа. Совершенно случайно, не то чтобы специально спрашивал имя адресата, которому отправит мешок с подожжённым мешком говна. Во время очередного обмена колкостями, когда назвал его Гидродеткой, потому что Гидромен слишком громкий для этого парня комплимент. А потом, когда оба разразились бесконтрольным ржачем, услышал хриплое: «Можно просто Пак Чимин».              Тэхён, конечно, не изменяя своей позиции, выражающую его супернезаинтересованность в этом, хотел было оставить официальное знакомство односторонним. Однако, когда понял, что Чимину его имя известно и что он является таким же четверокурсником, как и сам Тэхён, ему стало как-то проще дышать в обществе этого водяного. Даже своей вечно обсасываемой им бутылочкой с водой стал бесить на уровень ниже.              Уже к концу первой учебной недели выяснилось, что в силу управляемых им противоположных элементов стихий у них всего две общих пары.              Одной из них является универсалия. Она-то и была возведена Тэхёном на пьедестал любимых учений, потому что другого такого идеального урока, где можно было преспокойно отсыпаться без страха пропустить что-то по-настоящему важное и интересное, он так и не нашёл. На всех остальных изучались те или иные темы, которые через семь месяцев обязательно нужно будет знать, если Тэхён хочет получить признание семьи и хоть какой-нибудь фиксированный в обществе статус умелого магика.              А через месяц таких попыток влиться ещё в учебный процесс и хотя бы для начала сделать вид, что ему пиздец как интересно всё это, Тэхён начал подмечать кое-что странное.              — Слышь, — зовёт он во время лекции по универсалии в день, когда сна ни в одном глазу, потому что смог как-то нормализовать его так, что по ночам спалось крепко, а ментальное состояние не тревожилось страхом позорно отрубиться где-нибудь у писсуаров со струящимся членом в руке, — мне этот ботан мерещится или он посещает почти все предметы, которые тут преподают? Когда не увижу его в коридоре, вечно что-то читает и зубрит.              Интереса как такового (как Тэхёну взаправду кажется, но почему-то щекочет любопытство, что не смолчал нахуй) нет, поэтому он с безразличием следит за тем, как первокурсник часто поправляет спадающую к кончику носа оправу очков, судя по виду, тяжёлых по своей массе, и пытается сдуть со лба длинноватую смоляную чёлку. И это слегка удивляет, потому что какого-то хрена умиляет Тэхёна. А ещё, как выясняется после ответа Чимина, всё-таки заинтересовывает.              — Чонгук-то? — отвечает тот, кинув на парнишку короткий взгляд, и беззаботно ухмыляется. — Он пытается так компенсировать отсутствие магического дара.              — Это типа как? — тупит Тэхён, оказавшийся всё-таки более чем просто заинтересованным. Об этом говорят его широко раскрывшиеся в удивлении глаза, потому что серьёзно не понимает, что может означать «отсутствие магического дара» в гимназии, где обучают навыкам управления магией. — Он не магик, что ли?              — Магик. Элементалист воздуха. Ну так говорит он сам и преподаватели. Слышал, он из древнего рода… как их там… Чиаба…              — Чиамаэро, — поправляет Тэхён, закатывая глаза в осуждении, ведь не знать о ведущем клане аэрокинетиков равносильно тому, если бы Чимин не знал, что такое Файро и какими столовыми приборами его нужно есть.              — Да, эти самые, — поддакивает водососатель и не замечает того, как манительно привлекает укрепляющееся внимание сидевшего рядом Тэхёна к ботанику. — Но у Чонгука никаких способностей нет. Видишь? Даже чёлку блядскую не может толком сдуть. Поэтому он, как пришибленный, отдаёт все силы на обучение и крутой отлиз преподам. Я такое не одобряю, конечно, но за это твои дружки вечно над ним глумятся.              — С хуя ли они мои дружки? — тихо возмущается Тэхён вместо того, чтобы сказать, с какой конкретно башни ему насрать на то, что над Чонгуком глумятся его однокурсники.              — А как называть чуваков, с которыми ты за одним столом завтракаешь, обедаешь, ужинаешь, а по ночам выходишь покурить травку? — едко смеётся Чимин, двигая бровями в сторону Кибома и Сонмина, сидевших недалеко от них и бросающихся в сгорбленную над тетрадью спину Чонгука мелкие земляные шарики, чередующиеся камешками, которыми, не шевеля и пальцем, метает в него Джунмо. — Бойфренды? Партнёры по групповушке?              Тэхён с достоинством принимает шутки своего соседа по комнате, потому что тот оказывается прав. Как-то само по себе получилось так, что уже на следующий день своего пребывания в гимназии, спустившись в столовую на завтрак, он нашёл себя сидящим за шумной компанией считавших себя (и на самом деле взаправду являвшихся таковыми, если не долбиться в глаза и заметить то, как ярко они все выделяются на фоне других безымянных парней) крутыми ребятами.              Тогда Тэхён быстро понял, что за три года социальное устройство гимназии изменилось. Ведь Кибом без страха и по-дружески хлопал по накачанному плечу Джунмо, выбившего в своё время из Тэхёна полряда зубов, а Сонмин звал его за их стол, напрочь позабыв о том, как на первом курсе получил от него алюминиевым подносом по наглой роже. Должно быть, не изменился только сам Тэхён, раз согласился и взаправду умудрился подружиться с этими мудаками настолько, что каждую трапезу проводил в их обществе, а по ночам в тайне от ленивого коменданта, засыпавшего под воздействием подсыпанного Донхёном в чай снотворного, запирался с ними на чердаке и выкуривал по косяку качественной марихуаны, которую Ханхэ выращивает в теплице ни о чём не подозревающего профессора Квона.              — А что? Хочешь к нам седьмым? Пустим тебя по кругу, — язвительно шепчет Тэхён, совсем не раздражаясь из-за дурацких шуточек Чимина, с которым он в те мгновения, когда не в обществе этих самых «дружков», просто обязан обменяться большой дозой колкостей.              — Лучше сразу пулю в глаз, — как-то слишком быстро растеряв весь шуточный запал, бурчит Чимин и прячет взгляд от парней, как если бы его реально могли пустить по кругу.              Тэхён, конечно, соскучился по чувству мягкой теплоты, окутывающей по самые яйца его кипящий вожделением член, который за месяц кроме его жгучей ладони никто не касался, однако не настолько же, чтобы предлагать парню секс. Пусть даже если признаться хотя бы в мыслях, пару раз передёрнул, когда Чимин крепко спал на соседней кровати. Не на соседа, конечно же, дрочил. Даже порно под рукой не было. Но иных путей выпускать пар Тэхён не знает.              Хотя нет, знает.              Оттого и четыре раза в неделю проводит для самого себя ночные тренировки. Таких в дневное время под надзором преподавателей Тэхёну недостаточно. Не когда внутри неприятно жжёт пламя, что зудят кончики пальцев и просится наружу. Из-за обязательств сдерживать свой увеличивающийся в объёмах и своей мощи дар Тэхён иногда покрывался мелкими пятнами от ожогов, которые, на самом деле, для элементалистов огня безопасны, так как безболезненно заживают за пару дней.              Но сам факт того, что такое с ним впервые, настораживал. Настолько, что Тэхён, еле выловив мобильную сеть, созвонился с отцом ради советов. Тот поторопился успокоить сына, назвав это побочным эффектом того, что у него целый месяц не было приступов нарколепсии и зачастую сопровождающего его лунатизма, которые и случались-то по причине того, что организм выматывается в попытках сдержать энергию и отключается.              И Тэхён, на самом деле, успокоился. Потому что внезапные падения в сон, после которых он зачастую находил себя в странных местах, иногда даже без одежды, а зачастую в постели парижских апартаментов, где жил с родителями, ему не нравятся. Они начались полгода назад и, судя по тому спокойствию, с которым родные отнеслись к его недугу, является таким же генетическим, как и всё остальное дерьмо, кишащее в его молодом развивающемся теле. Радует лишь то, что никого из повзрослевших родственников нарколепсия, лунатизм, беспричинные ожоги и стояки от вида огня уже не беспокоят. Может, и у него эта хуйня в скором времени пройдёт?              И когда Тэхён начал думать, что его пребывание в Силлете положительно влияет на его способности и, должно быть, энергетика училища невидимым способом (да и ему, впрочем, похуй, каким именно, если это работает) высасывает из него это самое дерьмо, как ему приходится забрать свою похвалу назад. Ведь он просыпается на опушке леса в одну из ночей, которую, как он точно помнит, не проводил за покуриванием травки с одногруппниками, а планировал почитать учебником по теории архэ. Тэхён с особой глубиной внимал в учения Гераклита, показавшиеся единственной для него интересностью, потому что в них говорилось о неподтверждённых теориях о том, что первоосновой жизни является всё-таки огонь.              Сейчас же, лёжа с тяжёлым дыханием и едва сумев раскрыть слипшиеся после беспробудного сна глаза, он пытается вспомнить, как именно тихий вечер в пустой комнате за интересной книжкой и чашечкой чая с молоком перетёк в глубокую ночь в ебучем лесу. Ну, судя по тому, что на небе сквозь высокие кроны деревьев блестит грязно-белая луна, а кожу обдаёт лёгкой прохладой, то сейчас точно ночь.              Уже поднявшись из лежачего положения и с грузным вздохом сев так, чтобы мутная и пытающаяся вернуть себе ясность голова озвучила внутренним голосом вопросы по типу «какого, блять, хуя» и «сколько уже, мать вашу, можно», Тэхён внешним слоем кожи чувствует, что прохлада, на самом деле, ничуть не лёгкая. Обычный магик, просто управляющий силой огня, но никак не кормящийся её энергией на живящем уровне, уже мёрз бы, громко стуча зубами, потому что же на улице ебучий конец октября.              И лишь жар тела Тэхёна помогает ему всё же ощущать себя одетым хотя бы во что-нибудь лёгкое и не особо париться из-за того, что он, сука, опять проснулся хуй пойми где полностью голым. Хуй, конечно, может и не понял, но сам он видит, что находится недалеко от корпуса общежития. Благо затерялся недалеко, не уйдя вглубь леса, что издалека может видеть соединённые друг к другу длинными коридорами корпуса гимназии. Расстраивает только то, что, когда выходил из комнаты общежития, бессознательный лунатик в нём не додумался надеть хотя бы тапочки.              Поэтому приходится возвращаться в общежитие на босых ногах, шаркая по колкой влажной траве, неприятно щекочущей холодом пятки. Тэхён уже подумывает о том, чтобы первым делом позвонить отцу и спросить у родителя, какого опять хрена, пап. А ещё тот же вопрос задать и соседу по комнате, которого не было в ней весь вечер, потому что у них, у водянистых, ожидается какой-то там важный мокрый тест, и Чимин весь день торчал в библиотеке. Пропустил охуенное лесное стриптиз-шоу, которое мог и бы остановить ещё на начальных этапах.              Чимина Тэхён о своей нарколепсии и лунатизме уже предупредил. Не сказал только, что в таких случаях делать, потому что сам, если честно, не ебёт, каким бывает. По словам родителей, просто спит и гуляет. Нередко раздевается догола и может подпалить коллекционный ковёр мамы. Ну то же самое, что Тэхён делает и в сознательном состоянии, вполне безобидно, как ему кажется. Оттого и щеголяет в сторону общежития в надежде не попасться коменданту на глаза, потому что объяснять тому, почему его елдак не прикрыт хотя бы листиком или какой-нибудь лесной белкой, вот вообще неохота.              Прикрыть пах всё же приходится. Не какой-нибудь живностью, но обеими ладонями, ведь на пустом травяном поле, разделяющем лес и общежитие, кто-то сидит. Прямо на земле, скрестив ноги в позе лотоса, и так углубившись лицом в раскрытую перед собой книгу, что даже не замечает подошедшего ближе Тэхёна.              А подошедший ближе Тэхён узнаёт в нём Чонгука.              Узнаёт по книге, ведь никому другому не взбредёт в больную голову читать в такой холод и ночную полутьму на едва освещённой лунным просветом и слабыми тёплыми фонарными столбами улице. И когда Тэхён встаёт перед парнем, уверенно расправив плечи, и вглядывается сверху вниз в ожидании того, что его заметят, вынужденно признаёт в мыслях, что есть в этом странном пареньке какая-то притягательная безуминка. Его отдача учёбе, а также усердие и амбиции в попытках познать основы не только своей стихии, но и другие учения бесят и восхищают.              По словам Ханхэ, Чонгук посещает даже занятия по гербализму, который ему нахуй не сдался, ведь его изучают только элементалисты земли, однако сидит тут именно не имеющий способностей элементалист воздуха и поглаживает по бокам траву, как если бы пытался прочувствовать энергию материка.              — Здрасьте, — вежливо и с натянутым весельем здоровается Тэхён, когда осоловелый взгляд из-под линз очков достигает его ухмыляющегося лица после тягуче-медленного скольжения вдоль его наготы.              До этого Тэхён молча и терпеливо следил за тем, как широко распахнутые глаза, начавшие свой путь исследователя с пальцев ноги, поднимались вверх вдоль его ног и бёдер. Потом до неприличия надолго задержались в области прикрытого руками паха, что он сам слегка вспыхнул чем-то сладко-колким в этой же части тела, когда Чонгук гулко сглотнул. Но всё же ждал, пока он поднимет глаза выше, огладит мурашащим кожу интересом его торс, который неосознанно, без каких-либо сигналов от мозга, напряг каждый кубик пресса, и посмотрит наконец на его наигранно улыбающееся лицо.              После того случая с сожжённым докладом, который Чонгук переделал за неделю, они никак не контактировали. Но то, что Тэхён неприятен первокурснику, он мог бы унюхать обонянием. Пахнет сейчас почему-то терпким чёрным мускусом, но это, должно быть, метаморфозы его болезней и поехавшей психики. Ведь сам факт того, что неприязнь пахнет, уже абсурден.              — Не одолжишь куртку, блошка? — произносит он в ту секунду, когда зубы Чонгука скалятся, а лицо морщится в медленно стрельнувшем в голову осознании того, кто перед ним стоит и мешает учиться.              — Б-блошка? — переспрашивает Чонгук последнее, что можно было бы спросить у голого человека, вышедшего из леса поздней ночью. Даже поникает лицом и, опустив свой взгляд, показавшийся Тэхёну пристыженным, запускает ладонь в лохматую густоту волос на затылке.              Такой жест не может не умилять, но у Тэхёна нет времени на то, чтобы объяснять парнишке причину такого к нему обращения.              — Можно и брюки. А лучше сбегай быстренько в мою комнату и принеси что-нибудь, что поможет мне прошмыгнуть в общагу без объяснений коменданту того, почему мой писюн не в трусах, — говорит Тэхён и с выжиданием следит за тем, как Чонгук, нахмурившись до глубокой впадинки между бровей, вскакивает ловким движением на ноги.              — Да пошёл ты! — шипуче цедит он, скалясь до оголённых дёсен, и стискивает зубы так, что Тэхён ненароком подмечает остроту его длинноватых клыков. — Хрена с два я буду помогать такому, как ты. Т-ты… наглый и напыщенный… бездушный огнемёт, не умеющий ничего, кроме того, что уничтожать всё вокруг себя!              Тэхён, ничуть не оскорбившись от таких эпитетов в свою сторону, но наглядно ощутив чужую к себе злость и обиду, играет желваками и всё ещё держит уголки губ в недоброй полуулыбке.              — Какая огнеупорная блошка, — ухмыляется Тэхён, повторяя чужие эмоции, и усиливает их вдвое, потому что фитиль его раздражения только что подожгли.              — Не называй меня так, мудак вонючий! — кричит Чонгук и сильно толкает обеими ладонями широкую вздымающуюся грудь, что Тэхён неосознанно отпрядывает чуть назад, но быстро реагирует и вмиг хватает его запястья.              Крепко сжимает в желании сомкнуть пальцы вокруг нетонкой кисти, сломав кости, и вглядывается с вниманием в неморгающие глаза, зрачки в которых расширяются и отблёскивают чем-то отдалённо жёлтым. С виду Чонгук не кажется хрупким или слабеньким, пусть и своим поведением показывает отсутствие в себе не только дара, но и умения защищаться.              И Тэхёну начинает казаться, что отпор своим обидчикам он не даёт не потому, что бездарный слабак, не знающий, как махаться кулаками, ведь удар высоко поднявшимся коленом в живот очень красноречив. Спасибо, что не по яйцам, но согнувшемуся пополам от неожиданности и колкой боли Тэхёну не до учтивости, потому что по-блядски неприятно. И будь поблизости хотя бы мелкий огонёк, то, Тэхён уверен, он устроил бы Чонгуку незапланированную депиляцию, оставив не только лысым и без бровей, но подпалив все волосы на теле, до лобковых.              Драться с молча ретирующимся первокурсником, который, само собой, не забывает поднять с земли свой учебник, Тэхён не торопится. И дело не только в том, что он вообще-то всё ещё голый без какого-либо источника. И даже не в том, что вполне себе мог бы надрать Чонгуку зад и без магии. По крайней мере, ему так кажется. Однако проникнувшая до внутренностей и ломоты костей чужая неприязнь, как если бы она была обоснована не только сожжённым докладом и напыщенностью Тэхёна, подгибает под себя пекущей энергетикой, что жарко невыносимо и хочется пить из-за дикого сушняка в горле.              Сейчас Чимин был бы как никогда полезен.              

❈❈❈

      Инцидент с голым пробуждением в лесу и последующей перепалкой с первокурсником не забывается даже спустя неделю. Уж Тэхёном точно. Предполагается, что Чонгук тоже смакует последствия их коротенького взаимодействия, судя по тому, как каждый раз, когда сталкивается с ним взглядом в коридорах учебного корпуса или столовых, намеренно задерживает на Тэхёне свой полный неприязни взгляд с томящейся под пышными ресницами озлобленностью. И одним этим поглядыванием убеждает его в том, что ненавидит по причинам поглубже какого-то превращённого в пепел доклада.              — Может, дело в том, что ты проводишь каждый день с его буллерами? — предполагает Чимин одним воскресным вечером и расставляет вокруг себя стаканы с водой. На случай пожара. Потому что прошлой ночью был бесстыдно разбужен полностью голым соседом по комнате, устроившим из-за пылкой ярости мини-костёр в мусорной урне.              Тэхёна бесит то, что его приступы участились и стали бесконтрольными настолько, что он вновь проснулся голым. В этот раз не в лесу, а в одной из не запертых на ключ аудиторий. Дозвониться до отца за целый день никак не получалось, но навряд ли Тэхён получил бы стоящих советов по этому поводу, поэтому оставалось лишь одно. И, по его личному мнению, это худший метод выяснения этиологии своих недугов.              — Сейчас вот иду в библиотеку, — оповещает Тэхён парня, как-то незаметно и очень быстро ставшего ему другом. И этой внезапностью отвечает на его колкий комментарий о том, что он не так уж и слишком много времени проводит с парнями, так и не ставшими ему достаточно близкими ради статуса «друзья».              — Пресвятая Сейлор Меркурий, грядёт конец света? Мы все умрём, да? — тараторит Чимин в наигранной панике и переигрывает с гротеском своего спектакля, от которого Тэхёну и смешно, и хочется плакать.              — Да. Так что ты умрёшь девственником, так и не познавшим минет от русалок, на которых дрочишь, — парирует он, резко передумав надевать куртку, потому что есть блядская вероятность того, что он может растерять её где-нибудь. Ведь одежда, в которой он лунатит и без которой к концу своих сомнамбулических путешествий возвращается в комнату, так и не находится.              — Эй, я не девственник. И будь русалки настоящими, то одним минетом не отделались бы! — кричит ему вслед Чимин, однако Тэхёну так-то поебать, что ещё русалки могли бы ему предложить в качестве сексуальных утех.              Ему вообще не хочется обсуждать секс в период, когда неприятно зудит в яйцах, но даже подрочить страшно, потому что во время экстаза есть шанс отключиться. Пусть он и не знает, что именно влияет на его нарколепсию, и очень надеется на то, что в старых бумажных учениях есть этому какое-то объяснение и описание прецедентов. Когда у него был интернет, онлайн-статьи на эту тему он уже все перешарил и понял лишь то, что такое не лечится, смирись.              Тэхён быстро убеждается в том, что в гимназии учиться любит от силы пара-тройка учеников. Да и то, наверное, от теста к тесту. Потому что пустая библиотека встречает его с тусклым светом, потусторонней тоской и толщей пыли на книжных полках. Выглядит она по всем клише-канонам своих аналогов, описываемых в художественных книгах авторства немагиков. И Тэхёну, даже во время своего обучения в Париже не ступавшему за порог библиотек, становится даже стыдно за то, что так пренебрежительно относился к их фантазиям.              Тут и тёмно-дубовые полки, простирающиеся до самого потолка, над которым, удивительно, свисает не старая многовековая люстра в пафосном стиле эпохи ренессанса, а одинокие лампочки, изредка мигающие и наверняка ставшие причиной испорченного зрения не одного студента. И старые потрёпанные книги, к которым Тэхёну касаться страшно. Вдруг заразу чумную подцепит или листы с драгоценной информацией случайно рассыпаются в порошок. Атмосфера жутчайшая, что хочется поскорее найти нужное, сфотографировать на смартфон, не тратя время на то, чтобы отсиживать часы на неудобном скрипучем стуле, вбивая в зад занозы, и отдаться чтению в недостаточно удобной кровати в своей комнате.              К запугивающему готическому вайбу, которому прям не хватает какого-нибудь библиотечного полтергейста, добавляется громкий скример, который на деле оказывается чьим-то частым чиханием. Тэхён неосознанно вздрагивает при каждом, поняв, что страдают от пыли за стеллажом, у которого он стоит и среди слишком большого выбора книг по истории пирокинетики пытается найти хотя бы что-то полезное и ранее ему не известное.              Он быстро догадывается о том, кто именно добровольно тратит своё воскресенье перед учебной неделей на чтение книг про энергетическую гармонию огня с другими стихиями. Кажется, на уроках теории потока они до этого параграфа ещё не дошли.              — Будь здоров, блошка, — усмехается Тэхён, стараясь не вспыхивать злостью раньше времени. Вдруг в этот раз его коммуникация с Чонгуком не закончится сожжённой бумагой или нежданным ударом под дых, вызывающим нестерпимое желание устроить ему аутодафе.              Тот не сразу отвечает. Сначала отодвигает книги на стеллаже по разным сторонам так, чтобы через узкую щель открыть для себя обзор на Тэхёна, с охотой отвлекающегося от чтения содержания глав взятой в руки книги.              — Ты что тут делаешь? — с искренним удивлением и со всё той же, ставшей уже по-особому родной, враждебностью спрашивает Чонгук, и Тэхён подмечает про себя, что звучит первокурсник так, словно в его личную комнату только что без приглашения ворвались.              — Читаю. Потому что ничем другим интересным в библиотеке, где нет вайфая, и не займёшься. Нахрена вам тут столько компов, если на нём не посмотришь порно? — озадаченно спрашивает Тэхён, подняв насмешливый взгляд к часто моргающим глазам, выглядывающим между корешков книг, и показывает пальцем в сторону этих самых допотопных компьютеров.              Чимин, конечно, не соврал. Их дохуя. Однако он не говорил о том, что их сюда завезли из девяностых, скорее всего, для утилизации, и никак не ради пользования студентами.              — Так вот в чём дело, — в нарочитой задумчивости охает Чонгук, насупив брови и вновь обнажая зубы. Кажется, это его привычка, и кажется, Тэхён чутка сходит с ума, раз начал подмечать повадки этого парня. — Сперма в извилинах мозга застряла. Поэтому от тебя так несёт… мудачеством, — говорит следом, и Тэхён вполне себе мог бы похвалить Чонгука за смелость и умение в сарказме. Но он звучит так неуверенно и боязливо, что неясно, как вообще реагировать.              Умилиться безрезультатным попыткам блошки ужиться паразитом на человеческом теле или сразу же прихлопнуть одним движением пальцев, потому что кусается?              — Если тебя так сердечно беспокоит моё мудачество, можешь помочь мне и отсосать. Ведь ни на что другое ты не горазд, — бросает в ответ Тэхён, и лучше бы молчал и дальше.              Не только потому, что предложил отсосать парню, пусть даже в шутку, ведь одна мысль о губах Чонгука на члене не на шутку тревожит нижнюю часть тела. А ещё потому, что эти самые губы заметно вздрагивают от сдерживаемой обиды, ведь задели за больное. Тэхён, на самом деле, не задумывался о том, что Чонгук единственный в гимназии студент, у кого в семнадцать всё ещё никаким образом не проявился дар. Даже тонкую страницу книги силой воздуха не перелистнёт.              Книги с громким хлопком сдвигаются вплотную друг к другу так, что оставляют от этого движения блёклое облачко пыли. Чонгук вновь чихает пару раз, а Тэхёну почему-то уже совсем не интересны научные умозаключения какого-то учёного-магиста, исследовавшего влияние солнца и луны на их силы. Не по причине того, что Тэхён так-то может отключиться и в дневное время, независимо от сезона и того, сколько часов до этого спал. Ему становится совестливо перед Чонгуком, по шаркающим шагам которого он понимает, что тот уходит.              Не вон из библиотеки, разумеется, а куда-то вглубь. Туда, где горит только одна лампочка, да и так слабо, что пальцы Тэхёна тянутся за зажигалкой в карман треников от короткой идеи последовать за ним.              — Послушай, Чонгук, — обойдя стеллаж, прикрикивает он в удаляющуюся спину и нехотя подбегает к нему. — Есть ещё что-то, кроме дурацкого доклада, за что ты меня так ненавидишь? — спрашивает с озадачивающим интересом, без какого-либо намёка на глумление и намерение выдать после ответа издевательскую шутку.              Чонгук останавливается на середине пути, который Тэхёну кажется бесконечным. Даже в дремучий чёрный лес не так страшно было бы заходить, как в эту часть старой библиотеки, которая выглядит так, будто её построили на пятьсот лет раньше, чем саму гимназию. Первокурсник пару раз чихает, умудряясь не убирать с лица обращённого к нему недовольства, и морщит круглым носом, к которому Тэхён чуть было не тянет указательный палец, чтобы по какому-то пока неизвестному великим учёным магнетизму тыкнуть в него с немногозначительным «буп».              — Есть, — отвечает Чонгук, тихо шмыгая носом, и, когда Тэхён, по всем канонам жанра, готовится услышать позабытую им историю того, как в далёком детстве они были знакомы, но рассорились так, что обида за это до сих пор томится в широкой груди, как получает нихуя не аргументированное: — Ты мне просто не нравишься. От тебя пахнет… мудачеством.              — Что? — тихо переспрашивает Тэхён.              Он даже слегка разочаровывается от подобного ответа, ведь никакой серьёзной предыстории их отношений или какой-нибудь великой причины, например, если бы родной дом Чонгука сожгли какие-нибудь пироманьяки, нет. Он просто не нравится человеку, потому что… что?              — От меня пахнет? Окей, я понял, что у тебя чувствительный нос, — раздражённо произносит он, уверенный, что пахнет он сейчас конкретно парфюмированным дезодорантом для тела и сигаретами, и насильно заставляет себя сжать пальцы в кулак, чтобы серьёзно не ткнуть в кончик мягкого на вид носа, — но ты нормальный вообще? Чем конкретно вообще может пахнуть… мудачество, блять? — уже слегка обиженно добавляет, и ему отвечают. То есть у всезнайки Чонгука даже на это есть объяснение, которое озвучивается с заумным видом, как если бы такому обучали в начальной школе.              — Жареным мясом и иногда… ф-фиалками, — с полной серьёзностью во взгляде информирует его Чонгук и поправляет очки.              Тэхён охеревает, но всё же выдаёт реакцию в виде короткого нервного смешка.              — По-моему, жареное мясо — это вкусно, а фиалки — приятно, нет? — уже не так громко и без былого пылкого раздражения произносит Тэхён. И слегка улыбается, потому что вводит своими словами Чонгука в лёгкий ступор.              Парнишка даже задумывается и явно пытается найти оправдание собственной теории. Спорить на тему того, кто чем пахнет, уже не хочется. Ведь Тэхён ясно видит, что Чонгук озадачен и обескуражен собственными чувствами. Будто и не его они вовсе, а насильно введены в организм.              — Слушай, — начинает Тэхён, сделав шаг ближе к Чонгуку, который в свою очередь делает два назад. И хочет сделать ещё третий, но ударяется спиной в деревянную боковину книжного стеллажа, который слегка качается от его попытки попятиться дальше, — давай представим, что мы квиты?              Тэхён считает, что причина, по которой его ладонь в это мгновение крепко упирается в грязную боковину стеллажа в паре миллиметров от лица Чонгука, кроется только в желании не устроить в блядской библиотеке падение книжных домино. Похуй, как странно и клишированно он может выглядеть сейчас со стороны, прижав в каком-то больном и ничем не обоснованном флирте растерянного первокурсника и притягиваясь ближе к его лицу. Будто бы и без этого не заметно то, как подрагивают ресницы и сминаются сухие на вид губы, вкус которых вдруг стал крайне интересен Тэхёну.              — Ты перестанешь злиться на меня за доклад, а я прощу тебе то, что оставил без сдачи твой удар. Догово…              Договорить и договориться Тэхён не успевает. Когда он наклоняется вплотную к лицу человека, который с переменной частотой бесит его, одновременно заинтересовывая своей странностью, угол его взора меняется и цепляется за другой стеллаж. А точнее, за пол за соседним стеллажом, где Тэхён замечает чью-то ногу, одетую в весьма знакомые кеды. Донхён же позавчера хвастался им тем, что носит их с пятнадцати лет. Сомнительное достижение, над которым Тэхён и другие парни, достаточно накурившись, долго ржали, но сейчас как-то уже не смешно. Ведь белый носок кеда, обычно запачканного землёй, сейчас покрыт алыми пятнами.              — Какого… — сосредоточенно хмурясь, шепчет Тэхён чуть было не в губы застывшего и сморщившего свой прелестный носик Чонгука.              Не давая себе и секунды на обдумывание того, с какого это перепугу он в мыслях посчитал нос ботана прелестным, Тэхён отходит от него и быстро подбегает к ноге Донхёна. Он сразу убеждается в том, что нога всё же принадлежит именно ему, и слегка радуется тому, что она не оторвана от тела. Почему-то мелкая мысль, что за стеллажом кроме ноги он ничего не увидел бы, успела уже его посетить.              Упав перед однокурсником на колени, Тэхён первым делом проверяет температуру тела, слегка коснувшись ладони, и с облегчением выдыхает.              — Он… он умер? — заикаясь, бормочет Чонгук, встав рядом.              Тэхён поднимает на него быстрый взгляд в желании убедить в том, что живой, но навряд ли прилёг отдохнуть или страдает нарколепсией, как он сам. Глаза приходится на пару секунд задержать на лице Чонгука, нечитаемое выражение лица которого напрягает не меньше, чем состояние Донхёна. Ведь не читается оно, потому что параллельно выражает испуг, неприязнь и удовольствие.              Тэхён не может точно определить, что именно сейчас испытывает Чонгук, однако у него нет на это времени. Он, продолжая держать руку без сознания лежащего навзничь Донхёна, переводит на него всё своё внимание, бегло осматривает и запоздало замечает кровоточащую рану в области живота. Не наркотический трип, как ему могло бы показаться изначально, а самое что ни на есть нападение.              Несмотря на свой огненный темперамент, Тэхён держит голову холодной. Не паникует раньше времени и не впадает в сильный шок, на подкорках сознания понимая, что должен помочь раненому Донхёну и уже потом задаваться вопросами «кто», «как» и «зачем».              Чего не скажешь о Чонгуке, который, опустившись на колени, сиповато поскуливает и что-то бормочет под нос.              — Не может быть, — улавливает сквозь его лепет Тэхён, которому чертовски мешает такая насыщенная реакция, ведь он хочет собраться с мыслями и сосредоточить свои внутренние силы на то, чтобы держать тело Донхёна под нужной температурой.              — Помоги уложить его на спину, — твёрдым ледяным тоном произносит он, обращаясь к парнишке, в уголках глаз которого уже скопилась влага, а голова отрицательно замотала.              Тэхён никогда не видел того, чтобы Чонгуку был важен Донхён настолько, чтобы сейчас смотреть на его слабо дышащее тело с таким большим сожалением. Наоборот же. Донхён, как лучший в гимназии элементалист воздуха, ещё пару дней назад кичился способностями перед Чонгуком и на смех остальным студентам устроил вокруг него мини-торнадо во время обеда. Ботаника должно бы порадовать то, в каком Донхён сейчас состоянии.              Может, поэтому он и отшатывается назад, прикрыв ладонью нос.              — Чонгук! — сердито прикрикивает на него Тэхён, пытаясь твердью баса достучаться до его гуманности.              И лишь когда он совершает первые попытки усадить тяжёлую и совсем не стройную тушу однокурсника, он слышит тихое шарканье за спиной, на которую укладывают Донхёна, прижав грудью. Тэхён чувствует противный запах крови, что продолжает сочиться из открытой раны, наверняка раз и навсегда испортившей ему джемпер, который он так-то не особо любил. В свете последних событий Тэхён в свободное от учебных занятий время вообще старался не носить ничего любимого.              — Сука, почему он такой тяжёлый, — вздыхает он, когда, придерживая Донхёна за бёдра, встаёт на ноги.              — Хочешь… я помогу? — тихо спрашивает Чонгук, всем своим видом показывая, как сильно ему не хотелось бы помогать.              — У тебя же нет дара, — выпаливает Тэхён, когда делает первые шаги в сторону выхода. Помощь элементалиста воздуха, что смог бы облегчить его ношу, силой удержав полудохлого Донхёна, ему не помешала бы.              — Я имел в виду перекинуть его мне на спину, — не скрывая своей обиды, бурчит Чонгук и уже не участвует в попытках Тэхёна открыть дверь.              Неуместно пристыдившись, Тэхён отрицательно качает головой и сомневается в том, что этот парнишка, не имевший за плечами многолетнего практического опыта, смог бы удержать на себе тело стокилограммового (если не больше, чёрт дери его крупную физиологию) четверокурсника. Пусть и синяк от удара коленом всё ещё полыхает унизительной болью и теребит любопытство вопросами о том, может ли магик без магии обладать более выдающимися физическими способностями.              — Где медкабинет, ты знаешь, — говорит Чонгук, когда Тэхён, с горем пополам распахнув дверь, выходит из библиотеки.              Он не особо задумывается о том, что надо бы поторопиться, ведь чёрт знает, помирает ли у него на спине Донхён, или у них в запасе есть ещё пара минут на обмен вопрос-ответами. Потому что Чонгук не выказывает никакого намерения идти сейчас с Тэхёном в соседний корпус администрации, где находится медкабинет.              — Ты не идёшь со мной? — спрашивает он ошарашенно, застыв на месте, и даже сиповатое нытьё парня на спине не вынуждает Тэхёна сдвинуться, потому что Чонгук, демонстрирующий свой интерес к тому, чтобы продолжить то, на чём его прервали, то бишь на ебучей учёбе, отмахивается и возвращается к книжным стеллажам.              Доёбываться до первокурсника и выпытывать из него причины, из-за которых раненный Донхён и куча кровищи, крупными следами оставляемой за Тэхёном, не взволновали Чонгука до нужной степени, не получается. И Тэхён на время сдерживает в себе пытливость и отбрасывает недалеко видеоряды памяти, что крутит перед глазами калейдоскоп разносторонних реакций Чонгука, который за двадцать минут успел выдать всё: от удивления, приправленного плохо скрытой радостью, до блевотного отвращения, что уже следом сменилось бесчеловечным равнодушием.              

❈❈❈

      Руководство гимназии обвиняет в этом инциденте лесных хищников. Донхён, благо, остаётся жив, но проводит всю неделю на больничной койке. И пусть рана оказывается неглубокой, даже если выглядело так, словно ему хотели откусить печень и в последний момент передумали, местный врач убедил его родителей в том, что им не стоит особо переживать.              Тэхёна же такое спокойствие настораживает и злит. То есть в этом блядском лесу, кроме того, что он блядский, живёт нападающее на людей зверьё, а всем похуй. Ну как всем. Парням, которые стабильно навещают Донхёна в палате, очень даже весело и интересно. Ведь в этом скучном заведении редко услышишь и уж тем более увидишь что-то завораживающее по типу «чуть было не съеденная печень».              — Он сказал, что так и не понял, что это был за зверь, — в который раз пересказывает Сонмин, слишком воодушевившийся этой историей, и активно жестикулирует, словно самолично свидетельствовал этому событию. И теперь, не имея в руках доказательства в виде вовремя снятого на смартфон видео, пытается убедить собравшихся в кучку юношей в реальности произошедшего.              Тэхён со скучающим видом закатывает глаза, откровенно подзаебавшись, потому что Донхёну вот совсем не весело. Он, полностью оправившийся после ран, пытается восстановить психику и боится всего движущегося. Не то чтобы Тэхён является великим моралистом и его воистину ебёт ментальное состояние однокурсника. Но хотелось бы не повторов одного и того же, а какие-нибудь активные действия по поимке зверя, который умудрился незаметно пробраться на территорию гимназии.              — Говорит, в день нападения был в библиотеке совершенно один, но не понял, как зверь внезапно оказался за его спиной, — специально понизив тон голоса до устрашающих ноток, продолжает Сонмин.              Его ничуть не смущает то, что сидят они сейчас в аудитории во время урока по астрономии, как и то, что доживающий свои последние годы профессор Чан, выдав им контурные карты звёздного неба и задание их заполнить, опять беспечно заснул за своим письменным столом.              Чонгук обычно будит мужчину, за что, конечно же, огребает от других студентов потока. Ведь им всем нахуй не сдалась эта астрономия, которая изучается лишь на последнем курсе ради общего осведомления и получения нужных академических кредитов. Само собой, такой ботаник, как он, записался на этот предмет ради знаний, никак иначе.              Но сегодня он удивляет. Сегодня Чонгук, молча уткнувшись в свою карту, без присущего ему запала лениво рисует в ней звёздочки в неправильных местах и удивляет Тэхёна тем, что не измеряет линейкой расстояние между каждым объектом. Не заглядывает в учебник ради детальной точности и не шикает в их с парнями сторону, что шумят во время урока и мешают учиться. Тэхён, недоумевавший в первые недели своего обучения в Силлете тому, насколько же Чонгук усидчивый и усердный ученик, поражается сейчас, ведь тот с не ускользнувшими от его взора попытками остаться незамеченным прислушивается к рассказу Сонмина.              И видно то, насколько Чонгуку дико интересны показания Донхёна, когда Сонмин начинает своё следующее предложение со слов: «А знаете, что ещё он вчера резко вспомнил?»              Увлечённо прищурившись, Тэхён чуть нагибается над своей партой, дабы приглядеться к севшему полубоком Чонгуку, карандаш в пальцах которого затрясся, а губы приоткрылись в немом волнении. Напускное безразличие, с которым тот выпроводил его из библиотеки, становится сейчас в разы озадачивающим, ведь Тэхён видит, что нет его и не было. Чонгуку до одури важно узнать новые факты об этом инциденте. И что-то подсказывает ему, что причиной этому является не природная пытливость парнишки, а то самое, из-за чего он в тот вечер бормотал своё полное досады «не может быть».              — Глаза. Они горели ярко-жёлтым, — выдаёт Сонмин, само собой, выдержав должную минуту волнующего молчания, иначе не так стрёмно, — и мерзотный запах из пасти! Говорит, воняло так блевотно, что до сих пор чувствует этот трупный смрад в носу.              Тэхёна подобным, конечно, не завлечь, и он не повторяет реакцию других парней, что заворожённо охают, словно приматы, впервые увидевшие огонь. Да и зрелище, разыгравшееся перед его так и не переставшими следить за Чонгуком глазами, оказывается более занимательным и живописным. Тот, так и не поняв того, что за ним наблюдают, поднимает ко рту ладонь и, выдохнув во внутреннюю часть, принюхивается, чтобы проверить, воняет ли и у него изо рта так же мерзотно, как рассказывают.              

❈❈❈

      Следующей жертвой зверя становится Джунмо. И как бы не было странным для всех использовать выражение «следующая жертва», следы нападения такие же, как было с Донхёном.              В этот раз тело в полусознательном сознании ранним утром нашли недалеко от опушки леса. Точнее, сначала на толщах шедшего всю ночь первого в этом сезоне снега комендант заметил кровавую дорожку, что началась недалеко от общежития и простиралась по всему полу между ним и лесом, у которого и лежал едва дышащий Джунмо.              Державшийся тогда на последних каплях сознания парень так же нихуя не понял. Как напали, как хотели утащить в лес, как выцарапали зубами и когтями живот, распоров до этого дутую куртку. Словно, как и в случае с Донхёном, пытались сожрать внутренние органы. И если бы не сила земли, которая подпитывала Джунмо своей энергией, вынуждая не терять надежду и в обморочном состоянии ждать того, что его найдут, он мог бы и не выжить.              Руководство гимназии уже без былого спокойствия вновь объявило это проделками лесных хищников, что в силу своих инстинктов хотят запастись едой на зиму. Это, конечно, прекрасно и очень логично, считает Тэхён, но он почему-то безмерно уверен в том, что нападения ещё повторятся, и, может, стоило бы сжечь к хуям лес, из которого выбегает всякое и пытается их сожрать.              — Считай меня бездушной тварью, но я рад, что с этими ублюдками это происходит, — говорит ему в один из вечеров Чимин, когда Тэхён приходит из медкабинета после того, как навестил Джунмо, не встающего с больничной койки, ещё пару недель назад занимаемой Донхёном. — Чувствую себя фанатом серийных маньяков, но, надеюсь, наш милашка-зверь выгрызет и остальной шайке по селезёнке или чем он там любит полакомиться.              — Милашка-зверь? Серьёзно? — фыркает Тэхён, играясь с язычком огонька из зажигалки, и старается не думать о том, что если зверь взаправду окажется серийным маньяком, то у него есть все шансы стать его следующей жертвой. Ведь если на секунду поверить в теорию Чонгука о том, что мудачество пахнет, то зверь может его вычислить и напасть. Тем более он же пахнет жареным мясом, прям зазывает своими ожогами зверя, как на барбекю-вечеринку. — Как думаешь, может, мне выловить его как-то? — призадумывается он следом и привстаёт на постели, принимая на себе вопросительный взгляд Чимина, который давится водой и истошно выкашливает его. Кажется, впервые за то время, что они живут вместе, и это до смеха забавляет Тэхёна.              — Решил в герои заделаться, придурочный? — сердито отвечает Чимин, когда не без помощи сил удаляет из глотки лишние капли обсосанной воды. — Что значит «выловить»? Типа «кис-кис» — и он прибежит к тебе с распростёртыми лапками? Думаешь, это так работает? Если ты устал жить, то так и скажи. Я ж с первого дня мечтаю утопить тебя.              — Да ничего со мной не будет, — беззаботно пожимает плечами Тэхён, выявляя своей хитрой ухмылкой ёкающий внутри азарт, который теперь полностью введён в вены. Хрен кто его отговорит от этой затеи. — С Донхёном и Джунмо же ничего не случилось, — аргументирует он следом, не желая, на самом деле, отчитываться перед Чимином, который вообще-то только что признался в том, что злорадствовал над их состоянием. Такое могло бы озадачить и разочаровать в друге, но почему-то совсем нет. — А они лучшие в гимназии элементалисты своих стихий. Но ни одна из них и рядом не стоит с моей.              — Так и хочется вымыть из тебя всё чванство, — раздражённо бурчит Чимин, который должен был уже привыкнуть к тому, что Тэхён хорошо осведомлён о собственном превосходстве и никогда не упустит шанса о нём всем напомнить. — Не смей даже возвращаться в комнату, если тебе выпотрошат кишки! — с экспрессивной угрозой в тоне голоса добавляет, тыча пальчиком вверх, от которого Тэхён отмахивается, ведь ничуть не беспокоится.              Уж с каким-то зверюгой, будь он даже шеститонным медведем, Тэхён сможет справиться. Потому что сжечь можно всех.              Он торопливо подходит к шифоньеру, чтобы переодеться в спортивки, и на пару минут бездейственно задерживается в задумчивости. Последний случай с его нарколепсией и лунатизмом вновь завершился по надоевшему сценарию, где он проснулся без потерянной в процессе одежды. Тогда он нашёл себя лежащим в наготе на тренировочном поле за учебным корпусом, что в какой-то степени радовало, ведь именно там же он и отрубился. Пусть и это не объясняло того, почему теперь все его приступы оканчиваются эксгибиционизмом.              — Одолжить тебе свою форму для тренировок? — спрашивает Чимин с искренним сочувствием, ведь тоже стал замечать, как необъяснимо редеет гардероб Тэхёна, которому пришлось попросить маму отправить ему чемодан с вещами.              — Прости, но я не тренируюсь в розовом трико, — отшучивается Тэхён через плечо с язвительной усмешкой и получает такую же в спину вместе с подушкой, которую в него пульнул Чимин.              Он возвращает её хозяину, благоразумно подпалив уголок так, чтобы Чимин успел вовремя потушить её водой, и спешно одевается в последние треники под причитания друга про то, что ему придётся теперь спать на мокрой подушке. Тэхён решает оставить на всякий случай футболку в комнате и, закинув на голый торс куртку, покидает комнату общежития, не позволяя хаотичным мыслям мешать ему совершенствовать свои практические навыки.              

❈❈❈

      Бесформенная фигура из огня до ослепляющих мушек перед глазами горит в небе, заменив на пару секунд ушедшее на покой солнце, но никак не удовлетворяет Тэхёна, которому хотелось слепить из такого объёма огненного потока что-то более ясное. Сердечко там или параллелепипед. Но сил пока хватает лишь на шары, да и то такие мелкие, что едва заполнили бы собою всю ладошку Чимина.              Оттого Тэхён пробует ещё и ещё, ставит перед собой новые задачи и развивает навыки так, как им не дали бы раскрыться во время дневных учений. Ведь они больше ориентированы на теорию и на душевное просветление. А всё это вынуждает его заглянуть глубоко внутрь так, что хочется поскорее вывернуться наизнанку и не видеть всего того, что затаилось в не освещённых его огнём уголках.              В этом деле Тэхёну идеально помогают ночные тренировки, уже не особо веселящая травка, так как выкуривается в обществе боящихся в лишний раз выходить из своих комнат парней, и слабо удовлетворяющая дрочка во время вечернего душа, потому что Тэхён, чёрт возьми, не понимает, как можно учиться в училище для мальчиков без постоянного секса.              А ещё нередким рассматриванием одного подозрительно ведущего себя первокурсника, за которого во время общих пар каждый ебучий раз цепляется всё внимание. То он умилительно закусит нижнюю губу, то безуспешно попытается сдуть отросшую чёлку, то заведёт её за красноватое ухо, за которым очень часто почёсывает, параллельно закатив при этом круглые глаза. То пройдёт мимо с какой-нибудь книжкой, которую, скорее всего, перечитывает не в первый раз.              Как, например, прямо сейчас, что Тэхён ненароком застывает на одном месте с большим облаком огня, которое вместо того, чтобы стрельнуть в звёздное небо, плавно перетекает к рукам и неощутимо кусает за кисти.              — Эй, блошка! — зовёт его Тэхён, не удержавшись и никак не попытавшись вообще себя удержать от того, чтобы привлечь внимание торопливо проходящего мимо тренировочного поля Чонгука.              Он знает, что его заметили. Ещё до того, как дошли до поля, поэтому в жизни не поверит в то, что Чонгук слишком увлечён чтением перевёрнутого вверх ногами учебника по истории, чтобы не увидеть Тэхёна или яркость огня, которым он тут разбрасывается последний час.              Но Чонгук не останавливает шага, откровенно игнорируя не терпящего такого к себе отношения Тэхёна, и ускоряет шаг. Зря. Потому что уже через пару секунд ему пересекает дорогу высокая стена из пламени, которое так и норовит лизнуть языком вспыхнувшие жаром пухловатые щёки, покрывшиеся испариной.              Потушив запястья, которые теперь ненадолго изуродованы мелкими пупырчатыми язвочками, Тэхён подбегает к зашуганно попятившемуся Чонгуку, дабы остановить его, и один Феникс знает, что именно с ним сделать. Друзьями после увиденного в библиотеке они не стали, пусть и Чонгук перестал терзать его ненавистными взглядами, кажется, больше углубившись в мыслях во что-то личное, что и Тэхён перестал быть ему важным.              И не то чтобы он считал, что важен для этого ботаника, и уж тем более хотел бы быть таковым, но всё равно останавливает потной грудью Чонгука, делающего спиной шаги назад, и довольно улыбается, ни на уровень не понижая мощь огня перед ними. Потому что он умеет завораживать не только пироманов, как он. Тэхён чувствует это по прижавшейся к нему широкой спине Чонгука, который уже не торопится убегать или ударять его так, чтобы не мешал. Стоит вплотную к его телу, прижав к груди книгу, и молча смотрит на то, как перед глазами пляшет пламя.              Тэхён не видит выражения его лица, но ничуть не сомневается в том, что Чонгук очарован. Так же, как не перестаёт восхищаться он сам. Настолько, что в паху, прикрытом трениками, твердеет. И может, дело больше в том, что к члену толкается задница Чонгука, в инстинктах самосохранения пытающегося как можно дальше отойти от имеющего свойство убивать огня, а то и в том, что он имеет свойство возбуждать.              Он, то есть огонь. А может, если ненадолго об этом призадуматься, и сам Чонгук.              — А ты знал, что есть такой сексуальный фетиш? Пиролагния называется, — томно шепчет Тэхён в пылающее ухо, чувствуя, как ему очень хочется прямо сейчас.              Хочется всё, но делает пока только одно, а именно кладёт ладонь на живот, не прикрытый распахнутым пальто. Мимолётно подмечает то, насколько тонкая у Чонгука талия, так идеально подошедшая ему по размерам. И прижимает парнишку впритык к своему торсу, зарываясь носом в волосы на затылке.               — Конечно, знаю, — раздражённо цедит Чонгук в ответ, не упустив возможность вновь похвастаться знаниями. Пусть и в области сексуальных девиаций. — Больной извращенец, — добавляет, определённо прочувствовав на пятой точке пронзившую член Тэхёна волну возбуждения, в котором он всё ещё пытается обвинить медленно угасающий перед ними огонь.              Оттого Тэхён безуспешно игнорирует то, как собственный нос, унюхавший в волосах Чонгука хвою, тычется ему в затылок и скользит дальше вдоль шеи, достигнув голой, влажной от пота кожи, что заманчиво выглядывает из-за невысокого ворота пальто.              — Опасно нынче гулять ночью по лесу, блошка, — бормочет теряющий над собой контроль Тэхён, которому могло бы показаться, что он вот-вот впадёт в сон и что едва слышно мычащий Чонгук, чьи мягкие ягодицы толкаются ему в стояк, — это начало снившегося ему кошмара.              Подобная хуета Тэхёну часто снится, что он уже и не запоминает её. Хотел бы только помнить, как Чонгук откидывает на его плечо голову, бездумно открывая перед ним свою шею, в изгиб которой Тэхён незамедлительно утыкается губами и готов уже вонзиться в неё зубами, дабы попробовать на вкус, до которого вмиг стал жаден.              — Я умею за себя постоять. Не волнуйся, — отвечает ему Чонгук, первым очнувшись от гипноза уже почти потухшего огня, что спадает и плавно превращается в тонкую оранжевую полоску, которую несложно переступить.              Но Чонгук не спешит уходить, как и никаким образом не останавливает ладонь Тэхёна, осторожно опускающуюся к его лобку и тянущуюся к паху, словно бы желая проверить, единственный ли он тут больной извращенец.              Внезапный толчок локтем в живот отрезвляет в ту секунду, когда пальцы уже касаются ничуть не мягкого бугорка между чужих ног, и не даёт Тэхёну вдоволь посмаковать радостную новость о том, что нет, не единственный.              — Как ты понял, что я был… в лесу? — удивлённо спрашивает Чонгук, бойко развернувшись к нему лицом, и своим вопросом озадачивает Тэхёна не меньше, потому что он, на самом деле, не видел, чтобы первокурсник выходил из леса, куда студентам вообще-то запретили ходить.              Никто, конечно, не следит за тем, выполняется ли указ администрации, так как всем дорого их здоровье. И раз два лучших студента не справились с местной живностью, то нехрен соваться туда, где этой живности дохуя.              — По запаху, — тихо отвечает Тэхён, подмечая то, как Чонгук, неприкрыто рассматривающий его голый торс, прикусывает нижнюю губу и выдаёт свою заинтересованность его телом тем, как крепко сжимает книгу, что начинает звучно скрипеть под напором его пальцев.              — Издеваешься, — утвердительно произносит Чонгук, соблазнительно сморщив нос, к которому Тэхён неосознанно потянулся лицом.              Но, увидев в глазах парня обиду, должно быть, больше обращённую даже не на него, а на всех тех, кто над ним каждый день глумится и насмехается, застывает в паре сантиметрах и с интересом щурится.              — Не издеваюсь. Ты пахнешь сосной, которая растёт только в лесу, и мокрой землёй. А ещё чем-то… эмм… ну чем-то таким, чем пахнут уличные псы, — неловко объясняется Тэхён с неподдельным желанием доказать то, что честно не прикалывается и вообще является лучше парней, что считаются ему «дружками».              — Да пошёл ты! — сердито кричит Чонгук, отступая назад достаточно, чтобы не дать изумляющему, в первую очередь, самого себя Тэхёну вновь к себе принюхаться. И, развернувшись, торопливо шагает в сторону общежития.              — Но я люблю собак, — громко добавляет ему вслед Тэхён, слабо догадываясь, к чему вообще этот неуместный факт о том, кто именно у него в любимцах.              — Как жаль, что это не взаимно! — отвечает Чонгук напоследок, не поворачиваясь лицом. Только поднимает вверх руку и показывает обращённому к тихо хохотнувшему Тэхёну средний палец.              

❈❈❈

      Их последнее столкновение (больше члена об задницу, чем упрямых лбов) с Чонгуком не выветривается из памяти. Тэхён с жадной медлительностью смакует каждую минуту той ночи, пытаясь понять сначала себя и собственную реакцию, а уже после переигрывает по очередному кругу ненадоедающую видеоплёнку, перемотав кадры, от которых каждый ёбаный раз встаёт, и хочет вникнуть в слова и поведение этого парня. Такой же подозрительный, каким казался с их первой перепалки, а теперь ещё манящий и ненароком требующий раскрыть свою тайну.              Сильнее, чем хотелось бы поймать нападающего на однокурсников зверя, который, к слову, следующим выбрал Сонмина.              В этот раз решил отделаться простым унижением, неглубоко разодрав когтями ему грудь, и оставил лежать на земле под окном общежития с обмоченными от страха штанами, не пожелав полакомиться его органами. И уже после третьей жертвы по Силлету начал распространяться вполне себе резонный слух о том, что зверь охотится не ради запасов на зиму, а по приколу. Показания каждого повторялись: те же жёлтые глаза, та же вонь из пасти, та же необъяснимая сила.              Тот же беспощадный страх, стирающий из памяти самое интересное — кто именно.              — Это была огромная собака, отвечаю, — крайне убеждённый в этом говорит Ханхэ во время очередного обсуждения данной и, жадно грызя яблоко, активно кивает.              — Судя по следам, это был волк, — вмешивается Кибом, не так уверенно, как его друг, но не пожелав оставаться в стороне дискуссии, которая сопровождает каждый приём пищи и каждую учебную пару, так или иначе прерывающуюся ради того, чтобы в который ебучий раз поболтать об этом.              Сами жертвы в этом не участвуют, оно и ясно. Донхён ещё пару недель назад уехал из Силлета, пожелав обучаться на дому до январских экзаменов. А Джунмо не выходит из общежития, питаясь только тем, что ему в комнату приносит Кибом, которому даже приходится сопровождать его до ванных комнат, чтобы не оставлять одного. Сонмин же пока пытается оправиться после нападения, пусть и его дальнейшая судьба уже известна Тэхёну. Свихнётся так же, как и предыдущие жертвы, оттого и догадки о том, что зверь обладает высоким разумом и совершенно не случайно выбирает именно этих парней, уже не кажутся ему абсурдными.              — Думаю, это был шакал, — бросает кто-то из соседнего столика.              Остальные студенты начали с особым вниманием следить за их троицей, ведь только идиот не заметит того, что именно в их компании, ещё до нападений всегда привлекавшей чужой интерес, с каждым разом сокращается число участников.              — Какой, блять, шакал в Южной Корее? — закатив глаза, бурчит ему в ответ Тэхён.              — Не знаю. Но поступает этот зверь по-шакальи.              Тэхёну определённо надоедают идущие по кругу попытки выяснить сущность хищника. Ведь в голову нехотя прокрадывается пока слабо горящий страх стать одной из будущих жертв. Чимин успел даже пару раз предложить ему перестать водиться с этой компашкой, на что Тэхён кичливо и оскорблённо отнекивался. Не потому, что ему была так важна дружба с этими парнями, с каждым днём сильнее раздражающими его своим поведением. Не хотелось прослыть трусом, коим он не является. Да и навряд ли зверь, поставивший перед собой цель по одному избавляться от них, будет узнавать о том, обедает ли Тэхён всё ещё за этим столом и ходит ли покуривать с ними травку по ночам.              Делить один косяк на троих они, конечно же, перестали. Травка стала дерьмовой на вкус и совсем не поднимающей настроение, потому что Ханхэ находится в большом стрессе, что, само собой, влияет на энергию элементалиста и его магию. И пока Кибом на полном серьёзе обдумывает свинтить из гимназии до промежуточных экзаменов, а администрация всячески старается успокоить запаниковавших студентов, сами наверняка не веря в то, что зверь безобидный и «он просто играется», Тэхён решает, что надо бы заняться кое-чем другим, пока на него не напали.              После не насыщающего завтрака он первым делом тратит свободный перед первой парой час ради того, чтобы проследить за Чонгуком. С особой лёгкостью вылавливает его глазами в столовой, с неприятием подметив то, каким морально побитым и одиноким он выглядит в самом дальнем углу, торопливо поедая в полном уединении щедрую порцию бекона и не отрываясь от книги.              Почему-то хочется пожалеть отрешённого первокурсника, вокруг которого все сидят со своими. Кто-то, как Чимин, с элементалистами своей стихии. Кто-то, как Тэхён, просто с парнями, с кем сошлись интересы (в их случае любовь к травке и критика того, как вся эта ебучая теория им с их способностями нахуй не сдалась) и манера поведения. Чонгук назвал бы её мудаческой, и от этой мимолётной мысли Тэхёну хочется умильно заулыбаться.              «Чонгук назвал бы» — такое странное выражение, будто Чонгук ему давний друг какой-то или парень.              Играть в детектива Тэхён не планировал. Да и вообще думал, что Чонгук просидит весь час в столовке, пока не начнёт бить блядский колокол на урок, который у них совместный. Но ему становится совсем не лень встать вслед за этим парнишкой и, старательно скрываясь за могучими колоннами, пойти по его пути.              Вопреки ожиданиям Тэхёна, Чонгук, изменяя своей сущности беспросветного ботаника, решает провести время не в коридорах учебного корпуса за повтором темы, знание которой должно помочь ему и сегодня выебнуться перед профессором, а выходит во двор. Торопливо застёгивая на ходу замок куртки, он топает по хрустящему снегу. И не в сторону одного из других корпусов или хотя бы в теплицу профессора Квона, а к лесу, что, на самом деле, не удивляет следовавшего за ним Тэхёна.              Свою куртку он забыл в комнате, так как с утра, лёжа в постели и держась из последних сил, чтобы не вздрочнуть прямо при шумно сопящем Чимине, не добавлял в список сегодняшних дел слежку. Но высокая температура тела с помощью энергии огня, передающейся из поколения в поколение, позволяет ему не ощущать того, что на улице уже первый день зимы. И Тэхён в одном свитере наступает на глубокие следы подошв на снегу и торопится за Чонгуком, пока тот не потерялся из вида.              Кровь бурлит от волнительного предвосхищения и той игры, на которую Тэхён сам себя записал, ведь почему-то уверен в том, что она выйдет забавной. Всё могло бы завершиться за секунду, если бы Чонгук, как это обычно бывает по закону подлости, хотя бы раз обернулся и увидел бы за собой Тэхёна, которому негде было бы спрятаться, ведь идут они по пустому белоснежному полю. Однако тот, должно быть, слишком увлечён целью успеть дойти до леса, потому что всем в гимназии известно, что Чонгук на уроки не опаздывает. А стало быть, в лесу находится что-то важное, что становится таковым и для слишком уставшего от незнания и отсутствия нормального интернета Тэхёна.              В нём копошатся догадки о том, что запах псины и такая увлечённость Чонгука лесом может быть причиной того, что зверя на своих обидчиков натравливает именно он. На самом деле, эта мысль родилась в его голове, нагруженной объёмной хуйнёй, но явно не лишней, ещё в день, когда нашли Сонмина. И будь он тем самым мудаком, то выдал бы её во время общего обсуждения, ведь абсурдных предположений происходящего было предостаточно.              Но Тэхён пожадничал. И пожалел. Как жертва лживых обвинений, да и просто как человек, которому хочется не унижать или уничтожать Чонгука, а просто хочется.              О втором он тоже много думал. И свёл всё к энергии огня, которую обязательно выплеснет во время рождественских каникул, когда на две недели поедет в поместье вернувшегося с лечебного отдыха дедушки. Может, у того как раз будут ответы на вопросы о его лунатизме и уже не вызывающем смех фанатизме к прилюдному оголению.              А ещё Тэхён спросит, заразно ли публичное обнажение тела (пусть и обнажающийся не в курсе присутствия публики). Ведь беспалевно направившись за Чонгуком недалеко в лес, Тэхён становится невольным свидетелем того, как тот, засунув очки в карман, спешно стягивает с себя куртку и с заметной аккуратностью складывает её, чтобы оставить на заснеженном пеньке. А затем принимается раздеваться, снимая блейзер и расстёгивая пуговицы рубашки.              Зрелище занимательное. Настолько, что дедушка Тэхёну не поверит и решит, что внук прикалывается над стариком. Но благо они живут не во времена существования вампиров, которые, судя по некоторым параграфам учебников по истории, до полного вымирания (как бы парадоксально это ни звучало) в девятнадцатом веке были реальными. А стало быть, доказывать то, что у Чонгука и без нарколепсии, лунатизма и пиролагнии не всё в порядке с головой, можно, только засняв его на камеру.              В мыслях Тэхён не торопится судить себя за вуайеризм и плохо скрываемый интерес, который обусловлен отнюдь не желанием показать всем и вся, что Чонгук ёбнутый. А сумасшедшим вожделением, которое подпаливается видом на крепкий голый торс парнишки, что, сняв с себя рубашку, со всё той же педантичностью укладывает её так, чтобы не помялась. Тэхён не может предугадать того, снимет ли он сейчас и штаны, чтобы тайно подрочить на лес или чтобы улечься полностью голым на землю и отпечатать на ней своим слишком привлекательным телом снежного ангела.              Тэхён не знает и, увы, не узнает. Зато теперь навсегда запомнит, что если тайно снимаешь кого-то на телефон, всегда, сука, всегда отключи сначала на нём звук.              Специфичный сигнал оповещения о начале видеосъёмки останавливает Чонгука в моменте, когда его слегка дрожащие от холода пальцы тянутся к пряжке ремня. Тэхён даже расстроенно охает, потому что ему жизненно важным было увидеть то, что скрывается там, куда он недавно прикасался и что его подозрительно страстно волновало все эти дни.              — Кто там? — заполошно обращается Чонгук в сторону дерева, за которым Тэхён прячется.              Ощутив себя максимально мерзким и поняв, как позорно он, должно быть, сейчас выглядит, Тэхён выходит из-за толстого соснового ствола. Просовывает телефон в карман брюк, чтобы успеть схватиться за зажигалку. На случай… Хотя какой случай, ведь вряд ли Чонгук будет скрывать свой могучий дар в аэрокинезе, с непосильными Тэхёну навыками в которой мог бы на него напасть. Или будет?              — Я мимо проходил, — объясняется Тэхён без попыток сделать это нешутливо и убедительно. — А продолжение будет? — ухмыляется, выбрав излюбленную тактику выпутывания из неловких ситуаций: включить клоуна и притвориться, что всё окей.              Что он только что не собирался снять на видео то, как один первокурсник раздевался посреди снежного леса, и что ему совсем не хотелось увидеть все прелести юношеского тела. Судя по тому, как бугрятся грудные мышцы и кубики пресса, в фулл-версии определённо прелестно.              — Т-ты… что тут делаешь? — Чонгук задаёт свой смутно знакомый Тэхёну вопрос осипшим от холода голосом и пытается прикрыть грудь дрожащими руками.              Выглядит забавно, будто бы у Тэхёна не всё то же самое под одеждой. Ну, в плане физической привлекательности и размеру мышц на уровень выше, конечно, однако он не в том положении, чтобы восхвалять чужую внешность и интересоваться тем, протеинами какой фирмы Чонгук питается.              — Гуляю, — с насмешкой отвечает Тэхён, облизывая огнеопасным взглядом его тело, пока делает короткие шаги ближе. — А ты что делаешь? — интересуется, считая, что спросил не в лоб. Пусть и знает, что правду навряд ли ему сейчас дадут.              — Не твоё собачье дело! — гневно бурчит Чонгук, зубы которого так громко стучат, что даже жалко.              А ещё не хочется, чтобы он так быстро одевался, ведь Тэхён не налюбовался. Раз его лишили удовольствия заснять симпатичную полунаготу, так бездумно раскрывшуюся его взору в дни, когда сексуальное напряжение вот-вот готово вырваться из него огненной спермой прямо из ушей, он постарается запечатлеть её глазами.              — Мне казалось, что по собакам тут в основном ты, блошка, — смеётся Тэхён, быстро сократив между ними расстояние до того, как Чонгук успеет напялить на себя рубашку.              Он резво хватает его за запястья, подсознательно готовясь к ещё одному болезненному удару коленом в солнечное сплетение, и поднимает температуру тела Чонгука до нужного предела, чтобы он перестал дрожать от холода и лязгать зубами.              — Не называй меня так, — уже не заикаясь и заметно согревшись, тихо бормочет Чонгук и не пытается как-либо выпутать руки из плена тэхёновых пальцев.              Не ударяет коленом, не торопится как-либо уколоть словами, чтобы не отвечать на вопрос. Смотрит своими часто моргающими крупными глазами, которые оказываются такими не из-за толстых линз, а из-за природной очаровательности, и слегка морщит нос, кажется, принюхиваясь.              Милейшая привычка, так плохо влияющая на Тэхёна, что в этот раз он не стерпливает. Решает переступить всю черту, нахуй стереть её перед собой. И вместо пальца тычется в круглый нос губами и коротко целует его в мягкий широкий кончик. Отпрянув на пару сантиметров, вглядывается в застывшее лицо и чмокает его ещё пару раз, потому что невыносимо тяжело терпеть такого Чонгука, к которому тянет всей сущностью.              Настолько, что простого клевания в носик становится недостаточным.              Не получив какого-либо сопротивления, которого даже в схваченных руках совсем не осталось, Тэхён целует Чонгука в губы. Сначала лишь прикасается к ним, узнаёт их вкус на пробу, но, сам того не заметив, захватывает их в смачный смелый поцелуй, который молниеносно углубляется до опасно-жаркой страсти, с которой ему незамедлительно отвечают.              Чонгук приоткрывает рот, позволяя Тэхёну с безумством пихнуть в него свой раскалённый язык, а когда хватку на запястьях ослабляют, сам тянется руками к его шее. Крепко обнимает, самозабвенно притягивает к себе, глухо охает в ненасытно целующие его губы и вбирает их своими обезумевшим зверем, в неприкрытом желании слиться с Тэхёном в единое целое.              Тэхён больше не ждёт какого-либо подвоха или удара. Под кожей чувствует разделяемое с ним желание, оттого и смело обхватывает ладонями его узкую, контрастирующую с широкой грудью талию, прижимая к телу так, чтобы ощутить пахом его пах. Толкается в него разок, намёком показывая Чонгуку, как там твердеет, и вдавливает пальцы в разгорячённую кожу так, что вполне себе мог бы оставить ожоговые рубцы. Но Тэхён держит свои силы на безопасном уровне, впитывая своим пламенем поцелуй, в которой ему бесстрашно отдаются, с тихим стоном притягиваясь голым торсом в жизненной необходимости так, словно давно об этом мечтали.              Тэхён не уверен, но сам он мечтает сейчас о большем. Чонгука ему становится безумно мало. А когда тот протыкает кончиком заострённого клыка его губу так, что вкус собственной крови попадает на язык, на который Чонгук давит и посасывает в желании заглотить в себя полностью, Тэхён рычит сквозь поцелуй и опускает ладони на упругую подтянутую задницу. Впивает пальцы в обе ягодицы, подмечая определённо проработанные мышцы, и по крупице теряет остатки здравого смысла, уже не пытающегося докричаться до него напоминанием о том, что в его жгучем желании трахнуть парня посреди леса может быть что-то не так.              Пальцы, мнущие податливую задницу с животной похотью, готовы вот-вот разорвать на них школьные брюки. Лишь бы ощутить на пылающих подушечках мягкость голой кожи и ворваться в тёплое нутро, которое какого-то хрена намачивает ткань по мере того, как ладони скользят вдоль ягодиц и достигают области между ними.              Тэхён ошарашенно хмурится, не прерывая мокрого поцелуя, смешавшего в себе вязкую слюну, кровь с губы и тихие стоны, и хочет проверить, показалась ли бы ему влага ткани на задней части тонких школьных брюк. И, судя по тому, как в нос бьёт терпкий запах чёрного мускуса, всласть насыщающий обоняние и туже заводящий его, Тэхён понимает, что их обмен колкостями по поводу того, кто чем воняет, совсем уж не шуточен.              Однако его отталкивают сильным ударом обеих ладоней в грудь до того, как он успевает что-либо осознать.              — Убирайся, — тихим и твёрдым тоном произносит Чонгук, часто дыша грудью и вытирая влажные, распухшие от поцелуя губы.              Тэхён не хочет его слушаться. Он задумчиво сдвигает брови, рассматривая тело перед собой, и задерживает взгляд на нижней её части. Топорщащаяся ширинка ярко демонстрирует то, что его желания были взаимны, однако то, как Чонгук прикрывает ладонями заднюю часть, настораживает. И до потери контроля заинтересовывает.              Тэхён делает шаг вперёд, собираясь для начала успокоить панику в хаотично бегающих по сторонам глазах, потому что совсем не имеет намерений пугать парнишку. И когда уже собирается спросить о том, что вообще происходит, а также вновь повторить свой изначальный вопрос и узнать наконец, что же не так с этим Чонгуком, как за взгляд цепляется кое-что слегка пугающее и очень чарующее.              — Твои… глаза… — шепчет он, протягивая вперёд руку в несдержанном порыве прикоснуться к разгоревшимся в зрачках Чонгука мини-солнцам, что согревают в себе бездонные зрачки.              Слова одногруппников, все как один рассказывающих о том, что они видели перед нападением жёлтые глаза зверя, разом обрушиваются на голову Тэхёна. В жилах непривычно стынет вечно горячая кровь от осознания того, кто может перед ним стоять. Чонгук отрицательно качает головой, пятясь назад, и с дрожью на сгорбившемся теле, которое Тэхён больше не подпитывает своим теплом, выглядит запуганным и загнанным в угол зверьком.              — Это… это не я… — бормочет Чонгук, еле двигая губами, и Тэхёну стоило бы спросить, что он имеет в виду. Ведь он пока не успел озвучить ни одного наводящего вопроса, каждый из которых ебучей мигренью ударяет по стенкам черепной коробки.              Ярче всего в ней разгораются картинки с детства, в котором ему рассказывали про ликантропов. Тогда дедушка успокаивал маленького напуганного Тэхёна тем, что по их землям больше не ходят кусающие за попу человеки-волки. Как и в своё время вампиры, оборотни были убиты магиками и нередко обычными людьми, которым и без того хватало хуйни в их немагическом мире, чтобы терпеть ещё тех, кто могут превратиться в животных и напасть.              И пока Тэхён, рассматривая торопливо одевающегося Чонгука, пытается свыкнуться с допущением того, что тот может оказаться одним из них, его посещает смысл слов парня. Это же ещё означает, что Чонгук является тем самым зверем, что нападает на его одногруппников.              — Подожди, — Тэхён останавливает парнишку, когда тот, надев куртку, торопится вон из леса, и, схватив за локоть, задерживает его на месте. — Ты… реально оборотень? — спрашивает, ощутив себя небезызвестной героиней подростковой саги, уличившей своего возлюбленного в вампиризме, и неосознанно опускает глаза вниз.              К той части, где у стоящего к нему боком Чонгука под подолом пальто скрыто влажное пятно на заднице. Самка. Или как они там у себя, в ликантропии, называют парней, которые превращаются в течных волчиц? Тэхёну обязательно стоит изучить подробнее волчий лор, и он уже знает, что проведёт сегодняшний вечер в библиотеке, в которую после нападения на Донхёна больше не заходил.              — Иди нахуй, — ровным тоном отвечает Чонгук, не изменяя себе, однако Тэхён не воспринимает его агрессию как что-то серьёзное.              Не после того, как в рот долбились языком и пытались сожрать лицо, испив в процессе кровь из ранки на губе, которую он сейчас демонстративно облизывает и довольно подмечает задержавшийся на себе взгляд парня.              Усмехнувшись на то, как качнулся кадык сглотнувшего Чонгука, Тэхён отпускает его ладонь и понимает, что молодой парень, обладающий волчьей силой, вполне себе мог бы оттолкнуть его от себя так, чтобы разломать пополам позвоночник об дерево. Но он позволяет Чонгуку уйти не из-за так и не вселившегося в него страха перед опасным зверем, а так как слышит колокольный звон, зовущий на урок.              

❈❈❈

      К большому удивлению Тэхёна, да и не только его, Чонгук на урок не приходит. Ни на один из последующих в этот день. Это настолько удивляет парней, в особенности тех, которых тот раздражал своей беспрекословной посещаемостью и идеальной успеваемостью, что они с особым интересом обсуждают его пропажу на ужине.              — Думаете, он стал следующей жертвой? — навеселе усмехается Ханхэ, обсасывая куриную ножку, которую Тэхён, косо взглянувший в его сторону, с удовольствием воткнул бы ему в глаз.              Не потому что беспокоится за то, что на Чонгука мог бы напасть зверь (кем он сам может и оказаться), а из-за раздражительного тона одногруппника, не скрывающего того, как его забавляет и тешит такая вероятность.              — То есть мы серьёзно считаем, что нападения не прекратились? — испуганно бормочет Кибом, не притронувшийся к своей еде, и двигает коленкой так отчаянно, что трясётся весь стол и бесит Тэхёна.              Родители запретили Кибому возвращаться домой до выпуска, и его в какой-то степени даже жалко, ведь они обвинили его в том, что будь он сильным магиком, не боялся бы каких-то там шакалов и лисиц. Тэхён хотел бы предупредить о том, что там пострашнее не водящихся в их краях шакалов существо может быть, но не собирается выдавать чужую тайну.              Тайна, в реальности которой он пока полностью не убедился. И, игнорируя так и не пропавшие из головы догадки о том, что он находится в тетради смерти зверя, Тэхён набирает в пластиковый контейнер еду, да побольше, и бесстрашно идёт в логово подозреваемого. Точнее, идёт к Чонгуку, пропустившему сегодня обед и ужин.              Наверное, по вине Тэхёна, спалившего его глаза, больно похожие по описанию на те, что видели жертвы нападения. А может, из-за смущения, ведь буквально потёк во время пылкого поцелуя, вспоминая который, сам Тэхён целый день не мог толком сосредоточиться на чём-либо другом.              Из-за Чонгука напрочь позабыл о собственной проблеме, приостановил попытки узнать причины зачастивших приступов нарколепсии и выявить способы лечения своего стрип-лунатизма.              На третьем этаже общежития, где находится комната Чонгука (о чём он узнал ещё от Джунмо, любившего подбрасывать ему под дверь огромную кучу земли), его встречает занимавшийся с однокурсниками Чимин, который, завидев его в коридоре, вопросительно изгибает бровь.              — А ты что тут забыл? — интересуется он и опускает взгляд на контейнер с едой в руках Тэхёна, не собирающегося прятаться от его внимания. Не знает просто как, ведь все факты налицо. На третьем этаже нет никого, с кем Тэхён общался бы.              — Я к ботанику, — отвечает он, насыщая голос максимальным равнодушием, которое Чимин совсем не чувствует с учётом того, сколько еды напихано в контейнер.              — Оу, — с усмешкой охает тот и игриво двигает бровями, очень незавуалированно намекая.              — Что значит твоё «оу»? — хмурится Тэхён, не желая понимать, на что именно намекают.              — То самое и значит, — бесстыдно издеваясь, произносит Чимин и поворачивает голову в сторону двери, где должна бы находиться комната Чонгука. — Всё думал, когда ты наконец сдашься и отдашься во власть радужного божества.              Само слово «сдаться» ни в каких значениях не нравится Тэхёну, оттого он злится на друга и хочет броситься в него привычной для их общения оскорбительной подколкой. Но выражение лица Чимина резко меняется, становясь мягким и обеспокоенным.              — Надеюсь, ты с ним не будешь играться. Это… это всегда больно, — говорит он без какой-либо улыбки, смешка или издевательских ноток, и настораживает Тэхёна сильнее, чем словами о том, что он во власти какого-то там радужного божества.              Чимин уходит до того, как у него успевают спросить, что он имел в виду и почему выглядел так, будто по себе знает эту градацию боли. Если Тэхён после встречи с Чонгуком выйдет живым, обязательно выпытает всё интересующее, а пока подходит к нужной двери и стучится. Ожидаемо ему не открывают и никак не отзываются. И он вполне себе, обладая нужным количеством наглости, мог бы дёрнуть за ручку и войти без приглашения. Но всё равно повторяет свои стуки, почему-то уверенный в том, что Чонгук всё же в своей комнате.              — Это я, — говорит он после десяти минут игнора и всерьёз начинает задумываться о варианте поискать Чонгука в библиотеке или в лесу. Других любимых мест у этого парнишки нет. Очередное мысленное замечание того, что Тэхён знает даже о его любимых местах, приятно пульсирует в области груди. — Блошка, — зовёт он тёплым тоном, не сдержав мечтательной улыбки, с которой, уверен, выглядит как полный лох, но не может иначе.              Похуй на то, что привлекает внимание проходящих мимо студентов, которых удивляет не то, что сам Ким Тэхён посетил их этаж, а то, что ждёт приглашения в комнату Чон Чонгука, где тот живёт в полном одиночестве. Никто из студентов не знает причину такого великодушия со стороны администрации, ведь многим тоже не хочется делить с кем-то комнату, и это, разумеется, прибавляло пару пунктов к причинам невзлюбить Чонгука.              — Я принёс тебе куриную грудку. Много куриной грудки и куриных ножек. Ещё выкрал из морозильника большой кусок свежей говядины, — говорит Тэхён в дверь, не зная наверняка, будет ли Чонгук есть сырое мясо, но ему ничего не стоит приготовить её прямо в ладони, в любой желаемой прожарке.              Дверь после его слов быстро открывается, но, видимо, не ради проверки кулинарных способностей Тэхёна, а чтобы вслух и в лицо озвучить излюбленное Чонгуком:              — Пошёл нахуй!               После этого перед Тэхёном громко захлопывается дверь, а перешёптывания с интересом ждавших их взаимодействия парней нервируют с большей силой. И, накопив это всё в жгучую ярость, Тэхён стягивает свободную ладонь в пылающий изнутри кулак, ощущая, как жжёт кожу от аккумулированных в одну ебучую кучу эмоций и чувств. Мог бы вполне себе прожечь им дыру в деревянной двери, в которую так и тянет ударить. Но зверь тут вообще-то не он, поэтому сдерживается и уходит вдоль коридора в сторону лестниц. И по пути пихает в руки одному из любопытствующих парней нагретый контейнер. Кажется, именно этот первокурсник помогал ему поднять чемоданы на пятый этаж.              — Отдашь Чонгуку. И я обязательно узнаю, если ты этого не сделаешь, — говорит Тэхён ему с неконтролируемой устрашающей угрозой в тембре низкого голоса и, получив в ответ едва заметный кивок, уходит.              

❈❈❈

      Остаток того вечера, да и все последующие, Тэхён не отвлекается от тренировок и учёбы. С неприсущей себе прилежностью посещает пары, готовит домашку и, сука, учится. До январских экзаменов пусть и остался месяц, но внутренне, сохраняя аристократичную хладнокровность и похуизм, он всё равно паниковал. Ведь изначально планировал списывать у Сонмина, которого, как и Донхёна и Джунмо, освободили от уроков и позволили вернуться в гимназию лишь на сами промежуточные экзамены. Что они там смогут сдать с их недоученным материалом и похеренной психикой — непонятно.              Для Тэхёна же это означало, что во время сдачи письменных обязательств ему придётся надеяться только на свой ум. В своих силах же он и до этого не сомневался.              — Ты же поможешь мне на вопросах по универсалии? — интересуется Тэхён у Чимина, увидев у него в руке учебник по материализму.              — С хуя ли? — ухмыляется тот, специально переворачивая страницу книги, и довольно улыбается, расслабленно усевшись на своей кровати. Совсем не задумывается о том, что может в один день реально остаться без матраса, но Тэхён решает просить по-хорошему, ведь Чимин ему, на самом деле, дорог.              — Потому что я не ебу во все эти апейроны и бесконечное первовещество, — раздражается Тэхён, устало вздохнув, и, сидя на своей кровати, путается, ведь не знает, за какой из учебников, стопкой брошенных на постель, стоило бы сейчас взяться.              Вся изученная за три месяца информация превратилась в один сплошной белый шум, который изредка нарушается обиженным «пошёл нахуй», озвучиваемым голосом одной фантомно испивающей кровь блошки.              — Стоит ли говорить о том, что Чонгук ещё в первую неделю обучения про эти апейроны и первовещество написал очень занимательный доклад? Профессор Юн тогда знатно так охуел от того, что какой-то первокурсник смог нарыть инфы побольше той, что изучается в гимназии на протяжении четырёх лет.              И снова они касаются темы «Чон Чонгук». И не то чтобы Тэхён вообще забывал про него. После его визита на этаж общежития они с Чонгуком не раз пересекались, потому что тот больше не пропускал уроки, как и приёмы еды. Контейнер, к слову, Тэхёну вернули пустым, и тот самый первокурсник, чьё имя надо бы разок всё же узнать из приличия, уведомил его о том, что его дал ему Чонгук. Уж не понятно, съел ли он содержимое или выбросил, но Тэхён не захотел спрашивать лично. Решил дать Чонгуку время на остывание, ведь кому как не Тэхёну знать, что этот процесс требует времени.              — В тот день ты сказал, чтобы я… эээ… не ебался с ним, — начинает Тэхён, ненароком вспомнив обеспокоенность в глазах Чимина, который быстро перестаёт улыбаться в книгу.              — Игрался. Ебаться с ним ты можешь, если вы оба по-настоящему этого хотите.              — Расскажешь, почему ты дал мне такой совет? — украдкой интересуется Тэхён, по одному только застывшему взгляду Чимина поняв, что давит на больное.              — А ты не знаешь, что ли? — пресно усмехнувшись, говорит он и, повернув к нему глаза, мрачнеет лицом. — Странно. Думал, Ханхэ тебе уже похвастался.              Тэхён морщит лоб в попытках вспомнить всю ту хуету, которую нёс когда-либо Ханхэ, и понимает, что большую часть времени был или обкуренным, или вообще не слушал, лишь делая вид, что ему смешно с их шуток. Однако уверен, что затронь он или остальные одногруппники тему про Чимина, он был бы внимательнее.              — То есть про то, как вкусно я отсасывал ему на втором курсе, тебе не рассказали? — совсем невесело смеётся Чимин, и по сжавшим твёрдую обложку книги маленьким пальцам видно, что произошедшее два года назад ранит его так, как ему не хотелось бы.              — Так и знал, что ты пидор, — бросает Тэхён в привычной колкой манере и добивается того, что хватка на книге расслабляется.              — От такого же пидора слышу, — отвечает с менее напряжённым смехом Чимин.              — Захлопнись, — коротко бурчит Тэхён, не желая даже думать о том, что автоматом становится геем, раз целовался с парнем, на которого вдобавок ко всему ещё встаёт по стойке смирно. — Так что там дальше? Я же вижу, что вкусным отсосом там не ограничилось. Или тебя изнаси…              — Нет, конечно, — перебивают его, чуть успокоив нарастающее внутри беспокойство. — Я б не позволил. Затопил бы к хуям их лёгкие водой. Впрочем, тогда они отделались простым холодным часовым ливнем.              — Ты меня запутал. Их, они… кому именно ты сосал? — потеряв терпение, говорит Тэхён, ощущая, что ему приходится вырывать из Чимина информацию, от которой закипает в крови, а в груди разжигается злость.              — Сосал я Ханхэ, а смотрели все они: и Донхён, и Джунмо, и Сонмин! — вскочив на ноги, прикрикивает Чимин уже без какой-либо улыбки или попыток перевести их разговор в шутку. — Пока я думал, что доставляю понравившемуся мне парню удовольствие, они наблюдали за мной, а потом ржали над тем, что я наивно поверил в то, что реально нравлюсь Ханхэ.              Тэхён продолжает сидеть на своей кровати, чувствуя, как магма ярости разливается по венам, выжигая органы от ненависти к людям, с которыми провёл столько времени. Он знал, да и сам на себе испытал то, какими мерзавцами они бывают, и, может быть, сам ничем не лучше их. Однако спокойно слушать про то, как с его другом, унизив и обманув, поигрались, не получается. Как и не получается бросить очередную шутку, которая могла бы унять частое дыхание ненадолго взбушевавшегося Чимина.              — Забей, короче, — произносит тот, прыгая обратно на кровать, и делает плохие попытки убедить Тэхёна в том, что не держит больше на них зла. — Они об этом и не распространялись особо. Поняли, что с водой шутки плохи. Тупой Ханхэ завёл же меня для минета в ванную, забыв о том, что в душевых я сам господь Посейдон.              — Почему ты не рассказывал об этом раньше? — тихо интересуется Тэхён, сам не зная зачем. Перестал бы он на начальных порах общаться с этими подонками, ведь тогда Чимин не считался ему достаточно близким, он не уверен.              — Боялся, что ты захочешь проверить, настолько ли охуенный минет я делаю, — отшучивается Чимин, кривя уголок губ в расслабленной улыбке, которую Тэхёну приходится повторить, дабы не углублять соседа в ещё больший тлен. — Но если Чонгук уломает тебя на отсос, то ко мне за советами не беги, — добавляет, опять это сделав.              Опять напомнив Тэхёну о блошке, про член которого вот сейчас совсем не хотелось думать.              

❈❈❈

      Голова трещит от такой боли, что Тэхён уверен: она вот-вот расколется пополам. Ощущение, словно её заполнили лавой и она готовится к извержению. Но на деле всё как всегда.              Он, в последний раз помнящий себя во время вечерней тренировки (которая проходила очень и очень плохо, потому что мозг вынужденно повторял вызубренное для завтрашнего семинара по теории потока), просыпается не в своей кровати. Горячую спину приятно остужает снег, а взгляд задерживается на красивом месяце, который наблюдает за ним, выглянув из-за кронов вечнозелёных деревьев.              — Блядская саламандра, — выдыхает Тэхён, нехотя садясь на месте, и оглядывается.              Забрёл слишком далеко в глубь леса, потому что кроме многочисленных сосен, едва освещённых полной луной, рядом ничего не видно. Ни даже слабых уличных фонарей, что могли бы подсказать ему, в какую сторону идти. Топографическим кретинизмом Тэхён пусть и не страдает, но не спадающая после сна головная боль сильно мешает сосредоточиться на поисках выхода из заебавшего леса.              Тэхён поднимается на ноги, ощущая, как прилипший к спине снег стремительно тает, и старательно вспоминает уроки по астрономии в надежде на то, что одна из монотонно рассказываемых профессором Чаном лекций всплывёт в его затуманенной голове и поможет определить по звёздам путь в общежитие.              Не будь он полностью голым без какого-нибудь источника огня, вариант сжечь лес дотла обязательно был бы в списке идей того, как отсюда выбраться.              Тэхён совершает первые риски, понимая, что нельзя ждать подмоги посреди необъятного леса, и шагает по наитию, тупо надеясь, что живёт в нём природный талант следопыта. На остатках сил поддерживает температуру тела, ощущая их стремительный упадок, и решает повременить с тренировками на пару дней, чтобы потратить свободное время на изучение своего состояния.              Надо будет, попросит помощи у единственного человека, который мог бы знать, на каких стеллажах библиотеки искать нужный ему справочник. И ничего, что с Чонгуком он так и не поговорил и что тот избегает его при любых попытках к себе обратиться, без слов показывая, что не остыл и не собирается, отъебись. Похвально, конечно, если смотреть глазами пироманьяка, не тушит свой очаг обиды и злости. Однако уже спустя пятнадцать минут бесполезного хождения по лесу Тэхён, не имеющий при себе ничего, кроме мыслей в голове, решает завтрашним же утром выловить блошку на обязательный разговор.              И как бы одними размышлениями притянув к себе странным видом манифестинга, Тэхён застывает на месте, как только видит перед собой тусклую желтизну глаз. Большой метровый волк выходит из-за дерева и также, завидев Тэхёна, останавливается на полпути. Густая тёмно-каштановая шерсть, покрытая редким снегом, чуть развевается лёгким, едва ощутимым на коже ветром, навострённые уши стоят торчком, пасть скалится, оголяя острые, выражающие опасность клыки, а нос в знакомой манере морщится.              И Тэхён, если бы не был ёбнутым и если бы не подозревал Чонгука, бежал бы со всех ног, потому что на одной физической силе таких размеров волка определённо не победил бы. Может, он вообще должен будет стать следующей жертвой зверя. И стоит просто смириться и дать на себя напасть, раз его участь уже пророчена студентами гимназии.              Но Тэхён делает короткие бесстрашные шаги вперёд. Сокращает между ними расстояние осторожно. Не потому что боится сам, а дабы не напугать волка, который продолжает стоять на месте и наблюдать за ним, чуть наклонив морду. Тэхён осознаёт, что перед ним может быть и не Чонгук, и это станет великим обломом, который он унесёт с собой в могилу, куда очень скоро может попасть, окажись перед ним не человек или вообще любой другой оборотень. Хотя смерть в его случае всё ещё вполне ожидаема, потому что Тэхён успел достаточно обидеть Чонгука, который в обличье волка мог бы покусать его, а то и полакомиться печенью. Она у него должна быть вкусной, прожаренная внутренним огнём.              — Ч-чонгук? — спрашивает он на случай, если ему могли бы ответить, и, никак не прикрывая голый член, потому что все они дети природы, подходит ближе.              Тянет к волку ладонь, ни на секунду не задумавшись о том, что её могут с жадностью оттяпать, и делает то, что, наверное, никогда не стоит повторять даже в цирке: кладёт ладонь на косматую макушку тихо порыкивающего хищника и аккуратно поглаживает. Чуть было не добавляет привычное для таких действий «хороший мальчик», потому что волк перед ним послушно ждёт. Навряд ли каких-нибудь призывных команд или лакомства, и всё, что Тэхён может ему дать, так это почесать за ушком. Рык в эту секунду быстро прекращается и перетекает в глухое взлаивание. Волк, сев на задние лапки, прикрывает чуть веки, закатив жёлтые глаза, и утробно урчит, определённо наслаждаясь действиями улыбающегося и умилённого Тэхёна.              — Красивый такой. Блошка, — вновь обращается он к волку, всё ещё не до конца веря в то, что Чонгук, тот самый всезнайка-ботаник без дара стихий из древнего рода аэрокинетиков, является оборотнем. Потому что думать о том, что этот безобидный на первый взгляд парнишка нападает на его однокурсников, совсем не хочется.              Волк поднимает на него глаза, долго смотрит, активно двигая носом и принюхиваясь, и выглядит до безумия очаровательным, что у Тэхёна отпадают какие-либо вопросы насчёт того, точно ли это Чонгук. Он, не прекращая чесать его за мохнатым ухом, пальцем другой ладони ласково тычет его в кожаный нос, вспоминая все его всерьёз сказанные слова о запахе. А когда в памяти всплывает то, что Тэхён пахнет жареным мясом, отшатывается чуть назад. И очень даже вовремя, ведь уже через секунду сидевший на задних лапках волк прямо на глазах вмиг деформируется в свернувшегося на снегу в позе эмбриона человека. Такого же голого, как сам Тэхён.              Тэхён недолго охеревает, потому что перед ним только что произошла древняя магия, а она в любом своём виде, особенно в том, о которой давно позабыли, всегда его завораживает. Но очаровывается он ещё тем, что голый Чонгук такой же соблазнительный, как и любимое пламя.              Опустившись рядом с ним на корточки, Тэхён кладёт ладонь ему на плечо, надеясь согреть остатками силы, которая его самого уже не особо защищает от холода. Но до того, как от него отталкиваются, успевает почувствовать, что температура тела, ещё минуту назад бывшего волчьим, достаточно высокая.              Чонгук пару раз чихает, забавно подвигав носом, и Тэхён сходит с ума от контраста того, каким этот парнишка может быть. Прижав колени к груди, тот отсаживается от него и прислоняется спиной к защищающему тыл дереву. Прячется от него так, будто это не он обладает способностью превращаться в огромного волка со страшными зубами и длинными острыми когтями.              — Блошка, — произносит Тэхён, упав на колени так, чтобы было удобнее приблизиться, и старательно игнорирует то, как тянет в низу живота от жгучего напряжения из-за вот совсем не смешной ситуации, где они оба по разным причинам оказываются полностью голыми посреди леса.              — Т-ты всем… расскажешь? — первое, чем интересуется Чонгук вместо того, чтобы задать свой вечный вопрос о том, что тут делает Тэхён.              — О том, что ты по одному гасишь выпускников Силлета? — усмехается Тэхён, поправляя ему спавшую на бровь длинную чёлку. — Я же не следующий? — добавляет с той же насмешливостью, понимая, что несмешно вообще-то.              — Я же говорил, что это не я! — ворчит Чонгук, отталкивая его ладонью от себя, и начинает постепенно покрываться гусиной кожей, под которую пробирается холод.              Тепло волчьей крови, кажется, спадает, и Тэхён садится к нему вплотную. Кладёт руку на грудь, в ту часть, где суматошно бьётся сердце, и отдаёт ему последние капли внутренней силы огня, чтобы согреть.              — Не расскажу никому, обещаю, — отвечает он, чувствуя, что Чонгук не врёт и не пытается оправдать себя. Однако в таком случае вопрос остаётся открытым, а значит, им бы стоило поскорее выбираться из леса, если в нём гуляет опасный зверь.              — Ч-что ты делаешь? — шепчет Чонгук, щёки которого зарумянились из-за залитого внутрь тепла, на что Тэхён, игнорируя кусающий голую спину холод, лишь тепло улыбается.              — Согрелся? — спрашивает через пару минут молчания, за которые успевает по сто раз спросить самого себя, какого хрена он ставит жизнь парнишки, умеющего превращаться в волка и предположительно нападающего на его одногруппников, превыше своей. Ведь собственное тело силы больше не оснащают теплом, и, кажется, вот он, великий день, когда хуй любящего потрахаться Ким Тэхёна наконец отвалится.              Удивительно, что не от венерических болячек, а от холода. Кто бы мог подумать.              — Твои силы… во мне, — ошеломлённо произносит Чонгук, кажется заметивший то, как Тэхён задрожал, и кладёт обе руки поверх его ладони, всё ещё прижатой к груди. Сминает её пальцами, гладит с особой нежностью, коей нет на грубой мозолистой коже, и заметно расслабляет позу, чуть опустив колени.              Тэхён, ясно чувствуя, как холод пробирается под кожу, пользуется моментом, ведь кто знает, будет ли у него ещё один шанс чмокнуть Чонгука в нос. Он нагло воспользуется каждым попавшимся.              Он коротко целует пару раз круглый и уже тёплый кончик и довольно мычит, прикрыв глаза, когда ощущает то, как густеет уже знакомый ему мускусный запах, дурманящий своими нотками так, будто сам он с помощью какой-то странной магии тоже превратился в волка, которого ебануло гоном.              Тэхён, успевший прочитать пару статей на тему ликантропии, знает, что оборотнем можно только родиться. Ликантропией человека не заразить укусом или феромонами, которые, на самом деле, не должны бы ощущаться кем-то, кто не оборотень. Но почему-то он, унция за унцией теряющий рассудок, садится вплотную к делящемуся через кожу его же теплом человеку-волку и, как астматик, глотает то, как тот пахнет.              — Как ты… как ты это делаешь? — словно в бреду бормочет Тэхён, никак не отстраняя лица от Чонгука, и теперь уже водит носом вдоль мягкой щеки, невесомо касаясь грубоватой кожи губами в желании собрать с неё вкусный слой.              — Ты про что? — робко спрашивает Чонгук, продолжая держать хватку на его ладони, и без пререканий позволяет Тэхёну обнять себя за талию. Сам жмётся к его груди, еле удерживая равновесие в его руках, и, в итоге, обмякши всем весом, утыкается носом в изгиб шеи.              Тэхён, уперевшись спиной к толстому стволу дерева, прижимает расслабившегося Чонгука, и чувствует то, как его внутренний огонь возвращается к нему. Чуть удивляется тому, что он не просто греет внешний слой кожи, подобно какой-нибудь грелке, а подпитывает нутро, как если бы заряжал новыми волнами не имеющего источников пламени.              Должно быть, он продолжает сходить с ума. Сначала ему мерещатся волчьи феромоны, сейчас наличие дара управлять не своей стихией у парня, который и своей-то не владеет.              И дабы дать разыгрывавшейся в ебучем лесу ерундистике разрастись до точки невозврата, Тэхён отключает мысли. Делает это самостоятельно, без блядских приступов нарколепсии. Разрешает себе забыть, где он и в каком положении, и, положив ладонь на щёку трущегося лицом об его шею Чонгука, поднимает его голову к себе. Недолго вглядывается в потухающие солнышки в глазах, возвращающих склерам человеческий окрас, и тянется за поцелуем, который определённо желали и ожидали. Потому что Чонгук отвечает ему незамедлительно. Кладёт одну ладонь ему на плечо для удобства и послушно раскрывает рот, когда Тэхён жадно врывается в него языком.              Но одного поцелуя вновь становится удушливо мало. Глотая чужие неистовые выдохи, Тэхён задыхается сам в глубоком вожделении. И, не разрывая мокрого поцелуя, так красиво чавкающего на фоне природных звуков готовящегося проснуться к рассвету леса, Тэхён одним движением притягивает Чонгука за талию и усаживает на свои бёдра.              Игнорируя тихий вскрик слабо пытающегося ему сопротивляться парня, который на долгую секунду прервал поцелуй ради ненужных сейчас слов, Тэхён сгибает ноги в коленях и прижимает совсем не лёгкое тело к своему уже покрывающемуся испариной торсу. Давит ладонями на поясницу, устраивая Чонгука на себе удобнее, и довольно стонет в вошедший в больший раж поцелуй, когда их стремительно твердеющие члены касаются друг друга.              Наверное, именно этого хотел отец, когда отправлял Тэхёна в гимназию: чтобы сын вышел наконец из рамок, в которые сам же себя загнал ершистой самоуверенностью и побуждениями доказать остальным, какой он классный. Чонгуку ему ничего доказывать не пришлось, Чонгук сам чётко демонстрирует своё над ним превосходство. Не просто знаниями и фактом того, что умеет превращаться в огромного волка, но и тем, как неистово целует, обняв за шею, как двигается на его бёдрах, как толкается членом в горящий исступлением стояк и как вырывает из покусанных собою губ глухой рокот.              Одна ладонь Тэхёна опускается к округлой ягодице, мнёт её, мучает в жёстком наслаждении, когда вторая рука тянется к их членам. Сначала он касается своего, чувствуя как обильно увлажнилась головка от того, как целует его Чонгук, теперь уже опустивший слюнявые губы к его подбородку и медленно подбирающийся ими к кадыку. Упругая половинка податливо сминается пальцами, что нетерпеливо тянутся внутрь в желании вновь убедить Тэхёна в том, как именно Чонгук может его хотеть.              Стоны смешиваются в единую гармонию, когда Чонгук хватает ладонью свой член и прижимает его к стоящему колом члену Тэхёна, сталкивая их сочащимися предэякулятом головками. И Тэхён, слишком заинтересованный в том, что по краям его сфинктера по-дикому мокро, помогает Чонгуку своей ладонью, прижимая их члены и делая первые неуверенные скольжения вдоль обоих стволов.              — Никак не свыкнусь с тем, что ты течёшь там, — заторможенно шепчет Тэхён, чувствуя приятно обжигающие засосы на своей шее, которую Чонгук вслед жадно вылизывает, будто метит своим. И Тэхён понимает, что вконец ёбнулся, раз совсем не против быть чьим-то.              — Т-тебе противно? — едва слышно лепечет Чонгук и, на мгновение остановив поцелуи, поднимает на него глаза, часто хлопая ресницами и отблёскивая в них влагой, что Тэхён вновь ловит когнитивный диссонанс от того, какой этот парнишка необычный.              — Да я с ума схожу, блошка. В самом лучшем смысле этого выражения, — отвечает он и подкрепляет свои слова тем, как толкается первой фалангой указательного пальца в скользкую дырочку, пластично раскрывающуюся для него.              Хотел бы он свихнуться полностью и войти в измученно захныкавшего в его грудь Чонгука всем своим огненным могуществом, но трахаться в лесу всё-таки нестерильно. Странно, что подумал он об этом после того, как несколько раз скользнул ладонью по их всё ещё прижатым друг к другу членам, выдавив из них смешавшееся в единую консистенцию предсемя.              — С обеих сторон течёшь, — бормочет Тэхён, вытаскивая палец, и, собрав густую вязкость, стёкшую к яйцам, подносит к лицу, чтобы принюхаться. — Почему меня так разносит от твоего запаха? — с искренним интересом задаётся вопросом, о котором в книгах по териантропии не говорилось. Навряд ли в них описывался бы ликбез по межвидовому сексу.              — Ты и не должен его слышать, — озадаченно нахмурившись, отвечает Чонгук и останавливает свои поцелуи. Останавливает также пальцами ленивые движения ладони Тэхёна и смотрит ему в лицо, не меняя выражения своего. — Его могут слышать только волки и… другие псовые.              Последние слова Чонгука озвучиваются вместе с тем, как Тэхён подносит заляпанные в смазке пальцы к губам, чтобы с тихим хлюпом слизать вкусные капли, никак не убеждающие в том, что он не должен чувствовать их вкуса и запаха. Глаза машинально закатываются, а в горле першит от острой жажды и вожделения испробовать побольше. Невиданная и нечитанная Тэхёном магия, управлению которой он обязан научиться.              И когда до него доходят слова Чонгука, который продолжает вглядываться в него оценивающим взглядом, как если бы пытаясь приметить в нём черты волка или собаки, Тэхён раскатисто смеётся.              — Я, как видишь, не пёс, блошка, — сквозь смех отвечает он и в противоположность своему глумливому смеху, на который Чонгук морщит в обиде брови, нежно целует надутые губы. Недолго, чтобы не давать ему повода сомневаться. — И будь я таким же ликантропом, я бы…              — Я бы и сам это понял, — бурчит Чонгук, пряча глаза в сторону, и неосознанно подставляет щёку для очередных поцелуев. — Но у того, что ты изначально не понравился моему волку, должна быть причина. До сих пор не нравишься.              — Таки не нравлюсь? — не имея намерений издеваться, но не зная, как вести себя иначе, усмехается Тэхён и сжимает обе ягодицы, раздвигая их по сторонам и резко отпуская так, что звонкое хлюпанье слипающихся друг к другу половинок смущает Чонгука.              — Я… я не всегда понимаю свои инстинкты, — виновато отвечает он, опустив глаза, и неловко гладит пальцами вдоль его грудных мышц.              В Тэхёне живёт целая кладезь вопросов. Уверен, в Чонгуке тоже. Однако лениво надвигающийся рассвет напоминает ему о том, что энергия его огня, каким-то необъяснимым образом ещё не иссякнувшая, не сможет вечно поддерживать их нагие тела в тепле. И как бы отчаянно не хотелось провести весь день в таком положении в уже не казавшемся таким ебучим лесу, им нужно отсюда выбираться.              — Ты же сможешь вывести нас в мир цивилизации и сотовой сети 2G? — интересуется Тэхён, поглаживая широкие мясистые бёдра, и нехотя поднимает их с себя, чтобы встать.              — Конечно, — хвастливо кивает Чонгук, по взгляду которого видно, что такой вопрос оскорбляет внутреннего волка. — Я оставил свою одежду на опушке, недалеко отсюда, — говорит, вскакивая на ноги, и, когда Тэхён поднимается на ноги следом, вновь задерживает на его ничем не прикрытом теле свой раздразнённый взгляд.              — Что? Не спросишь, что я делаю голым в лесу в такое время? — ухмыляется Тэхён ему в спину, следуя за парнишкой, торопливо шагающим вдоль леса (совсем не в ту сторону, где, как ещё час назад ему казалось, может находиться общежитие).              Чонгук, в отличие от него самого, смущён своей наготой, оттого то и дело пытается скрыть то пятую точку от его заинтересованных его филейной частью глаз, то прикрывает ладонью пах, когда оказывается к нему боком.              — Мне хватает знаний того, что ты больной извращенец, — отвечает он после недолгого молчания, и Тэхён вновь видит в нём хорошо уже изученного им первокурсника, которому он, как оказалось, не нравился всё это время не из-за сожжённого доклада. Ну может, не только из-за него, а потому что волк, в которого он превращается, дабы развеять хвост и, наверное, поохотиться на белок, унюхал в нём запах мудачества.       — А ты у всех так чётко ощущаешь запахи? — интересуется Тэхён, не желающий идти в полной тишине, а также считающий, что обязан знать о Чонгуке как можно больше. Потому что блошка теребит интерес и всем весом давит на грудь своей необычайностью.              — Нет, — равнодушно произносит Чонгук, не переставая коситься, и останавливается, чтобы вглядеться Тэхёну в глаза. Даже подходит ближе и принюхивается, никак уже не стесняясь своих волчьих повадок. А Тэхён всё такой же слабый перед таким Чонгуком, тихо смеётся, и ждёт, когда он остановится. — Это так странно. Ты уверен в том, что не обладаешь генами ликантропии? Кинантропии, может? — добавляет задумчиво, и Тэхён вполне себе тоже мог бы оскорбиться, но может всего лишь мягко улыбнуться и, сделав это своей привычкой, чмокает Чонгука в сморщенный нос.              А затем, вновь не сдержавшись, опускает поцелуй к губам, на которых всё ещё чувствуется пыл их недавней страсти.              

❈❈❈

      Чонгук, одевшись в свои треники и свитер, отдаёт Тэхёну пальто. Больше ради того, чтобы прикрыл свою бесстыдную извращенскую, по его мнению, наготу, а не дабы согреть, ведь Тэхёну достаточно горячо. Что в присутствии парня не тревожит так, как начало забивать голову вопросами, когда они разбрелись каждый по своим комнатам.              — Хм, а это что-то новое, — с этими словами его встречает Чимин, надевающий школьную форму, когда Тэхён заходит в их общую комнату, одетый не в запасные спортивки, которые оставляет в общей раздевалке у тренировочного поля, а в чужое пальто на голое тело.              По одному просыпающиеся студенты, мимо которых он проходил босым в одной верхней одежде, с любопытством оглядывали Тэхёна, когда он шёл вдоль коридора пятого этажа и, должно быть, выглядел как самый каноничный эксгибиционист. Не то чтобы он не является таковым, но до этого старательно скрывал это.              Сейчас же ему похуй. Хотелось поскорее вернуться в комнату, принять душ и поторопиться на первую пару. Хуй знает, по какому предмету, но он уверен, что Чонгук на ней будет.              — Я опять проснулся в лесу, — объясняется Тэхён, встав у шифоньера ради того, чтобы взять полотенце для душа, но неосознанно задерживается, потому что в нос ударяет никак не насыщающий обоняние запах Чонгука, которым пахнет его пальто.              Нос бесконтрольно зарывается в ворот, а сознание уплывает назад в лес, в тот самый миг, когда Чонгук трогал его член и алчно целовал так, словно это в порядке вещей. Тэхён понимает, что отныне хочет, чтобы так и было.              — Это я понял, — произносит Чимин, подойдя ближе, и тычет пальцем ему в неприкрытую шею, да так больно давит кончиком, будто бы намеренно. — А вот это не понял. Чонгук? — лаконично и похвально метко уточняет, и Тэхён не сразу понимает, что говорит он об оставленных первокурсником засосах.              — Я не играюсь с ним, клянусь прахом Феникса, — торопливо оправдывается Тэхён, спрятав улыбку, чтобы показать Чимину всю серьёзность своих намерений.              — Грош цена праху твоего Феникса, — сощурив глаза, отвечает Чимин и с укором качает головой. Затем отходит, чтобы надеть школьный блейзер, и Тэхён слышит, как он, на секунду замолкнув, шумно вздыхает. — Но если он тебе и вправду нравится, то я только рад. Может, и твои дружки перестанут уже его буллить. Точнее, то, что от них осталось, — невесело усмехается и озадачивает этим Тэхёна.              Потому что он понимает, что Чонгук ему очень нравится.              

❈❈❈

      Нет времени на долгие размышления, мысленные обсасывания зарождающихся внутри чувств и мечтания о совместном будущем, к которому прилагается ответственность по типу того, что влюблённый в парня Тэхён может оставить их древний род без потомков. Сегодня опаздывать на блядскую универсалию, уж тем более пропускать её, не хочется.              И когда он вместе с Чимином заходит в аудиторию, ощутимо треснувшая на лице широкая улыбка становится объяснением его внезапного интереса к этой учебной дисциплине. Чонгук уже сидит на своём месте с открытым на парте учебником, готовым чистым листом для записи внезапно брошенной профессором информации и точит карандаш.              — Великая Сейлор Нептун, убери это. Пожара нам тут ещё не хватало! — шипит на него Чимин и несильно шлёпает по кулаку Тэхёна, сжимающего в нём одну из своих зажигалок.              Тэхён никак не оправдывает то, почему взялся за неё в странной неуправляемой привычке, но послушно прячет зажигалку в карман брюк и без слов направляется к партам, чтобы сесть за ту, которая сейчас, на самом деле, занята. После рассказа Чимина он перестал проводить так много времени с Ханхэ и Кибомом, которым так-то тоже было не до него, потому что первый пропускал чуть ли не все занятия, обуславливая это тем, что занят в теплице, а на деле обкуривался до состояния несостояния. А второй усердно учился и практически не выходил из учебных аудиторий, мучая преподавателей вопросами, так как до ужаса боялся подниматься в библиотеку, где с ним могло повториться первое нападение.              — Ты тут больше не сидишь, — говорит Тэхён малознакомому четверокурснику, сидевшему рядом с Чонгуком, который, услышав его басистый приказной голос, порывисто поднял на него голову. Сразу же сморщил нос в слабой озлобленности, от которой у Тэхёна захватывает дыхание в жизненной необходимости прямо сейчас же чмокнуть его в кончик.              — Ты что се… — начинает было Чонгук, определённо желая покапризничать перед Тэхёном, который так-то не умеет красиво ухаживать. Да ещё за парнем, превращающимся в волка, что его недолюбливает.              Но его перебивает вставший на ноги сосед по парте с равнодушным «вообще похуй», и Тэхён довольно улыбается, ведь долго не возился бы с упрямым однокурсником. Чимин его определённо отругал бы за то, что не сдержал свой огонь в штанах, то есть в кармане.              — Привет ещё раз, блошка, — навеселе говорит он, плюхаясь на освободившийся стул, и принимает на себе недовольное выражение лица Чонгука, который так мило сжимает губы, будто бы зная, что этим лишь сильнее распаляет влечение умилённого Тэхёна.              — Где… моё пальто? — тихо интересуется Чонгук, опустив глаза к учебнику, открытому на той самой главе, которую сегодня спросят на семинаре.              И Тэхёну стоило бы повторить изученное, ведь он вчера отключился и не факт, что вообще сейчас помнит что-то про ебучие атомы апейрона и его другие составляющие.              Тэхён на такой же низкой громкости смеётся от его вопроса. И совсем не замечает того, что привлекает внимание всего потока (кроме одного элементалиста воды), ведь самолично подсел к ботанику, так ещё болтает с ним чуть ли не шёпотом, как если бы с ним было о чём посекретничать.              — Отдам сегодня вечером, — отвечает он, не убирая глаз с его лица, которое бесстыдно рассматривает и даже не скрывает того, что любуется. И хорошо осознаёт, что обескураживает Чонгука своей напористостью. — Встретимся сегодня наедине после пар? — спрашивает неуверенно.              Не потому что не уверен в себе и не потому что в аудиторию только что зашёл профессор Юн с явным намерением завалить конкретно его на сегодняшнем семинаре, а из-за того, что не хочется получать отказ, который, если мыслить на высокоморальных частотах, вполне себе заслужил бы.              — Ты можешь просто передать мне моё пальто, без всяких там… встреч, — бормочет Чонгук, пряча глаза глубже в книгу.              Но Тэхён не желает так просто сдаваться. Насрать на профессора, под носом которого они шушукаются и очень скоро получат замечание, ведь универсалия, по мнению преподавателя, очень важный предмет. И совсем не плевать на то, что о нём может думать Чонгук. Поэтому Тэхён пододвигается к нему как можно ближе, подмечая вспыхнувшие румянцем щёки и сжатый до побелевших костяшек карандаш, который забирает, чтобы заменить его своими пальцами.              — Я не извращенец, честно, — произносит он так, чтобы его слышал только один человек, так и норовящий стать для него очень важным. Тэхён думает, что для предисловия стоит начать именно с этого факта, потому что, если и извращенец, то только из-за силы огня, что частенько приливает к паху, но не настолько, чтобы намеренно устраивать пожары и дрочить на него. — У меня нарколепсия и, как видишь, лунатизм, из-за которого я сегодня и проснулся голым в лесу, — признаётся, понимая, что делает это без какой-либо надобности. И если в случае с Чимином, который живёт с ним в одной комнате, Тэхёну пришлось довериться насильно, ведь иначе они не смогли бы вместе сосуществовать, то Чонгуку он ничего не должен. Тэхён просто чувствует, что хочет. — Знаю, оправдание на первый взгляд кажется ебланским…              — Очень, — бурчит Чонгук, продолжая терпеливо слушать с опущенными к пустой тетради глазами, и даже не записывает слова профессора. Либо уже знает всё, либо ему сейчас важнее послушать Тэхёна.              — …но это правда. Всё началось почти год назад, — продолжает Тэхён, ничуть не злясь и не обижаясь, ведь весь семестр вёл себя так, словно единственное, что его тревожит в этой жизни, — это отсутствие секса. — Когда я жил с родителями в Париже, раз в два-три месяца я мог просто внезапно заснуть и проснуться где-то в другом месте. Обычно, конечно, в своей постели. И очень редко голым, — рассказывает Тэхён, готовясь услышать ехидный смех и полное неверие в чужих часто моргающих глазах.              Казалось, что жизнь во Франции, после всего того, что всё произошло во время его учёбы в Силлете, происходила годами ранее, оттого и постепенно стирается из памяти, стремящейся заполниться новыми воспоминаниями, каждое из которых носило бы название «я с Чонгуком».              — У моего папы, дедушки и у других родственников с отцовской стороны было такое, когда они были в моём возрасте. И единственное лечение моего недуга — это время. Но, кажется, всё ухудшилось, когда я приехал сюда, — говорит он более мрачным тоном, сделав его таковым неосознанно, ведь в груди бурлит вулкан от того, что Чонгук с присущим себе ботанским вниманием его слушает. — Теперь эти приступы стали чаще, и ни в один из них я не просыпался в своей комнате. Или в одежде. Второе меня не парит, конечно…              — Я заметил, — бросает Чонгук колкость, но с такой труднозаметной ухмылкой, что Тэхён не может не повторить её с трёхкратной отдачей.              — Но, признаюсь, меня начало это заёбывать.              — А ты уверен, что и в Париже у тебя было не так же? Ну, может, ты всегда просыпался голым, и тебе… тебя просто одевали до того, как ты очнёшься? — неуверенно произносит первокурсник уже без какого-либо намёка на шутливость. Насупив брови в глубокой задумчивости, поглядывает на Тэхёна с такой серьёзностью, словно пытается решить одну из тех задачек, которые так и остались неразгаданными великими магиками.              — Глупости какие, — отвечает Тэхён и ставит себе мысленную заметку никогда не произносить подобных слов по отношению к этому парнишке. Болезненный удар локтем в бок ярко демонстрирует ему то, что не знать чего-то, уж тем более, говорить глупости, Чонгуку нестерпимо. — Типа зачем так делать? — он торопится оправдаться и хочет, чтобы Чонгук вновь посмотрел на него с улыбкой, пусть и глумливой. Никакой другой улыбки его вкусными мягкими губами Тэхён и не видел, и готов смаковать то, что имеет, до тошноты. — Ну всё. Мою историю жизни ты послушал, — говорит, притягиваясь ближе и вплотную. Чтобы бедром коснуться бедра, на которое опускается тёплая ладонь и несильно сдавливает в неприкрытом желании трогать и трогать понравившуюся блошку. — Расскажи подробнее про свои… способности, — интересуется следом, не захотев называть умение Чонгука превращаться в оборотня болезнью, ведь оно прекрасно.              Как и сам Чонгук в любом из своих обличий.              — Это не… способность, — бурчит Чонгук, крайне смущённый движением руки Тэхёна, пусть и не упускает возможности упрекнуть его в неправильной формулировке. — Я родился таким, это мой генотип. И то, что ты описываешь свой лунатизм, немного похоже на…              Тут, по закону жанра, его перебивают. На самом интересном месте, когда профессор Юн их перебивает, кажется, специально, пусть и ради того, чтобы позвать Тэхёна отвечать.              

❈❈❈

      — Ебучие апейроны! — с этими словами Тэхён подходит к Чонгуку, сидящему во время обеда за своим дальним столом в столовой в стороне от шумного скопления остальных юношей.              За столом, на который Тэхён громко кладёт свой поднос с двойной порцией жареной говядины, потому что за полдня дико проголодался и потому что знает, что оборотни любят мясо. В человеческом обличии предпочитают всё же несырое.              После провального семинара Тэхён едва успел подойти к парте Чонгука, чтобы продолжить с ним беседу, как прозвенел ебучий колокол, на пару минут оглушив и заворошив его внимание. И блошка, быстро этим воспользовавшись, с беглым «у меня урок по метеорологии» ускакал от него. Да так, что ни одна из последующих пар у них не была общей.              — Там проще, чем тебе показалось, — отвечает Чонгук через пару минут молчания, которые с широко распахнутыми глазами следил за тем, как Тэхён не просто садится за его стол, а ещё берётся за палочки и кладёт кусочек не самого вкусного кимчи на рис. И, кажется, молча смиряется с тем, что сегодня он будет обедать не в одиночестве, пусть и под пытливыми разглядываниями студентов Силлета, которые то и дело оборачиваются в их сторону и с надоедливым галдежом обсуждают новую сплетню. — Та ахинея, которую ты с умным лицом нёс на семинаре, ни в какую не годится. Будь я твоим профессором, то не допустил бы тебя к промежуточным экзаменам. И заставил бы отучиться ещё один семестр перед выпуском, — с присущими себе заносчивостью и ботанским снобизмом, говорит он и возвращается к своей еде.              — Да-да, я понял, что твой волк меня не любит, — озадаченно вздыхает Тэхён и, несмотря на то, как колюче и завуалированно Чонгук только что назвал его тупым, не собирается так легко сдаваться от своих попыток понравиться и самому парню, и зверю, в которого он превращается.              — До теста три недели. И я бы мог… — говорит Чонгук, не поднимая головы от стремительно опустевшей тарелки, и Тэхён, едва различающий его лепет, молча кладёт ему на тарелку щедрые куски говядины. Потому что отныне только так. — Я бы мог помочь тебе с подготовкой, — мямлит, крепко сжав палочки из нержавейки, которые, Тэхён уверен, слегка погнулись под натиском его сдерживаемых эмоций.              — Что? — удивлённо переспрашивает Тэхён, чуть не поперхнувшись зёрнышком риса. — Ты? Со мной? Хочешь? Позаниматься?              — Не хочу, а мог бы, — отвечает Чонгук с надменным взглядом, но Тэхён не особо понимает разницу. Ведь даже и подумать не мог о том, что главный ботан гимназии будет готов поднатаскать его по какому-либо предмету.              Так-то он и представить себе не смог бы, что ему этот ботан понравится настолько, что даже блядская универсалия не кажется теперь такой уж блядской. Поэтому и кивает болванчиком, кладя Чонгуку на тарелку ещё несколько кусочков мяса, так как нужно задобрить его внутреннего волка и ему тоже внушить серьёзность Тэхёна.              — Но ты сделаешь кое-что для меня взамен, — добавляет Чонгук и смотрит, не моргая. Широко раскрывает глаза, словно пытается вогнать Тэхёна в транс, так и не поняв, что он вообще-то и без этого витает в облаках.              Фантазии уносят его настолько далеко, что он уже взялся за телефон, чтобы поскорее предупредить дедушку о том, что не приедет к нему в Сеул на каникулы и останется в Силлете готовиться к экзаменам.              — Всё, что захочешь, блошка, — торопливо отвечает Тэхён томно, сам удивившись от того, как низко прозвучал его охрипший голос, как если бы ему предложили не помощь в понимании ебучих апейронов, а минет.              Чонгук, в свою очередь, не спешит отвечать. Неуверенно смотрит по сторонам, ни на чём не задерживая взгляд. Тэхён замечает, что они перестали привлекать чужое внимание, мало ли что есть обсудить ботанику гимназии и самому опасному её студенту. И он терпеливо ждёт, когда тот озвучит то, что, видимо, сильно его тревожит и в чём отчаянно нуждается.              — Поможешь мне… с магическими практиками? — шепчет Чонгук одним выдохом, нагнувшись над столом так, будто бы боится, что их услышат.              Тэхён с трудом различает его слова и хочет уже переспросить, потому что такого он точно никогда бы не смог себе напридумывать за ту долгую паузу, что Чонгук собирал смелость. Он не успевает даже открыть рта, которым незамедлительно дал бы положительный ответ, ведь такой вид совместных занятий ему больше по душе. Великий зазнайка Чонгук, не имеющий магического дара, просит у кого-то помощи. Идеальный повод поиздеваться над парнишкой, но Тэхёну этот парнишка так неудержимо нравится, что он обязан вновь услышать этот вопрос из его уст, дабы успокоить затревожившееся сердце, крикливо оповещающего его о том, что ему хотят довериться.              — Тэхён, — зовёт его внезапно подошедший к их столу Кибом, и ему приходится отвлечься от рассматривания красивого лица перед собой, чтобы нехотя поднять голову.              Жуткая бледность и яркая паника в хаотично блуждающих по сторонам глазах напоминают Тэхёну о том, что он видел одногруппника лишь на первой паре. Все последующие у них с Ханхэ и Кибомом были общими, но ни одного из оставшихся двух членов их компашки на сегодняшних парах не было.              — Ты не видел Ханхэ? — спрашивает Кибом, кинув короткий взгляд на Чонгука, и, к его же счастью, никак не удостаивает его вниманием. Брось он про ботаника какую-нибудь шутейку, Тэхён долго не угасал бы.              И, пожалуй, Чимин опять оказывается прав, ведь Тэхён готов теперь всячески оберегать Чонгука от буллинга. Кажется, что все, кто имеет глаза и мозг, понимают это и без каких-либо тому наглядных объяснений.              — Я видел его в последний раз вечером, когда он уходил в теплицу… ну ты понял, — тараторит он, на секунду замешкавшись, и Тэхён понимает. Традиция курить на заброшенном чердаке общежития не возобновлялась после нападения на Джунмо, однако самого Ханхэ такая преданность марихуане зачастую не останавливала. — Потом он исчез, на звонки не отвечает. Думал, утром встречу его на парах, а его полдня никто не видел. Даже, по словам соседа, в комнате не было, — добавляет Кибом так пискляво, что Тэхён покрывается противными мурашками и слегка морщится. Больше от мыслей о том, что этой ночью на его одногруппника мог напасть зверь. Тот самый, кем может оказаться сидевший перед ними Чонгук, который, поневоле став свидетелем их разговора, прикрывает ладонью рот. — Я, короче, попросил у Чольсу хакнуть его айклауд. Он говорит, что последняя геопозиция айфона Ханхэ показывает где-то… — Кибом запинается на полуслове, на глазах сильнее бледнея до невозможного, и осипшим голосом шепчет: — где-то посреди леса.       

❈❈❈

             Особой симпатии к Ханхэ после рассказов Чимина у Тэхёна не осталось. И будь остальные парни, участвовавшие в том пранке, в порядке, он послал бы каждого из них нахуй, по отдельности объяснив при этом, почему им там самое место. Однако Тэхён всё ещё не уверен, отвратительны ли они ему, в частности сам Ханхэ, настолько, чтобы желать им того ужаса и шока, который им пришлось пережить. Наверное, всё же да. Тэхён поймёт точно, когда они узнают, жив ли Ханхэ, потому что в этот раз администрация гимназии не на шутку заволновалась.              Когда он вместе с Кибомом приходит к ректору и выражает свою тревогу по поводу пропавшего одногруппника, тот незамедлительно отправляет на поиски студента людей. Однако никто из них так не узнает о том, что на самом деле Тэхён беспокоится не за жизнь Ханхэ, а из-за Чонгука. Ведь он своими глазами видел волка, блуждающего по лесу ровно в то время, когда телефон Ханхэ в последний раз был в сети.              Пойти вместе с отправившимися на поиски студента работниками гимназии ему не позволили. Сказали не пропускать уроки и попытались успокоить излюбленным «взрослые всё решат». Но задача спокойно усидеть до конца пар оказывается слишком непосильной для Тэхёна, и за день уже второй раз некстати отвлечённый во время бесед с Чонгуком он вылавливает парнишку при входе в аудитории по теории потока.              — Надо поговорить, — произносит он безэмоционально, хорошо понимая, как устрашающе могут звучать эти слова таким тоном. Поэтому торопливо расслабляет выражение лица, ведь Чонгук выглядит безумно встревоженным после слов Кибома.              — Сейчас прозвенит колокол, — оповещает он и дёргает сжатый локоть, отталкивая от себя с неподдельным разочарованием. Понял, о чём именно Тэхёну хотелось бы поговорить и что это совсем не связано с его желанием попрактиковать магию стихий.              Тэхён позволяет Чонгуку без опозданий пройти в аудиторию, где профессор Ли уже ждёт всех на урок, и сам без какого-либо желания заходит следом. В этот раз не выгоняет никого ради того, чтобы занять место рядом с первокурсником, а лишь безынтересно устраивается за свою парту и достаёт телефон. Пара полосок сети позволяют ему воспользоваться интернетом и начать хотя бы с того, чтобы поискать Чонгука в соцсетях. Получается это не сразу, но Тэхён не сдаётся. Кладёт болт на то, что там рассказывает преподаватель, и находит нужную страницу сквозь пот и кровь, а точнее, написав Чольсу из третьего курса, известному в гимназии тем, что в киберпространстве он как рыба в воде. Пусть он и не самый выдающийся элементалист воды.              Перед тем, как написать, Тэхён недолго рассматривает профиль Чонгука, в имени которого стоит двадцать четвёртая буква греческого алфавита, что вызывает на лице лёгкую улыбку. Ведь, как он теперь знает, оборотни-парни с течкой у них не называются самками.              Их зовут омегами.              А когда Тэхён, не сдержавшись, наспех листает его посты и фотографии, то не сдерживает тихого взбудораженного смеха в кулак. Чонгук, в подписчиках которого находится всего четыре человека, охотно делится фотографиями волков, ничуть не скрывая своей к ним любви, и пишет под ними посты, через текст делясь мнением о том, почему собаки и ли́сы — худшие представители псовых. Своим поведением в сети умиляет, но не пугает, как мог бы пугать человека, знающего о том, что он оборотень.              «Я понимаю, что тебя обижают мои подозрения, — первое, что отправляет ему Тэхён, вернувшись к насущной теме. — Но я просто хочу знать правду. И даже если это ты, то я тебя не сдам. Каждый из них заслужил того, что с ним случилось».              «Кто это?» — лишь получает он в ответ, и Тэхён прекрасно понимает, что Чонгук злится. Потому что в его общедоступном профиле есть и имя, и фотографии, не скрывающие того, кто бы мог ему писать.              «Один больной извращенец, который сгореть как хочет с тобой встречаться», — недолго думая, отправляет он и широко улыбается, когда сидевший на две парты впереди Чонгук резко поворачивает к нему голову.              Пользуясь тем, что профессор Ли скрипит маркером по доске, Тэхён быстренько чиркает зажигалкой и создаёт на открытой ладони небольшую огненную массу. В форме сердца. Реакция в виде заалевших щёк, прикушенной нижней губы и красных ушей наступает мгновенно. И через полминуты после того, как Чонгук торопливо отворачивается к доске, Тэхён получает сухое:              «Повторяю, это был не я. Встретимся после ужина в библиотеке. Не мешай мне учиться».              Хоть и не сразу, но Тэхён понимает, что у него получается растопить крепкий лёд. После сообщения (спустя очень долгих пятиминутных попыток загрузить медиафайл) ему приходит сгенерированное нейросетью изображение милой мохнатой блохи с большими глазами и кокетливой полуулыбкой.              

❈❈❈

      Время до встречи с Чонгуком в библиотеке становится ещё более резиновым, чем казалось в первую половину дня. Тэхён даже толком покушать не смог во время ужина, на котором Чонгука не было. Поэтому на последний этаж учебного корпуса он поднимается с двумя контейнерами, до краёв наполненными едой из столовки, ведь ничего другого Тэхён сейчас не может предложить человеку, за которым хочет ухаживать.              — Выберемся в марте из этой тюрьмы, отвезу тебя в лучший ресторан Парижа, — говорит он, когда находит Чонгука сидевшим за столом с целой кучей учебников. Тэхёну почему-то кажется, что каждый из них тот уже читал не раз.              — Что? — тихо переспрашивает он, следя за тем, как Тэхён сначала аккуратно вешает его пальто на спинку стула, а затем, положив перед ним контейнеры с едой, снимает с них крышки и протягивает столовые приборы.              — Ешь, говорю, — тоном, не принимающим отказов или оправданий, говорит он, и, когда Чонгук неуверенно забирает из протянутой руки ложку и палочки, откладывает в сторону учебники, не понимая, как его ещё не тошнит от их вида. — Почему пропустил ужин? — спрашивает следом, удовлетворённо наблюдая за тем, как Чонгук послушно черпает ложкой рис.              — Думал… думал, поохочусь ночью, когда в лесу никого не будет, — отвечает Чонгук с большой робостью, а Тэхён не может всерьёз воспринимать так мило и неуверенно сказанное «поохочусь».              — Они нашли Ханхэ в лесной глуши. Зверь знатно так его потаскал по снегу, — уведомляет он, внимательно следя за реакцией Чонгука, который перестаёт есть. — Живой, но ему досталось хуже всех. Увезли в ближайшую больницу магиков, потому что слишком много опасных для жизни ран, — пересказывает то, что ему отправил одним аудиосообщением Кибом, навязчиво напросившийся поехать за Ханхэ вместе с ректором, который собирается держать этот случай в секрете от студентов.              Тэхён не хотел бы расстраивать Чонгука такой новостью, ведь видит, как тот поникает взглядом с каждым его в спокойном тоне сказанным словом. Сомнения всё никак не хотят его покидать, и Тэхён не собирается давать им разрастись до больших объёмов, ведь не может видеть в этом парнишке опасного зверя.              — Помнишь тот день, когда мы нашли Донхёна? — осторожно начинает Тэхён, медленно подступая к нужным вопросам, так долго мучившим его, что не успокоится, пока не обелит Чонгука в собственном сознании. — Доедай, блошка, — дополняет, пододвигая второй контейнер, так как не собирался своими словами портить ему аппетит.              — Что? Откармливаешь меня, боясь, что я от голода превращусь в волка и сожру тебя? — бурчит Чонгук с сухим смешком, опустив глаза к еде, и безынтересно ковыряется в ней палочками.              Тэхёну становится стыдно. Он и не думал, что Чонгук воспримет его признаки заботы таким образом. И стало быть, каким бы умным и способным студентом он ни был, очень многое этот парнишка не понимает.              — Нравишься ты мне. Вот и не хочу, чтобы ты голодал. Хочешь, самолично пойду в лес и поймаю тебе белку? Или чем ты там питаешься, — с доброй усмешкой отвечает Тэхён и довольно серьёзен в своём предложении.              — Зайцами, — бормочет Чонгук, старательно скрывая выскальзывающую на лицо улыбку.              — Ох, бедные ушастики, — в нарочитой печали цокает языком Тэхён и с облегчением вздыхает, когда Чонгук набирает в рот побольше мяса.              — В тот день, в библиотеке я сначала решил, что на Донхёна мог напасть я, — сипло произносит он, едва проглотив жадно прожёванную еду. — Но уже после Джунмо понял, что это невозможно. Потому что я… как бы мне… — Видно, что Чонгуку слова даются с трудом, и Тэхён, не зная, как помочь ему, как разрешить быть откровенным с ним и как уверить в том, что ему можно довериться, тянет через стол руки и с нежностью хватает трясущиеся ладони.              Тёплые, как он любит. Хотя, будь они ледяными, тоже любил бы. И согревал бы. Так, как пытается сделать это морально, ласково поглаживая пальцами тыльную сторону и всматриваясь в опущенные глаза с пониманием.              — Мне реально хотелось бы это сделать. Напасть на одного из них как волк и выдрать кишки. Но никогда, клянусь, сколько себя помню, я никогда не нападал на людей. Никогда не терял человеческое сознание в обличье волка настолько, чтобы сделать кому-то… такое, — торопливое объяснение Чонгука плавно перетекает в невнятный лепет, и Тэхёну становится до боли невыносимо смотреть на то, как в чёрных глазах поблёскивает влага. Он и не подозревал, что все эти нападения могли так встревожить парнишку.              Встав на ноги, Тэхён быстро огибает стол, чтобы сесть на стул рядом и незамедлительно прижать заволновавшегося Чонгука к груди.              — Я верю тебе, Чонгук. Если честно, не хотел даже думать о том, что ты можешь быть тем, кто нападает на этих гондонов. Ты же такой милый, хороший волчонок, — виновато произносит он, в спокойном ритме поглаживая вздымающуюся из-за частого дыхания спину, и неосознанно втягивает запах Чонгука, чьё каждое такое близкое присутствие рядом выбивает из головы все плохие мысли и беспочвенные сомнения. — Но в лес больше не иди в одиночку. Это может быть опасно.              — Я… я никогда не дрался с другими волками. Или хищниками, — говорит Чонгук, осторожно подняв голову, и смотрит ему в глаза с неуверенностью, которая горит в расширенных зрачках не так пёстро, как расслабление, наступившее от слов о том, что ему верят. — Но если встретил бы того зверя, то… может, смог бы…              — Не надо, пожалуйста. Не рискуй собой, — недовольно нахмурившись, Тэхён отрицательно качает головой и заправляет мешающую ему любоваться красивым лицом прядь за ухо, у которого задерживает пальцы ради того, чтобы почесать.              Незамедлительная реакция в виде закатанных в удовольствии глаз и глухое урчание затрудняет дыхание, которое он нагло отбирает у Чонгука. Сначала коротко чмокает в кончик носа, а потом глубоко целует приоткрытые дрожащие губы. Обняв другой ладонью припухлую щёку, отдаётся сладострастному поцелую, после которого в штанах обязательно станет тесно.              Но природное ботанство парнишки держит их обоих в узде, и тот, спустя пару минут напористого поцелуя, когда язык Тэхёна уже проскальзывает в тёплый рот, а рука блуждает по пояснице, уверенно опускаясь к ягодице, отстраняется.              — Мы в библиотеке, Тэхён. Не опошляй дух знаний своим извращением, — произносит он с лукавой ухмылкой и с наигранной увлечённостью принимается убирать контейнеры, чтобы вернуть книги на место перед собой. Тэхён тихо хохочет, намеренно мешая тем, что не перестаёт трогать его бёдра и талию, и Чонгук быстро затыкает его простым: — Раз уж ты здесь, начнём тогда работу над ошибками твоего сегодняшнего позора. Ты вообще в курсе, что такое архэ, и какие его виды тебе известны?              

❈❈❈

       Каникулы наступают так незаметно, что Тэхён не успевает даже толком расстроиться от осознания того, что от них осталась всего неделя. Всю неделю до и такую же неделю после их начала он не переставал ежедневно посещать библиотеку. Наверное, за всю свою жизнь не прочёл столько книг, сколько его вынуждал читать Чонгук, который пользовался тем, что Тэхён влюбляется в него всё глубже и безвылазно, поэтому проверял на нём свои скрытые навыки строгой училки.              Иначе никак не объяснить того, что Тэхён, всю жизнь верящий в то, что огонь — является первоосновой всего, начинает постепенно в этом сомневаться. В начале даже из-за этих своих убеждений, с которыми рос он и все его родственники, являвшиеся прямыми потомками рода Файро, их совместные с Чонгуком занятия нередко доходили до таких споров, что рука автоматически тянулась к зажигалке. А сам блошка чуть ли не брызгал слюной, сердито скалясь, из-за чего, впрочем, и завершался бессмысленный спор, потому что Тэхён не сдерживался и засасывал его прямо у книжных стеллажей.              С каждым проведённым вместе днём он всё меньше и хуже пытался скрыть их отношения, иногда бесстыдно обнимая Чонгука в те моменты, ставшими нередкими, когда в библиотеке занимался кто-то, кроме них. Подобная секретность обусловлена тем, что неопытный Чонгук в силу своего природного милашества просто стесняется других студентов, которые, к их же везению, быстро поняли, что над парнем Тэхёна нельзя подтрунивать или как-либо издеваться над ботаном. Как и над самим Тэхёном за то, что у него теперь есть парень.              Такое себе может позволить только Чимин, но он делает это из хороших побуждений, Тэхён не сомневается в этом.              — А почему ты скрываешь от всех то, что ты оборотень? — интересуется Тэхён в одну из практических тренировок, когда после двух часов усиленных попыток разбудить в Чонгуке стихию воздуха или, чёрт с ним, любую другую стихию, тот обессиленно падает на очищенное от снега поле.              Чонгук устало перебирает мокрую траву, зарываясь пальцами в рыхлую землю, и, тяжело дыша, смотрит в звёздное небо. Думает, наверное, о том, чтобы вновь сдаться. Как хотел сделать ещё три дня назад, за что рассерженный Тэхён отругал его и, совсем не зная, как помочь человеку, у которого в семнадцать так и не проявился магический дар, пообещал ему то, что путём усиленных тренировок, у него всё получится.              — Думаешь, я бездарен, потому что оборотень? — охрипшим голосом усмехается Чонгук, не убирая заворожённого луной взгляда от неба.              Тэхён ложится рядом и, взяв его за ладонь, тянет к себе ради того, чтобы ласково поцеловать в тыльную сторону. Потому что не хочет, чтобы такой прекрасный и умный магик считал себя бездарным из-за того, что родился каким-то не таким и слегка отличается от элементалистов своего возраста.              — Я… я чувствую, что во мне живёт энергия стихий. Наверное, не будь этих чувств, я бы вообще не поступал в эту гимназию. Учился бы как раньше на дому, гувернантки меня бы выгуливали, как позорную собаку, и, может… может, мама родила бы себе наконец нормального сына, — произносит он, и дрожью голоса выдаёт всю осязаемую боль, о которой Тэхён до этого понятия не имел.              Чонгук впервые рассказывает о членах семьи и доме. Поэтому Тэхён, робеющий спросить напрямую, ведь чувствовал неполное к себе доверие, придвигается ближе.              — Ты… ты никогда не говорил о том, как так получилось, что… ну, сам же знаешь. Оборотни считаются давно вымершими. И тут вдруг ты: такой очаровательный и вредный волчонок с изумительным запахом феромонов и текущ… кхм… — Тэхён затыкает свой словесный понос на последнем, потому что любая мысль о том, что дырочка Чонгука влажнеет, когда тот возбуждается, его заводит.              А это происходит чуть ли не каждый раз, когда их страстные поцелуи перерастают в трение паха об пах где-нибудь у дальних книжных стеллажей или в душевой кабинке, где Тэхён успевает только помять упругую попку, но никак не добирается до заветной укромности.              Чонгук шумно вздыхает, не торопясь как-либо отвечать. Тэхён предполагает, сколько боли, должно быть, кроется за его историей, поэтому терпеливо ждёт. Не обидится и не разозлится, если ему не захотят открыться, потому что достаточно одного того, что Чонгук лежит рядом. Водит подушечками пальцев по его лицу, позволяя Тэхёну невесомо целовать его ладонь.              — Мой отец из клана Чиамаэро, — говорит он после очень долгого молчания, что совсем не ощущалось затянутым, — это ты, наверное, и сам знаешь. А вот мама… женщина, которую я называю «мамой», не является мне таковой, на самом деле, — на этом слове Тэхён поворачивает к нему голову и встречается с грустными глазами Чонгука, который усиленно пытается сохранить на лице улыбку. — Восемнадцать лет назад, мой папа, уже тогда женатый на дочери одного уважаемого представителя соседнего клана элементалистов воздуха, во время своей научной экспедиции забрёл в какие-то немецкие леса и отстал от своей команды.              Тэхён, приблизительно представляющий, чем могло завершиться то путешествие отца Чонгука, молча и с вниманием слушает, чувствуя, как в груди болезненно ёкает сердце от осознания того, что с ним делятся сокровенным. Безмолвно просят уберечь тайну и не давать ей отравлять душу.              — Его нашла стая оборотней. Не съели и не убили, как всегда считалось в мире магиков, а вылечили от полученных во время экспедиции ран и… позволили остаться. Там-то он встретил мою биологическую маму, она была местным лекарем, — говорит дальше Чонгук, и Тэхён неосознанно сжимает его ладонь пальцами, потому что по тому, как он называет родную мать «биологической», связи с ней он не чувствует. — Он мог уйти уже спустя месяц, но остался жить в стае. Папу нашли спустя год усиленных поисков и насильно вернули домой. С двухнедельным мною на руках, — на этих словах он наконец поворачивает на Тэхёна влажные глаза, в которых до этого ярко отражалась луна, тщательно скрывающая то, как Чонгуку грустно от того, что его отобрали у стаи.              — Блошка, — шепчет Тэхён, поворачиваясь удобнее боком, чтобы лечь лицом к нему, и кладёт ладонь на мягкую щёку, аккуратно поглаживая в надежде успокоить и дать понять, как ему жаль такое слышать.              — Семья отца… они, на самом деле, не хотели даже принимать меня. Думаю, до сих пор не смогли. А потом они… — слова Чонгука превращаются в трудноразберимый лепет, и Тэхён хочет попросить Чонгука замолчать, прекратить говорить о том, что всё ещё кровоточит открытой раной в груди. — Они всем родом напали на стаю, когда папа через год захотел туда вернуться вместе со мной. Убили всех и пригрозили отцу расправой, если он расскажет миру обо мне, ведь уже в шесть месяцев я начал превращаться в щенка.              Тэхён не сдерживается и притягивает Чонгука к своей груди, позволяя тому выплакаться ему в неё и выплеснуть накопившуюся внутри горечь чувств. Сам смаргивает скопившиеся в уголках глаз капли слёз, не представляя, как невыносимо травматично, должно быть, было блошке об этом всём знать и как не менее сложно сейчас вот так вот рассказывать кому-то.              — После истребления стаи, — продолжает он после пары минут молчания и поднимает к нему своё мокрое и красное лицо, к которому Тэхён немедля тянет ладонь, чтобы стереть слёзы с мягких щёк.              Ему самому болезненно неприятно слушать эту историю, но он понимает, что Чонгуку это нужно. Нужно хоть кому-то признаться во всём том, что терзает внутренности, и Тэхён готов быть для него таким человеком. Хочет выжечь из его тела незажившие раны и самолично исцелить теплотой своей к нему любви.              — После этого папа увлёкся алкоголем и наркотиками. Сейчас он лечится в реабилитационной лечебнице и… если честно, я не видел его десять лет. А мама взяла на себя всю заботу обо мне. Ну… не так, как, наверное, бывает в обычных семьях. Хотя… я же бастард её мужа. Она и не должна меня любить, обнимать и болтать со мной о мальчиках, — не убирая глубокой печали в глазах, Чонгук старается улыбнуться. — Я всё равно ей очень благодарен за то, что не бросила меня, воспитала и позволила получить образование. Поэтому мне так важно… важно учиться и разбудить энергию воздуха.              — В тебе столько прекрасного, Чонгук. Не нужно никому этого доказывать, — шепчет Тэхён, прижимая его как можно крепче к груди. Не знает, как иначе продемонстрировать этому парнишке то, какие чувства, которые после его откровения стали ещё насыщеннее и глубже, он одним своим существованием может вызвать даже в таком мудаке, как Тэхён. — Ты сильный духом, смелый, добрый. И пиздец какой умный. Ещё и красивый и милый волчонок, — бормочет и получает несильный щипок за бок, отчего негромко смеётся и утыкается носом в лохматую макушку, пахнущую чёрным мускусом, что подбрасывает топлива в полыхающий внутри костёр, смешавший в себе сильную нужду позаботиться об этом парнишке и злость на обидевший его мир.              — Я не милый.              — Уверен, мы сможем разбудить твою силу, блошка. Дай себе время. Ты столько лет жил, угнетённый родным кланом. Я, как представитель собственного, могу сказать, что от силы рода многое зависит. Они должны были подпитывать тебя уверенностью в себе и разжечь внутренний огонь. Или как там у вас, воздухососов, происходит, — глумливо усмехается Тэхён и следом ноет из-за более болезненного и заслуженного щипка в бок.              Но после этого Чонгук тянется лицом к его шее. Утыкается в изгиб, где, как теперь Тэхён знает, он ярче всего пахнет фиалками, которые пусть и бесят его внутреннего волка, но Чонгуку очень нравятся, а значит, зверёнышу нужно смириться.              — Я тут подумал, — произносит Тэхён через долгие минуты умиротворённого молчания, которые не хотелось бы прерывать, даже несмотря на то, что они лежат на тренировочном поле в конце декабря в одних только потных спортивках. — Мы же никогда не пробовали разбудить твои силы в обличье волка.              — Что? Где ты видел волка, управляющего стихией воздуха? И чем он, по-твоему, должен удерживать потоки, лапками? — Чонгук смеётся, щекоча дыханием его шею.              — Я и оборотня впервые вижу так-то, — оправдывается Тэхён, не прекращая своих равномерных поглаживаний по широкой спине, которую больше не успокаивает, а согревает, потому что предполагает, что становится холоднее, пусть и сам не чувствует этого. — И если они все такие очаровательные, то…              Ему не позволяют завершить свою шутку тем, что толкают спиной на траву и нависают сверху, придавив нелёгким телом и сердитым оскалом, от которого хочется улыбаться ещё шире.              — Я единственный такой, — бурчит Чонгук, ничем не скрывая свою ревность, и падает на его лицо собственническим поцелуем. Неистово целует, царапает клыками и лижет губы Тэхёна, без слов заявляя на него свои права.              

❈❈❈

      До экзаменов остаётся пара дней, и Тэхён предпочитает потратить их на практические тренировки, чем на чтение книг. Пусть теперь он и знает, что апейрон — это неопределённая и не имеющая пределов первостихия, из которой порождены известные им в современных понятиях четыре стихии, Чонгуку его знаний недостаточно. Ведь Тэхён продолжает настаивать на своём и называет глубокоуважаемые его парнем учения — глупостью, из-за чего они вновь чуть было не рассорились, но решили остаться каждый при своём.              Потому что мириться мокрыми поцелуями и быстрым петтингом в душевых кабинках им одинаково приятно.              Громадный мохнатый волк задорно бегает между заснеженными деревьями и выглядит средь бела дня сказочно красивым и безобидным. Поэтому Тэхён не сдерживается и бежит за ним в желании прямо сейчас затискать его в своих объятиях. Руководство школы всё ещё не позволяло студентам идти в лес, но он класть хотел на их запреты. Пусть и сам запрещал Чонгуку приходить сюда в одиночку или ночью, оттого тренировки в волчьем обличии стали ежедневными, ведь сложно было не заметить того, как блошке хорошо, когда у него появляется возможность обратиться.              Об этом говорят его расширенные зрачки, обрамлённые желтизной радужек, и активно виляющий пушистый хвост, который Тэхён в одну из таких тренировок расчёсывал щёткой. Одолжил её у Чимина, уехавшего на время каникул в Пусан. Тэхён считает, что знай друг о том, с каким наслаждением скулил Чонгук во время вычёсывания, вряд ли рассердился бы.              — Иди ко мне, блошка, — зовёт он Чонгука.              И волк, уже полностью смирившийся с тем, что Тэхён от него не отъебётся, бежит к нему в объятия. Валит лопатками на снег и смачно лижет большим шершавым языком его смеющееся лицо, от которого теперь будет нести слюной, что, впрочем, не так раздражает, как могло бы, будь это обычный пёс.              — Мой хороший, — бормочет он, обнимая волка за широкую шею, и зарывается лицом в густую тёмно-каштановую шерсть, запах которой так прижился в обонянии, что в те редкие часы, когда Чонгука нет рядом, Тэхён ловит себя на том, что неудержимо скучает. — Так, всё. Хватит играться, — произносит следом, повторяя излюбленные слова Чонгука, когда Тэхён отвлекается от изучения теории.              Попытавшись стащить с себя тяжёлую тушу волка, который, Тэхён уверен, лежит на нём не всем весом, боясь раздавить кости, он встаёт на ноги. Разок чиркает зажигалкой, начинает перебирать между пальцев струйки огня, за которым сам парнишка всегда с интересом и восхищением наблюдает, и создаёт на ладони облако пламени.              — Сосредоточься. Держи себя в сознании. Помни, что огонь хочет тебя обхитрить и загипнотизировать, — говорит он серьёзным тоном, наблюдая за тем, как волк, встав на четыре лапы и чуть растопырив их по сторонам для большей стойкости, напрягает мышцы и вглядывается в огонь. — Думай не просто о том, чтобы победить и как это сделать. А о том, что ты уже это сделал. Неважно, каким образом. Не трать на эти мысли энергию. Твоё тело должно сделать всё за тебя. Твоя задача заключается в том, чтобы мысленно прощупать внутреннюю энергию. Перестань анализировать, отключи ботанство и дай телу полную свободу. Как в те разы, когда ты обращаешься. Никто же тебя не обучал тому, как правильно это делать. Твоё тело почувствовало в этом нужду и превратилось в волка. Доверяй себе. Как доверился мне, — добавляет Тэхён с довольной ухмылкой, потому что чувство собственной особенности и важности для Чонгука тешит его самолюбие и может его самого воспарить в воздухе. — Будь смелее. Любая стихия, любая сила требует смелости. А ты у меня очень храбрый и бесстрашный, волчонок, не так ли? — не сдержавшись, произносит и ожидаемо получает животный оскал, оголяющий длинные острые клыки и зверскую ярость в жёлтых глазах за то, что с ним в такой ситуации сюсюкаются.              И Тэхён чувствует. Ощущает на согретой внутренним огнём коже лёгкое дуновение ветра, слышит шумный шелест сосновых хвоинок и, подняв голову, видит, как едва заметно колеблются белоснежные ветки.              — Это… ты? — спрашивает он неуверенно, широко раскрыв глаза, ведь за время их тренировок такое случается впервые. То, что дует ветер, конечно же, не что-то необычное и странное для этого времени года, однако с утра было безветренно и спокойно. И хотелось бы думать, что короткая волна подувшего воздуха, которая так же неожиданно смолкла, как и началась, всё же дело рук Чонгука. — Давай ещё раз, — просит он, само собой, не получив от волка какого-либо словесного подтверждения, пусть и замечает в его глазах и склонившейся морде похожее замешательство. — Постарайся сдуть мой огонь.              Тэхён указывает взглядом на трепещущий над ладонью небольшой сгусток пламени, который можно запросто потушить, всего лишь подув на него, потому что он не вкладывает в него много сил. Хочется, чтобы у Чонгука наконец получилось поверить в то, что у него есть дар.              — Ну же, блошка. Ты сможешь, — подначивает он волка, который замирает в атакующей позе, будто готовится вот-вот напасть на добычу.              Тэхён не боится того, что не знающий себе предела хищник может сделать, потому что полностью доверяет Чонгуку, оттого и тепло улыбается и делает свой огонь ярче. Как если бы красные оттенки пламени могли разозлить волка, как красная тряпка злит быка на корриде. Мало ли, вдруг такое и в их случае сработает.              Очередная волна ветра, от которого огонёк лишь колышется, но продолжает гореть, пусть и Тэхён не прилагает никаких сил для того, чтобы его сдерживать. Сомнения насчёт того, что ветер всё же создан не Чонгуком, начинают пессимистично заполонять его голову, но он не торопится говорить об этом ему. Будет ждать столько, сколько тот сам захочет, не сдастся первым и не даст Чонгуку сдаваться.              Тэхён, на самом деле, уже подумывал позвонить дедушке и расспросить его о силе клана Чиамаэро. Само собой, опустив малозначительный в данном случае факт о том, что элементалист этого рода оборотень-полукровка.              — Блошка, а что если… — начинает было он, когда за пятнадцать минут его пару раз обдаёт ветром, который кажется ему всё-таки проделками природы, и хочет уже предложить Чонгуку поговорить с его мудрым и опытным дедушкой, но затыкается вместе с тем, как внезапно потухает огонёк на ладони. Так, словно кто-то невидимый одним выдохом его сдувает, оставив за собой полный штиль.              Тэхён мгновенно замолкает, часто моргая и как дебил уставившись на пустую ладонь. А волк выжидательно смотрит на него, чуть опустив морду к земле, словно желая услышать похвалу хозяина за то, что наконец выполнил поручение. То, что задание всё же выполнено, Тэхён понимает по тому, как тихо становится в лесу. Словно вся живность на мгновение затихает ради этого долгожданного триумфа.              — Ты сделал это. Блошка, у тебя получилось! — восторженно бормочет Тэхён, постепенно наращивая громкость голоса, и ощущает огромный прилив счастья в груди, в которой ощутимо взрываются фейерверки.              Даже если это самое простое, что мог бы сделать элементалист воздуха, для них это огромный шаг на пути к великим достижениям. До слащавого оптимистично, но Тэхён слишком влюблён, чтобы мыслить критично.              Он подходит к волку, падая коленями на снег и обеими ладонями хватает его большую морду, несколько раз чмокая в мокрый нос. Пальцы тянутся к ушам, и Тэхён недолго чешет за ними, поощряя своего волчонка за старание, из-за чего тот протяжно скулит и, сев на задние лапки, довольно хлопает хвостом по земле.              Уже спустя пару минут морда исчезает из пальцев Тэхёна, и волк трансформируется в голое привлекательное тело, которое он незамедлительно притягивает к себе ради объятий.              — У меня получилось, Тэхён, — заполошно бормочет Чонгук, обнимая его до сдавленных лёгких, что Тэхёну приходится через смех закашлять и, похлопав по предплечьям, попросить его ослабить хватку. — Я… я прочувствовал. Это был не ветер, это был я. Мои силы. Мой… дар… — спешно шепчет, подняв на него голову, и хаотично вертит ею по сторонам, не совладав с огромным количеством адреналина.              Тэхён с одобрительной улыбкой останавливает его лицо, сдержав за щёки. Внимательно всматривается в пока сохранившую волчью желтизну глаза, делится теплом и теперь уже целует в кончик носа, чтобы незамедлительно накрыть губы поцелуем. В желании воспламенить в нём всё это время дремлющий запал чувствует, как лёгкие насыщаются воздухом.              

❈❈❈

      Испачканные в лесной грязи тела наспех отмываются в общей душевой пятого этажа, куда Тэхён заставляет Чонгука подняться со словами о том, что там их никто не потревожит. Не совсем правда, потому что в общежитии они не единственные, кто не уехал домой, но и самому блошке становится похуй, когда совместное принятие душа завершается жадными поцелуями и развязными поглаживаниями.              Они оба, взбудораженные после тренировки и очарованные магией друг друга, не прекращают ненасытно целоваться даже когда приходится выйти из душевой кабинки, в стеклянных и запотевших стенках которой одновременно горит пламя и бушует ветер.              — Пойдём в комнату. Отдохнёшь перед ужином, — говорит Тэхён, торопливо высушивающий тело полотенцем, чтобы поскорее одеться и завалиться в обнимку с Чонгуком на своей кровати. Уж слишком сложно отлипнуть от этого парнишки, смущённо прячущимся сейчас за мутной дверцей душевой кабинки, как если бы не его возбуждённый член минуту назад нагло лапали.              — Ты иди. Я… потом приду, — отвечает он, пряча глаза в кафельный пол, и Тэхён, задумчиво изогнувший брови, не задаёт лишних вопросов.              Может, это что-то омежье, о чём он, само собой, когда-нибудь узнает, но лишь когда Чонгук сам захочет этим поделиться. Оттого и, тепло улыбнувшись, выходит из ванной комнаты, перед этим кинув:              — Только не заставляй меня скучать по себе, хорошо?              Щёки наливаются алым в ту секунду, когда Тэхён выходит в коридор, а губы, без того побаливающие из-за кусачих животных поцелуев, не перестают широко улыбаться. Он осознаёт, как безысходно влюбляется в Чонгука, не переставая открывать в нём всё новые грани, каждая из которых завораживает не хуже, чем любимое пламя, которое постепенно отходит на второй план.              Оно постепенно меркнет и больше не выжигает внутренности, потому что там, в груди, поселилась одна назойливая милая блошка и усердно тушит катастрофические пожары, не давая Тэхёну сгореть дотла. У него даже приступов нарколепсии не было за все эти три недели и, может, именно об этом самом исцелении говорили старшие. О банальной силе любви, которая так надоела в сказках, но в реальной жизни нужна до отчаяния.              Тэхён не может перестать думать о Чонгуке, даже когда его нет рядом. Поэтому и не сразу замечает того, что он не приходит в комнату целых десять минут. И когда он, всё это время ждавший его лёжа на кровати без какого-либо неконтролируемого желания занять свободное время игрой в тетрис, хочет встать, дверь в спальню открывается.              — Я уже собирался идти за тобой, — говорит Тэхён, расплываясь в улыбке при виде Чонгука с мокрыми завившимися на кончиках прядями волос, часто вздымающейся грудью и пальцами, взволнованно теребящими полотенце. Футболка на нём слегка намокла, и когда любующийся своим парнем Тэхён опускает взгляд ниже, не может не ухмыльнуться от того, что у Чонгука всё ещё стоит. — Иди ко мне, — произносит он и, не вставая, тянет руки, чтобы поскорее прикоснуться, потому что ещё чуть-чуть и начнут гореть подушечки пальцев.              Чонгук не торопится к нему, продолжая переминаться с ноги на ногу у двери. И, сделав короткий вдох и заметно сглотнув слюну, бросает полотенце на пол. Не успевает Тэхён подумать о том, что настроение у Чонгука не такое игривое и радостное, каким было в душе, как тот демонстрирует ему свой истинный настрой тем, что стягивает с торса футболку. Смотрит исподлобья серьёзным взглядом, нервно жуя нижнюю губу, и затем прячет глаза, когда, подойдя чуть ближе к кровати застывшего в одном положении Тэхёна, снимает хлопковые домашние штаны.              Под ними не оказывается нижнего белья, и Чонгук предстаёт перед ним в полной наготе. Не то чтобы для Тэхёна такое впервые, как и голый он для Чонгука. Но в его спальне — впервые. Как и впервые смотрит с сильным волнением и поволокой неукрощённого возбуждения в широко раскрытых глазах.              — Блошка, т-ты… — Тэхён пытается что-то сказать, открывая и закрывая рот, но в горле першит из-за густого запаха, который ощущается так броско и насыщенно, что он с томным стоном закатывает глаза и обречённо вздыхает.               И не сразу замечает того, как Чонгук, подойдя к нему, садится на бёдра. Не давая Тэхёну какого-либо шанса на то, чтобы подумать о происходящем, накрывает его губы яростным поцелуем и потирается голым стояком об твердеющую под шортами плоть. Сначала крепко обнимает за шею, чтобы углубить поцелуй и показать ему, что отдыхать после тренировки он не хочет. Затем берёт Тэхёна, придерживающего его поясницу пылающими ладонями, за запястья и сам заводит его руки ниже.              Так, чтобы без слов попросить его прикоснуться к нему там.              И Тэхён послушно обхватывает округлые мясистые ягодицы. Грубо мнёт их пальцами и нежно гладит. Раздвигает по сторонам и скользит между ними в нетерпении поскорее ощутить кончиками вязкую влажность. Успевает только разок мазнуть вокруг сфинктера, быстро поняв, какой Чонгук сейчас мокрый.              — Сними, — тихо просит он и сам тянет за низ его футболки, вынуждая поднять руки, чтобы раздеть.              Когда торс Тэхёна оголяют, он возвращает ладони туда, куда тянется всё его естество. Лёгкий укус в его линию челюсти сопровождается протяжным скулежом Чонгука, стоит указательному пальцу войти в ободок мышц и гладко проскользнуть внутрь. Податливое отверстие свободно открывается первой фаланге, и Тэхён на пробу толкается средним пальцем, также не столкнувшимся с какими-либо препятствиями. От этого замечания Тэхён довольно улыбается и откидывает голову назад, чтобы Чонгуку было удобнее оставлять на нём новые засосы, хоть и старые ещё не зажили.              — Ты подготовился, что ли? — робко спрашивает, не вытаскивая пальцев из тёплого нутра, и аккуратно поглаживает кончиками мягкие стеночки, чувствуя затруднение в дыхании из-за трепетного волнения перед тем, чего он так давно хотел.              — Д-да, — пискляво бормочет Чонгук, на секунду остановив поцелуи, но всё же находит в себе храбрости поднять голову и посмотреть ему в глаза. — Хочу… хочу, чтобы ты был моим первым. А т-ты.?              Частые моргания и в вопросе заломленные брови вынуждают Тэхёна улыбнуться во все зубы. Но дышать всё ещё сложно, и он углублённо вдыхает ртом, дабы заполнить лёгкие запахом Чонгука. И, вытащив пальцы из покорно принявшего его нутра, осторожно укладывает его спиной на свою незаправленную кровать, нависая сверху.              — Хочу ли я? Вроде бы такая умная блошка, но задаёт какие-то глупенькие вопросы, — тихо смеётся он в пугливое насупившееся лицо и хочет поцеловать, но получает болезненный укус нижней губы.              — Сам ты глупенький, — бурчит Чонгук и, окольцевав предплечьями его шею, тянет к себе, чтобы поскорее зализать оставленную из вредности ранку.              Тэхён неосознанно вспоминает одну из глав прочитанных им книг по териантропии, где описывались повадки оборотней, живущих в стаях. Волки лечат своей целительной, по их мнению, слюной только свои раны и раны членов семьи в качестве акта глубокой привязанности и нерушимой между ними связи.              — Прости, — сквозь поцелуй смеётся Тэхён и хочет без слов показать Чонгуку то, как сильно хочет его. Хочет быть его первым и единственным, самому стать таковым для него. Дать ему знать, что связь между ними, даже если сам он не волк, существует.              Он опускает короткие поцелуи вдоль шеи, взмокшей то ли от волнения, то ли из-за того, что температура кожи самого Тэхёна накалилась настолько, что Чонгуку может быть из-за него жарко. Слизывает капельки пота, который из-за свирепого возбуждения кажется ему на вкус восхитительным. Следя за тем, как трепещут ресницы прикрывшего веки парнишки, скользит губами ниже к ключицам, лижет косточки, вырисовывает языком узоры на крепких грудных мышцах, которые после их совместных тренировок обрели более яркий рельеф, и доходит до тёмного соска, который цепляет кончиком зубов.              Довольный собой Тэхён вырывает из Чонгука крикливый стон и никак не отстраняется, когда тот, чуть выгнувшись в пояснице и заляпав предсеменем его живот, трётся об него головкой. Вместо этого, Тэхён аккуратно хватает за член, уже давно смирившись с тем, что впредь ему нравятся только пенисы. Точнее, один конкретный, вдоль всей длины которого он водит ладонью, параллельно с ним по очереди облизывая набухшие соски. Но надолго на них не задерживается, ведь Чонгук, положив ладони ему на макушку, несильно сжимает волосы в корнях и одними губами, через которые может только истошно дышать, просит большего.              Тэхён на секунду задумывается о том, что, может, и вправду стоило попросить Чимина дать ему пару уроков по минету, потому что поцелуи опускаются ниже к пупку и дальше к выбритому лобку, который, как он недавно заметил, начали брить всего неделю назад. Когда их практические тренировки с неизменной стабильностью стали завершаться совместным душем и взаимной дрочкой, больше нужной не ради того, чтобы доставить друг другу сладкое удовольствие, а для разрядки невыплеснутой энергии стихий.              Отползши по кровати на пол так, чтобы не прекращать ласкать Чонгука ладонью и ни на секунду не останавливать смачных поцелуев вдоль горячей смуглой кожи, Тэхён неуверенно касается губами основания его члена. Подмечает слухом тихое всхлипывание сверху и пресекает попытку свести ноги вместе, которые быстро пригвождает руками к постели, не позволяя себе мешать. Для него миг не менее волнительный, чем для Чонгука, и если на учёбу Тэхёну похуй, а управление огнём он продолжает совершенствовать при помощи тренировок, то в отсасывании хотелось бы с первой попытки сделать как надо.              Не выпуская из ладони обильно сочащийся предсеменем член, он осыпает его короткими поцелуями, внимательно прислушиваясь к реакции Чонгука. И, дойдя до румяной головки, обхватывает её губами. Слизывает с щёлки пряную жидкость, не понимая, почему раньше не возжелал попробовать Чонгука таким образом, и чувствует, как внутри от звериного голода вскипает кровь. Протолкнув член дальше в рот, Тэхён вцепляется пальцами в крупные бёдра, раздвинутые по сторонам, но быстро расслабляется, виновато погладив их, когда слышит глухое хныканье от боли.              Он не понимает, что за дьявольская энергия в него вселяется, потому что набрасывается на член Чонгука алчным хищником, и изначальный план быть нежным и аккуратным уже спустя пару фрикций проваливается, когда он увеличивает их скорость и активно двигает головой в странном желании ощутить член глубоко внутри. Делать горловой минет, который у него вообще-то первый, Тэхён не собирался и, с трудом собрав свою адекватность в кулак, с хлюпом выпускает мокрый член изо рта, тяжело дыша через рот, из которого стекает слюна, что кажется горючим и вот-вот воспламенится.              — П-почему ты остановился? — сипло спрашивает Чонгук после минуты, за которую Тэхён пытался привести мысли в какой-нибудь порядок. Потому что никогда за свой опыт, даже находясь под веществами, он не думал о том, чтобы в прямом смысле кого-то съесть. — Ты передумал? — задаёт он следом, привстав на локтях, и Тэхён торопливо заверяет его в обратном, отрицательно покачав головой и оглаживая напрягшиеся бёдра.              Взгляд касается того, как поблёскивает между половинок естественная омежья смазка, необычайный вкус которой тогда Тэхёну так понравился, что он с удовольствием попробовал бы её вновь. Однако дурацкие тёмные мысли не позволяют насладиться подаренным ему лакомством. Вместо этого он поднимается на кровати, накрывает своим торсом грудь Чонгука и, держась на постели одной ладонью, раздвигает пальцами слипшиеся ягодицы.              — Ты такой соблазнительный, блошка. Хуй тебе, я передумаю, — отвечает он и слышит тихий смешок вперемешку с «идиот» от того каламбура, с которым сейчас трётся об бедро Чонгука требующим прикосновений членом, пока двумя пальцами растягивает под себя его задний проход.              Такой мокрый, тёплый и податливый, что удивительно то, чем Тэхён вообще заслужил подобное благословение Феникса, раз окажется в Чонгуке самым первым. Когда пальцы свободно, с громким хлюпом, которому аккомпанируют едва слышимые стоны Чонгука, входят и выходят из его нутра, Тэхён совершенно случайно извлекает из него более громкий вскрик. Нащупывает кончиками мягкий бугорок и, довольно улыбнувшись, словно маленький ребёнок, нашедший новую шалость, давит вновь. В этот раз предельно осторожен и нежен, старательно гладит подушечками пальцев так, чтобы не навредить и слушать только стоны наслаждения, которые сопровождаются тем, как пальцы Чонгука врезаются в его плечи и полосует кожу внезапно отросшими когтями.              — Я-я… поранил тебя… — испуганно бормочет он, когда замечает красные следы после себя, но Тэхён ни на секунду не останавливается. Наоборот, добавляет ещё палец в нетерпении, становящимся уже невыносимым, и в нестерпимом порыве ворваться внутрь изнывающим без внимания членом.              — Не сдерживайся, блошка, — успокаивает он Чонгука и ласково целует в приоткрытые от шока губы, не тревожась из-за оставленных на нём глубоких кровавых борозд, ведь знает, что затем их попытаются зализать исцеляющей слюной. — Ещё чуть-чуть, — шепчет больше для себя, дабы успокоить раскалённое сердце, так тревожно бьющееся от непривычного потока возбуждения.              Тэхён тихо шипит, сдерживая крик боли, когда так и не вернувшиеся в человеческое состояние когти вонзаются в его лопатки с двух сторон, и продолжает растягивать Чонгука так, чтобы знать, что ему будет только комфортно. Никак иначе поступать с ним Тэхён не хотел бы.              — Всё, я готов. Пожа-алуйста… не томи, — протяжно бормочет Чонгук, больше подвывая от того, как Тэхён часто толкается пальцами в его простату, пока член свободно трётся об его неровный пресс, стимулирующий головку так, что простынь под ними насквозь промокла смазкой.              Тэхён удовлетворённо улыбается, коротко целует его в кончик носа и послушно встаёт на ноги, не понимая, почему всё ещё одет в шорты, сырая ткань в области паха которых выпукло топорщится. Он торопливо ищет в одном из ящиков что-то, что Чимин недавно прятал от его любопытства, и по-хитрому ухмыляется, когда находит связку презервативов. Тогда он не стал спрашивать у него, для чего ему презики в гимназии для мальчиков, и понял, что скрывают от него, потому что знают, что доебутся и будут подшучивать до конца выпуска. И похуй, если Чимин, узнав о том, что его презики в гимназии для мальчиков понадобились не только ему.              Пусть шутит над Тэхёном хоть до конца жизни. Он обязан трахнуть Чонгука так, как тот и его мокрая дырочка, сокращающаяся вокруг воздуха в похотливом требовании быть заполненной, этого желают. Хотелось бы даже похвастаться перед другом, ведь навряд ли он или его партнёр обладают такой вещью, как естественная омежья смазка. И только неуместные мысли об этом помогают Тэхёну не спустить раньше времени и держать член твёрдым, а голову холодной, пока он, сняв шорты и нижнее бельё, торопливо натягивает на себя тонкий латекс.              — Хм, по размеру, — вслух подмечает он и, оставаясь всё таким же клоуном, добавляет, посмотрев на Чонгука: — Значит, не под мелкий член Чимина, — отшучивается, понимая, почему в ответ лишь закатывают глаза.              Подойдя к кровати, на которой Чонгук лежит, продолжая держать ноги раздвинутыми уже без былого смущения и ожидая, когда его должным образом удовлетворит уже, Тэхён садится на постель коленями. Недолго любуется тем, какой же перед ним красивый парнишка, что в противовес положению ног смотрит стыдливо и облизывает губы, наверное, не догадываясь о том, почему Тэхён сейчас завис с, без сомнений, тупейшей на свете улыбкой, на которую Чонгук всё же отвечает тем, что тянет уголки губ вверх.              — Ну откуда ты такой охуенный, не могу понять, — с грузным вздохом шепчет он, когда хватает его за лодыжку и кладёт себе на плечо ради нужного угла. Эстетически самое то для вкуса такого извращенца, как Тэхён, и, надеется, удобно и небольно для неопытного Чонгука, который стыдливо хихикает, каким-то необучаемым видом магии умея совмещать в себе так много противоположных качеств, идеально гармонирующих друг с другом. — Если почувствуешь гигантский прилив силы воздуха, не используй её. Она может быть опасной. Уж поверь. Я так не одну кровать и не один диван превратил в пепел, — предупреждает Тэхён, приставляя головку к выталкивающему комки смазки входу, и довольно мычит, ощутив, как приятно маслянистая жидкость её измазывает.              — Что?! — визгливо переспрашивает Чонгук, широко распахнув глаза в насыщенной панике.              Оно и понятно. Но Тэхён, закатив глаза и выдыхая воздух сквозь стиснутые зубы, не останавливается и плавно входит во влажное нутро, покорно принимающее и сковывающее стенками. Чонгук неособо сопротивляется после услышанной внезапности и, выгнувшись полудугой, давит лодыжкой ему на израненное им же плечо. Так, что Тэхён начинает ощущать себя мазохистом, кайфующим от чувства колкой боли, пусть и знает, что кайфует он только по Чонгуку.              — Не волнуйся, блошка. Никто из людей не пострадал, — произносит он, когда оказывается в нём на половине своей длины, и никак не торопится успокаивать случайно созданный в нём страх быть сожжённым заживо. — Да и я научился контролировать эту силу. И ты научишься когда-нибудь. Я… я помогу тебе, — бормочет и тягуче мычит, когда член самовольно толкается вдоль скользкого нутра дальше, создавая для него совершенно несравнимые ощущения. Святой Феникс и благодарности ему за то, что у Тэхёна незаслуженно появился омега, вновь возгорается в уме. — Говори мне, если будешь чувствовать себя нехорошо, — говорит то, чего раньше не произносил своим бывшим партнёршам, потому что с Чонгуком буквально всё по-другому.              И тот, заметно успокоившись и расслабившись, согласно кивает. Разнеженно улыбается, когда Тэхён ласково целует его в уложенную на плече голень, и сдержанно ноет, стоит ему резко толкнуться.              Повисшие в воздухе ягодицы терзаются алчными пальцами, напрочь отрицая все попытки Тэхёна быть ласковым. Замыленный взгляд гуляет по нагому телу, не зная, на какой именно части, каждая из которых кажется аппетитной, остановить взор. И, совершив ещё один плавный толчок, за которым следует слишком пошлое чавканье не прекращающей течь смазки, Тэхён довольно хмыкает.              Ощущает, как под его движениями заметно расслабляются, отдаются в безусловное доверие и, самое главное, наслаждаются не меньше. Оттого движения бёдер становятся резче, фрикции чаще, а хватка пальцев — крепче. Желание оторвать ими смятые ягодицы мельком проносится в голове, которой Тэхён даже разок мотает, пока толкается в Чонгука, пытающегося удержаться на ровном месте.              Получается у него не очень. И ни беспечно разорванная когтями простыня, ни затем схваченные ладонями предплечья Тэхёна не помогают сдержать буйствующего внутри волка, который уже без стеснения воет, усиливая громкость своих завываний по мере того, как учащаются толчки. К ним добавляются пошлые шлепки потной кожи и животный рык, который, на удивление, выходит не из оборотня, а из Тэхёна.              Ощущение, словно на внешнем слое кожи по всему участку тела гуляет балующийся и потерявший над собой контроль огонь. Болезненно обжигает настолько, что Тэхён вполне себе мог бы упасть в сон, и одновременно так хорошо, что сознание держит его наяву, вынуждая не останавливать свои торопливые движения. Вторая нога Чонгука, до этого продавливающая собою постель, обвивает его торс и ступнёй давит на ягодицу Тэхёна, притягивая его ближе, вплотную.              Как будто Чонгук знает, что происходит с его кожей в данный момент, пусть и не видно невооружённым глазом то, как она полыхает. Может, вкусно запахло жареным мясом, Тэхён чувствует лишь заполнивший всю комнату густой запах чёрного мускуса. Однако, не понижая усиливающую скорость фрикций, падает на вздымающуюся грудь.              Сначала с опаской, боясь взаправду обжечь знающего об огне лишь по книжкам парня. Тэхён и до этого страшился увидеть однажды на невинном теле Чонгука следы ожогов. Но тот никак не выказывает какого-либо страха перед смертоносной стихией. Тянет руки к его шее, чтобы обнять и прижать к своей груди, и выгибается навстречу его члену. Наверняка, сам того не осознавая, постепенно погашает норовящий разрастись до пожара огонь, но не убивает его полностью, а делает безопасным. Ловко манипулирует чужой силой так, что Тэхён не успевает ничего толком понять.              Новый вид сумасшествия, когда во время крышесносного секса мерещится то, как только-только научившийся выделять собственную силу элементалист воздуха управляет стихией огня, запылавшим не в его теле.              Тэхён отвлекается от глупых мыслей, когда стоны Чонгука становятся более громкими и тягучими, а член всё чаще толкается между их обнятых тел в погоне за нужным трением. Сам он, готовящийся к скорой разрядке, приподнимается на локтях. Опускает продолжающуюся лежать на его плече гибкую ногу, которая незамедлительно сжимает другой его бок, до приятной боли надавливая на оставленные когтями ранки, из-за которых плывёт перед глазами. Но те всё равно находят губы Чонгука ради дикого поцелуя, на который ему отвечают с не меньшим остервенением, цепко сжав волосы на затылке.              Вкус чужой крови, вытекшей из случайно прокушенной пухлой губы, охмеляет до головокружения. И Тэхён не может на нём сосредоточиться, так как чувствует, как громко вскрикнувший ему в рот Чонгук пачкает спермой их животы. Боль простреливает с разных сторон, ведь испытывающий оргазм оборотень до новых ран полосует ногтями его загривок, до затруднения дыхания давит сильными коленями на рёбра и сжимается вокруг его члена так, что Тэхёну кажется, что его хотят сцепить и надолго прилепить к себе изнутри.              Официально признав себя новым членом клуба мазохистов, он от испытываемого во всём теле дискомфорта кончает, всё же стараясь не отдаваться чувству эйфории так беспечно, как делал это в ранние годы. Ведь впервые ощущает полную вседозволенность, когда внутренний огонь, обретя в его больном сознании человеческое лицо, ехидно ухмыляется и готовится изрыгнуть пламенем.              — Тэхён.              Из плена злого пламени его вырывает мягкий тихий голос Чонгука, в шею которого он зарылся лицом и, сам того не заметив, мысленно потерялся.              — Ты можешь вытащить… его, — тихо произносит он, чуть двигаясь под ним, и, когда Тэхён поднимает голову, чтобы посмотреть в крупные чёрные глаза и понять его реакцию, скромно кривит губы. — Прости. Это омежья особенность — не выпускать член альфы так, чтобы там набух узел и… Ну, если у омеги течка, он в таком случае гарантированно понесёт щенят, — чрезвычайно смущённый собственной физиологией, лепечет Чонгук, часто хлопая ресницами, чему вторит охуевший Тэхён.              Он долго пытается подобрать нужные слова, потому что последнее, что он готов был услышать после своего первого гейского секса, это информация (на самом деле, вполне себе занимательная, будь они в другом сейчас положении) о мужской беременности у оборотней.              Несмотря на свой шок, он всё равно с аккуратностью выходит из нутра, что слишком возбуждающе чавкает вытекающей смазкой, и, не вставая, валится спиной на кровать. Молча стягивает презерватив, завязывает его в узел и, метко бросив в мусорную урну в углу комнаты, слышит тихий смешок Чонгука.              — Ты угораешь, что ли, надо мной? — недовольно бурчит Тэхён, сузив глаза.              — Нет, но твоё выражение лица стоило того, чтобы его сфоткать, — отвечает уже вовсю хохочущий Чонгук. — Всё, что я сказал про омег, — правда. Я могу забеременеть, но только от альфы-оборотня и во время течки. Так что, если ты чист, тебе можно будет не предохраняться… Ну… если… у нас… будет… ещё… — смех быстро прекращается, когда Чонгук вновь смущается и краснеет. И просто становится очаровательным ботаником, ещё пытающимся прикрыться влажным одеялом, которое и влажное-то, потому что тёк минутами ранее, как не из себя.              — Будет, конечно, — произносит Тэхён, расслабляя строгое выражение лица, и закидывает на него ногу, притягивая к себе так, чтобы алая щека ровно села ему на губы. — Щенят не обещаю, но буду стараться каждый раз до победного.              — Прекрати так говорить, — бормочет Чонгук, пряча лицо в подушку, и Тэхён хочет уже вновь коснуться его между ягодиц, раз теперь по опыту знает, каково там.              Но его прерывают, когда пальцы успевают только смять в процессе упругую половинку, чуть выглядывающую из-под одеяла.              — Ну здрасьте, блять.              Тэхён хотел бы ответить на это ебучее приветствие запущенной в самодовольную рожу подушкой, но она занята сейчас Чонгуком, который утыкается в неё лицом аки пугливый страус. Самого Чимина же, внезапно вернувшегося с каникул, ничто не смущает. Ни голый зад и член соседа по комнате, ни то, что на его прикроватной тумбочке лежит связка презервативов, которые не успели вернуть на место.              — Хм… всего один использовали? — задумчиво интересуется он, торопливо посчитав в уме оставшиеся пакетики. — Мне казалось, вы можете больше.              — Так выйди и дай нам два часа, — бросает в него Тэхён, за что Чонгук, скрывающийся под одеялом, больно крутит пальцами его сосок. — Съебись, короче. Ты пугаешь моего омегу.              — Твоего… кого? — переспрашивает Чимин, вскидывая бровь в интересе, и тем, как раскладывает на покрывале дорожную сумку, показывает, что не собирается слушаться. Ведь будь Тэхён на его месте, так же не упустил бы возможности поиздеваться над другом.              Чонгук торопливо выныривает из-под одеяльной защиты и сердито хмурится, глазами показывая виновато пожавшему плечи Тэхёну то, что у него длинный язык, который откусить бы из-за болтливости. Но не успевает открыть рта и слабо улыбается, когда слышит чиминово:              — Ладно. Мне похуй, как вы там, дельта-гаммы, друг друга зовёте. Одевайтесь и идёмте ужинать. Расскажете, как вы дошли до такой жизни.              

❈❈❈

      Утро перед промежуточным экзаменом задаётся сложным. И кажется оно Тэхёну таковым не только потому, что по всему пятому этажу общежития стоит невыносимый шум, от которого он за время каникул (самых лучших, даже несмотря на то, что пришлось так много учиться) отвык от людей.              Причина таится в том, что он выходит в коридор пятого этажа не через дверь своей комнаты, а поднимается по лестнице, до этого надев на себя запасную одежду, что почти месяц не использовалась из-за ненадобности.              Сегодня он, словно нарушивший период трезвости наркоман, опять проснулся голым прямо у ворот в гимназию.              — Ты же говорил, что уже всё, — потирая глаза, настороженно спрашивает только проснувшийся Чимин, когда Тэхён с тяжёлым вздохом заходит в их комнату.              — Мне так хотелось считать, — горестно бурчит он в ответ и думает о том, говорить ли об этом Чонгуку, который однажды выразил свой интерес проследить за тем, как это у Тэхёна происходит. Пусть и не сказал, чем смог бы помочь и читал ли он что-нибудь про его недуг.              — Лечение гейским сексом не сработало, значит, — подмечает Чимин, на полном серьёзе считая, что именно Чонгук является причиной, по которой у Тэхёна не случалось приступов. — Может, тебе поменять позицию? — бросает он следом, на что Тэхён тихо усмехается, расслабляясь под действием его колких шуток, и пытается отвлечься на более насущную тему.              А именно экзаменом по всем учениям, которые их обучали последние четыре месяца. Тест пусть и промежуточный, но, не сдав его, студент не получит нужных академических кредитов, а значит, придётся потратить на учёбу ещё один блядский семестр. Чего Тэхён ни в коем случае не мог допустить.              На завтрак он спускается в полном напряжении и хочет самого себя ёбнуть подносом по лицу, чтобы перестал так позорно трясти его в волнении. Успокаивается Тэхён, пусть и не полностью, когда его встречает обворожительная улыбка блошки, что ждёт его и не приступает к еде, пока он не займёт своё привычное место рядом с ним.              — Если честно… — неуверенным тоном начинает Чонгук, не убирая виноватой улыбки, и оглядывается вокруг, — я боялся, что когда все вернутся после каникул, ты не захочешь так часто со мной…              Тэхён не позволяет ему завершить своё предложение. Хотел бы сначала обвинить ботаника в том, какой же он иногда глупый, но вместо этого снимает с него очки, обхватывает горячие щёки ладонями и мягко целует при всех. Мысленно посылает всех и вся нахуй и совсем не мысленно, вытянув одну руку в сторону, показывает средний палец тем, кто сейчас предаётся шумному перешёптыванию. Мог бы ещё другой рукой взяться за зажигалку и зажечь над кончиком пальца небольшое пламя, наглядно демонстрирующее то, как может не поздоровиться всем тем, кому претит подобная демонстрация чувств, но решает не тратить зазря энергию и всё же надеется, что им и без его сил ясно, по кому пылает сердце лучшего элементалиста огня Силлета.              — Первый тест пройдён, надеюсь? — усмехается он, когда нехотя разлепляет поцелуй, после которого ещё собирает кончиком языка ниточку вязкой слюны.              — Ты псих… — бормочет Чонгук сквозь улыбку и попытку остудить пылающие щёки ладонями. — Как твои плечи? — спрашивает следом, надевая очки, и явно пытается отвлечься от того, как проходящие мимо студенты косятся в их сторону.              Тэхёну то, на что он решил поменять тему, не нравится. Не потому что обещал мазаться вонючей гадостью, которую Чонгук сделал ему из трав, что растут в теплице профессора Квона. Во время того, как готовил эту мазь, он ещё долго смеялся над вопросом Тэхёна о том, почему Чонгук не излечит его раны своей целительной слюной. Как выяснилось, эти волчьи повадки не подразумевают собою стерильность и настоящее выздоровление. Наоборот, занёс бы инфекцию, поэтому до сегодняшнего утра Тэхён послушно мазался вонючей гадостью.              До сегодняшнего утра, потому что проснулся он у ворот гимназии с полностью зажившими ранами от когтей на себе.              — Не знаю, что там профессор Квон у себя выращивает, но раны затянулись так, что даже шрамов не осталось, — широко заулыбавшись, отвечает Тэхён и приступает к завтраку.              Но Чонгук не повторяет за ним и удивлённо хлопает ресницами, застыв в одном положении с глубоким удивлением на лице.              — В смысле затянулось? Ты сейчас шутишь, Тэхён? — насупив брови, спрашивает он, да так серьёзно, что Тэхёну приходится, не прожёвывая, проглотить большой кусок бекона, чуть было не застрявшего в глотке. — Мазь лечебная, но не магическая. Твои раны не могли затянуться за два дня. Ты же… у тебя был приступ лунатизма? — осторожно интересуется следом, и из-за этого теперь Тэхёну приходится настороженно прищуриться, выпрямившись на месте.              — А это тут при чём? — задаётся он, пытаясь разглядеть под толстыми линзами объяснение в глазах Чонгука, который, на самом деле, задаёт очень много вопросов про его нарколепсию и лунатизм, но никогда не даёт каких-либо личных предположений по этому поводу.              — Ответь, пожалуйста, — просит Чонгук, чуть расслабив лицо, и, повернув голову в сторону, задерживает там взор.              Тэхён, проследив за траекторией его взгляда, замечает, что смотрит он на столик, за которым сидит его бывшая компания. В полном составе. Пусть и даже со стороны видно, что от них больше не исходит былой харизмы, уверенности и убеждённости в собственной вседозволенности. И Тэхёну так похуй на них, что он даже не захотел подойти к ним и спросить о чьём-либо самочувствии.              — Ну, допустим, — произносит он в задумчивом тоне, продолжая пристально следить за одногруппниками, которые уже не так шумно и громко, как раньше, о чём-то разговаривают между собой.              Искать зверя, напавшего на них, да и вообще беспокоиться о том, почему именно они и хватило ли ему только их, Тэхён больше не пытался. Голова забита другим человеком, намного важным и нужным, поэтому он поворачивает её на Чонгука и смотрит более виновато, ощущая лёгкий укор за то, что захотел от него что-то скрыть.              — Проснулся сегодня у ворот в гимназию. Опять голый, поэтому ты упустил возможность посмотреть на то, как дворник, очищающий крыльцо от снега, охуел от красоты моего горячего во всех смыслах тела, — отшучивается следом, дабы успокоить зажигающийся внутри огонь ярости, направленный на один конкретный стол, на котором он с удовольствием устроил бы костёр публичной экзекуции.              — Это несмешно, Тэхён, — сердито бурчит Чонгук, несильно толкая в плечо, и встревоженно вздыхает, опуская глаза.              — Ты что-то знаешь, да? — спрашивает Тэхён, не желая напирать, но решительным выражением лица показывает, что он давно подозревает своего парня в том, что ему чего-то недоговаривают.              — Ч-что я могу знать, — бормочет тот и тем, как прячет глаза в миску с рисом, лишь выдаёт то, что ответ на вопрос Тэхёна — утвердительный.              — Что-то подозреваешь, ладно. Не может быть такого, чтобы такой библиотечной блошке, как ты, не попадалась книжка про мой недуг, — мягко усмехается Тэхён и, взяв пальцами за его подбородок, поворачивает к себе лицом, чтобы не смел прятаться от него. — Что там, говори. Я умираю? Сколько у меня осталось? Если прям очень мало, то давай пошлём нахуй экзамен и пойдём заниматься любовью до самосожжения.              — Ну прекрати, — шикает на него Чонгук, совсем не заражаясь его игривостью, и Тэхёну приходится спрятать улыбку. — Все твои… симптомы. В разных книгах и источниках про них упоминается, но нигде не пишут, с чем это связано. А ещё… ещё мои собственные инстинкты. Они говорят мне о том, что в тебе таится опасность, и иногда… иногда мне кажется, что ты мой злейший враг, — вздыхает, опуская вниз глаза.              Вот теперь и Тэхёну больше не смешно. В голову не приходит ни единая издёвка, что разрядила бы повисшую над их столом мрачную атмосферу, ведь он никогда не думал о том, чтобы Чонгук так переживал из-за его дурацкой генетической болезни.              — Ещё то, что ты чувствуешь мой запах. А я… я твой. У тебя не должно быть запаха, Тэхён. Это… это очень странно. Поэтому я… — тараторит Чонгук, да так быстро, что Тэхён еле успевает за нитью его мыслей, которые так неожиданно на него сейчас обрушиваются, что его самого пугают не на шутку. — Я серьёзно подумываю о том, что ты мог бы быть…              — Оборотнем?              — Я знаю, ты сейчас подумаешь, что я такой глупый, раз мне так кажется, но… я так ненавижу чего-то не знать, — итогом выдаёт Чонгук и устало падает лбом на плечо Тэхёна, который быстро подхватывает его и обнимает за талию, притягивая к груди.              — Думаю, будь я и члены моей семьи оборотнями, мне бы об этом сказали, — отвечает он после недолгой паузы, поглаживая парня по спине, чтобы успокоить шквал бушующих в нём вопросов, и хотел бы ответить хотя бы на один. Лишь бы Чонгук перестал переживать из-за него и сосредоточился на предстоящем экзамене, который наверняка уже знает, что пройдёт с отличием. — Да и у нас в семье… не знаю, как сказать. У нас не очень любят волков. Мы предпочитаем лисов. У нас даже на семейном гербе изображена лиса-огнёвка, — робко усмехается, и Чонгук ожидаемо поднимает на него голову.              — Какой кошмар, — осоловело шепчет он и кусает нижнюю губу так, словно виноват в этом как-то.              Тэхён слабо смеётся с его реакции, ведь помнит о его постах в соцсетях про то, что ли́сы — недостойные представители семейства псовых. И чмокает в нос, ласковыми поглаживаниями пытаясь убедить в том, что его самого не волнует геральдика рода Ким.              — Может, поэтому ты мне и не нравишься, — добавляет Чонгук, но уже не с таким беспокойством в глазах, а с шаловливостью и явным намерением раззадорить Тэхёна, который с лёгкостью ведётся на провокацию и, вместо привычного чмоканья, чуть кусает кончик носа, оставив щедрую дозу слюны.              — Доедай завтрак, блошка. Пока твой волк не проснулся от голода и не разозлился на меня за то, что я отвлекаю тебя.              — Мой волк так-то не спит, а является частью меня и моего сознания, — фыркает Чонгук в своей излюбленной манере ботанства, хватая палочки, и, копаясь в зёрнышках остывшего риса, всё равно озадаченно сдвигает брови, наверное, вновь о чём-то призадумавшись.       

❈❈❈

             Обсуждения вопросов, заданных на экзаменационном тесте, и то, кто как на них ответил, остаются бурными даже спустя два дня. Хоть и впереди их ждёт ещё практический экзамен, среди студентов он не создаёт такого же беспокойства, потому что не влияет на итоговые оценки так, как теоретические знания.              Тэхён, сомневающийся в том, что не провалился на тесте с треском, мог бы расстроиться. Но не может, так как сам он больше волнуется за Чонгука и его предстоящее прохождение практической проверки. А тот, в свою очередь, утешал его тем, что он не такой тупой, каким казался в первую неделю своего обучения в гимназии.              Последняя вечерняя тренировка перед завтрашним практическим экзаменом завершается долгожданным успехом. Потому что сегодня Чонгук смог сдуть его пламя в обличье человека. Для этого ему потребовался целый напряжённый час сосредоточения внутренней энергии и словесные подначивания Тэхёна, который не позволял ему бежать в лес и обращаться ради этого. Ведь не волку же завтра сдавать нормативы, а Чонгуку. И как бы его внутренняя зверюга не злилась из-за этого на Тэхёна, он не позволял ему покидать тренировочное поле, пока они не добились нужных результатов.              — А что… что если… — бормочет Чонгук, чередуя задушенные стоны, на которые прерывается с каждым толчком члена в своё нутро, что увлажнилось и запахло ещё когда Тэхён зажёг в ладони яркий шар огня.              Тогда он не стал смущать парнишку тем, что прочувствовал его возбуждение, прекрасно зная, как пламя может влиять на человека. И едва сохранял его горящим, потому что большую часть сил пришлось направить на то, чтобы сдержать собственное вожделение и дать Чонгуку нормально потренироваться перед экзаменом.              — Что, если завтра у меня не получится, как сегодня? — выдаёт в итоге Чонгук и вытягивается полудугой, когда головка тэхёнова члена на две секунды дольше давит на простату.              Он пытается за что-то удержаться, поэтому водит руками по воздуху, но не находит ничего, кроме напрягшихся бёдер Тэхёна, на котором сидит спиной, прижавшись к его потной груди. Приходится сдержать в себе стон боли, дабы не давать Чонгуку отвлекаться на торопливые извинения за то, что вновь выпустил волчьи когти, которыми сейчас до крови царапает его кожу, елозя на члене. Раздвинув шире ноги, Тэхён обеими руками крепче сжимает его тонкую выделяющуюся талию и толкается в мокрое хлюпающее нутро, плохо различая то, что ему говорят, потому что чавкающие звуки, издаваемые из мягкой заполненной дырочки, сводят с ума.              Недавно он, кстати, узнал, что у Чонгука бывает такая вещь, как течка, во время которой смазка из него вытекает безостановочно в течение почти недели. И если рядом не бывает альфы-оборотня, который мог бы унять сопровождающее этот процесс невыносимое сексуальное возбуждение, то ему бывает больно. Тэхён, пусть и не альфа и всё ещё не оборотень, охотно согласился пожертвовать собой (как если бы не любил трахаться) в угоду физиологических потребностей своей блошки.              — Не смей даже переживать из-за этого, — с хрипотцой шепчет он Чонгуку в ухо и кусает свою нижнюю губу от того, как тепло, туго и влажно внутри.              А ещё потому что кровоточит бедро, что, на самом деле, не так важно. Нанесёт вонючую гадость из трав профессора Квона, и всё пройдёт. Тэхён всё ещё считает, что именно они стали причиной такого быстрого исцеления, а никак не его нарколепсия.              — Если даже не получится, то всё в порядке, блошка, — с тягучим выдохом произносит он ему в разгорячённое ухо и ускоряет свои фрикции, игнорируя то, как заскрипела кровать Чонгука, в комнате которого они теперь и уединяются, потому что Чимин — назойливая блядина. Пусть и сам же предложил им презервативы и смазку, от которых Тэхён горделиво отказался, ничем это не аргументировав. — Не забывай о том, что ты ещё на первом курсе. Ты не обязан всё знать и всё уметь, — говорит успокаивающим тоном и совсем не спокойно толкается в Чонгука, который, пластично выгнувшись в спине, откидывает тяжёлую голову ему на плечо и осыпает его шею воздушными поцелуями.              — Хочу быть… таким, как ты, — проговаривает он словно в бреду, своими словами полностью срывая с Тэхёна колпак.              — Боюсь, ты опоздал. Ты слишком умён, чтобы быть таким, как я, — усмехается он и, продолжая обнимать его за торс, заводит руку вперёд, чтобы коснуться вихляющего твёрдого члена. — Давай в нашем союзе я буду отвечать за силу, а ты — за ум, м?              — Н-не… хочу… — лепечет Чонгук и без страха быть услышанным за стенами кричит, когда большой палец Тэхёна надавливает на истекающую предсеменем головку.              — Конечно, не хочешь, — довольно улыбается Тэхён, ожидая такого ответа.              Ведь Чонгук был бы не Чонгуком, если не хотел бы быть лучшим во всём, чего бы ни касался. Тэхён понимает, что связано это с его желанием доказать своему роду то, что он достоин быть частью клана, а также стать полезным для своей матери, которая недавно отправила ему целый ящик бананового молока и имбирного печенья, не прикрепив к посылке хотя бы простенькой рождественской открытки. И Чонгук видел в этом прикрытую заботу, оттого и хотел постараться так, чтобы единственный не бросивший его человек им гордился.              — Давай, блошка, кончи для меня, — произносит Тэхён шёпотом, увеличивая скорость движений ладони на его члене, и сам не прекращает врываться в его отверстия, чуть ли не каждый раз ударяя головкой по простате так, что Чонгук ворочается на его бёдрах, неистово хватает ртом воздух и старательно пытается не вцепиться в него когтями. — Вот так, — говорит, водя мокрой ладонью по члену, из которого струйками вытекает семя.              Тэхён размазывает его, не выпуская из хватки ствол, и хочет уже выйти из Чонгука, чтобы в последний раз толкнуться уже в собственную ладонь. Но тот не позволяет ему этого, не встаёт с бёдер и сам насаживается на член, без слов выказывая своё твёрдое желание остаться на нём до победного.              — Блошка, я же с-сейчас… — бормочет Тэхён, сдерживаясь из последних сил, которых практически не остаётся. Уж слишком сладко и упоительно стонет на нём Чонгук, в чьей сперме измазана вся его ладонь.              — В меня, пожалуйста, — шепотливо просит он и хорошо знает о том, почему Тэхён не хочет этого делать. Чонгука же предупреждали о том, что в момент высокой эйфории сперма Тэхёна может быть горячее обычного. Терпимо, конечно, но его бывшим партнёршам такое не приносило комфорта. — Пожалуйста, — повторяет, напрочь игнорируя всё, что ему рассказывали, и Тэхён не может отказать ему в этой прихоти, ведь не в первый раз замечает то, как умело он управляется с жаром его тела, ничуть не боясь обжечься об него.              Тэхён изливается в него, вслушиваясь в то, как усиливается громкость низких рычащих стонов Чонгука, из которого новой партией вытекает сперма, пачкая собою его живот и дрожащие ляжки. Он не кричит от боли, не пытается отстраниться, ничем не выражает дискомфорта в, скорее всего, обожжённом нутре. Лишь довольно мычит, пока Тэхён выдавливает из него остатки второго оргазма, сам при этом изливаясь в сжавшееся отверстие, что давит стенками на член и выдаивает из него всё, что может заполучить.              — Не представляю даже, каким ты будешь во время течки, — сквозь частое дыхание шепчет Тэхён после пары минут попыток привести сознание в порядок, а в лёгкие кислород, которого, как ему кажется, становится всё меньше, из-за чего даже тело перестаёт гореть так, как должно бы.              Потому что то, как вздрагивает потная спина от холода, для Тэхёна — ненормально.              — Буду хотеть от тебя узла и щенков. И злиться за то, что ты не можешь мне их дать, — слабо смеётся Чонгук, грудь которого, в отличие от него, не вздымается так усиленно, как если бы дышал он в полные воздухом лёгкие.              — Мне кажется, или ты сейчас отбираешь у меня кислород? — в шутку спрашивает Тэхён и аккуратно вытаскивает из Чонгука член, чтобы усадить к себе на бёдра лицом и поцеловать в нос. А потом в губы, в скулы, в висок, в подбородок.              — Ага, сейчас, — хохочет Чонгук, подставляя шею под поцелуи, от которых у Тэхёна начинает кружиться голова, потому что дышать всё ещё сложно. — Этой магией даже лучшие элементалисты рода Чиамаэро не обладают.              — Ну… кончать два раза подряд тоже не все могут. И в волков превращаться, — перечисляет Тэхён по мере того, как осыпает воздушными поцелуями его шею и ключицы и мнёт пальцами ягодицы, между которыми растраханная дырочка выдавливает из себя его сперму, смешавшуюся с омежьей смазкой. — И быть умным и очаровательным ботаником тоже.              — Эй, не называй меня ботаником, Ренар, — бурчит Чонгук в ответ в нарочитой обиженности, на что Тэхён заинтересованно поднимает глаза.              — Ренар?              — Да, это имя персонажа из французского фольклора. Хитрый лис, который всякими шутливыми и злыми уловками умудряется творить добро, — высоко подняв свой всезнающий нос, объясняет он, и Тэхён, если честно, плохо понимает, что за Ренар, потому что Чонгук, с умным видом рассказывающий о чём-то ему неизвестном, завораживает похуже огня.              — Это я-то хитрый лис? — без обид усмехается он и одним рывком бросает Чонгука спиной на постель, чтобы нависнуть сверху и вглядеться в черноту глаз, в глубине которых для него горят невидимые фейерверки.              — Да, ещё какой, — глумливо хихикает он, кладя ладони ему на плечи, и, раздвинув ноги, обхватывает коленями его торс. — А представь, кто главный враг Ренара? Волк по имени Изенгрим, — он задорно хохочет, определённо издеваясь над Тэхёном, который и без слов знает о том, как крепко к нему привязан Чонгук даже в своём волчьем обличии.              

❈❈❈

      Проверка практических способностей проходит поочерёдно для каждого курса. Начинают с выпускного, и полученные оценки позволяют им заработать больше кредитов. Ведь к этому времени, учитывая их возраст, опыт и знания, приобретённые в гимназии, четверокурсники должны уже уметь управлять своими стихиями так, как если бы выходили на настоящий бой и воевали. Войн в современном мире пусть и нет, лишь незначительные политические междоусобицы среди кланов, которые и борются-то друг с другом из-за глупых споров на тему того, кто круче.              Не то чтобы Тэхён был настолько заносчивым, раз является потомком самого лучшего клана, но результаты говорят за него. Для проверки студентов их ставят в одиночные бои друг с другом в соответствии с физическими данными, элементами их стихий и уровнем способностей.              Элементалистов огня среди выпускников нет, поэтому ему в противники выставляют Кибома. Тэхёна такой выбор профессоров удивляет, ведь тот никогда не считался лучшим в гимназии элементалистом воздуха. Таковым является Донхён.              Раньше являлся, но не сейчас, как выяснилось во время его боя с Чимином. Потому что, несмотря на попытки удерживать силу воздуха в узде и направлять её на оппонента хотя бы ради защиты, его в три попытки атаковали большим потоком воды. Ярлык одного из лучших померк перед глазами наблюдавших за тренировочным полем студентов, каждый из которых стал свидетелем того, как важна стабильная психика в управлении стихиями.              У Тэхёна с ней на данном этапе жизни всё в порядке. Оттого ему и потребовалось не больше двух минут ради победы в неравном, по его мнению, бою. Ведь глупо было ставить перед ним Кибома, который последние месяцы вёл себя не лучше, чем остальные парни, на которых было совершено нападение. Бедолага даже толком поток воздуха не успел собрать ради контратаки, так как застыл перед Тэхёном окаменевшей статуей и, казалось бы, смирился со своей неизбежной судьбой. Поэтому чуть было не остался лысым со второй степенью ожога, но оценивающие их способности профессора подоспели вовремя. Ругать Тэхёна за то, что он обладает такой силой, которую он, само собой, развивает, не стали. Но и ставить высочайший балл не захотели.              И Тэхён прекрасно знал этому причину.              — Дело в зажигалке, — озвучивает он свои подозрения, когда тренировочное поле занимают студенты третьего курса.              — Думаешь, надо было брать спички? — усмехается Чимин, с которым они идут вдоль тропинки в сторону учебного корпуса, где Тэхён планирует выхватить Чонгука.              Тот, должно быть, заперся в одной из пустующих на время экзамена аудиторий и пытается перелистнуть страницу книги силой воздуха.              — Дело в самом факте того, что мне нужен огонь извне. Суки знают же, что без внешнего источника элементалисты практически бесполезны, — цедит Тэхён, злясь больше не на экзаменаторов, а на сам факт того, что он может быть без силы.              — Та же хуйня, — пожимает плечами Чимин, несильно беспокоясь по поводу того, что никуда без своей бутылочки не ходит. — Наверное, элементалистам воздуха проще всего. Их же источник… буквально повсюду, — задумчиво произносит, когда, зайдя за входную дверь, видит идущего к ним по коридору первокурсника.              Чонгук в полной обеспокоенности сжимает губы, не скрывая того, как глубоко переживает за ждущую его впереди проверку. И Тэхён, поскорее натянув на лицо успокаивающую улыбку, хватает его за руки, чтобы притянуть к себе и крепко обнять.              — Ну как? — спрашивает Чонгук, прижимаясь щекой к его плечу, и уже не стесняется так, как в начале отношений.              По крайней мере перед Чимином, которому постепенно надоело бросаться в них колкостями, ведь, по его словам, они нужны были для проверки чувств Тэхёна, прошедшего испытание под названием «давление со стороны людей, которых не должно ебать то, кого он там ебёт».              — Занизили всем баллы за то, что используем внешние источники силы, — пожимает плечами Чимин, ведь губы Тэхёна заняты поцелуями, которыми он накрывает взъерошенную макушку и висок со вздутой венкой. — Даже Джунмо, который перед тем, как напасть, собрал с поля горсть земли, — добавляет и закатывает глаза, скрестив руки на груди.              — На самом деле, — отвечает Чонгук, выпутываясь из цепких объятий Тэхёна, и смотрит так, как он любит: сейчас скажет что-то умное таким тоном, будто озвучивает очевидные факты, — я тут кое-что понял, пока практиковался. Почему магики не используют другие источники? Вот тот редкий тип элементалистов, которые утверждают, что управляют лишь внутренней силой... Мне кажется, они пиздят. Есть даже теории о том, что они берут силу и из других источников. Не обязательно видимых глазу. Ну вот ты, Чимин, например, вместо воды из бутылки мог бы забирать воду из тела соперника. А Тэхён, — он поворачивает на него неуверенный взгляд, будто бы сам боясь собственного предложения, — тепло и энергию чужого сердца.              Пока Чимин начинает заливисто хохотать, Тэхён ошалело смотрит на Чонгука, выдавшего такую вроде бы логичную вещь, однако не может понять, как на это реагировать. Ведь тот практически предложил им использовать тело противника ради накопления собственной силы. И если отбросить в сторону все вопросы морали, факт того, что такое вообще возможно и что дедушка, на самом деле, столько лет ему пиздел про «кому-то везёт, а кто-то ты, внучок», выводит Тэхёна из себя.              — Ну ты и скажешь иногда, Чонгук, — вдоволь отсмеявшись, произносит Чимин и несильно хлопает парнишку по опущенному плечу. — Теоретически это вполне возможно. Но для этого нужно обладать чуть большим, чем просто даром стихий.              — Да. Силой апейрона, — наконец подаёт голос Тэхён с равнодушным выражением лица и продолжает смотреть на Чонгука, который едва заметно кивает в согласии.              — Я очень рад, что твой парень обучил тебя теории настолько, но вы оба что-то путаете. Апейрон — это первовещество, которого в чистом виде уже нет. Дохулион лет назад он выдавил из себя все эти противоположности, холод там, тепло, а потом схлопнулся и исчез, оставив после себя субстраты, — отвечает Чимин уже без толики насмешливости и недовольно щурится, меняя взгляд от одного парня к другому. — Блять, если скажете, что это не так, то я определённо провалил письменный экзамен! — сердито бурчит он, и Чонгук торопится его успокоить.              — Не волнуйся, Чимин. Ты всё правильно написал. То, что ты описал, официальная правда, которая принята всемирными магиками. Просто я читал… на самом деле, сам тоже так считаю, что апейрон мог не исчезнуть полностью, а превратиться… ну там, в соединение известных нам элементов, — бормочет он, показывая всю свою неуверенность в озвученном, и Тэхён вполне себе мог бы начать с ним спорить, потому что во влиянии какого-то там апейрона в создании их сил особо-то не верил. Пусть и его вера постепенно переходит в агностицизм.              — Так, блошка, ты сейчас нам обоим мозг взорвёшь. А на деле должен немножечко подуть воздухом и завалить соперника на экзамене, — Тэхён торопится закрыть тему, потому что, кажется, что у него сейчас случится экзистенциальный коллапс. — Всё, Чимин. Пиздуй отсюда, дай мне пососаться со своим парнем, — гонит он не особо сопротивляющегося соседа, который отвечает ему не менее колким «коридор общий вообще-то, пидорасы», но всё равно уходит.              — Прости, я… я от волнения всю ночь не мог заснуть, в итоге до утра просидел в библиотеке. Ты знал, что на самых дальних стеллажах есть книги про оккультизм и эзотерику? — с нервным смешком объясняется Чонгук, смотря на Тэхёна такими сумасшедшими глазами, что становится беспокойно за него.              Он спешит расслабить его мягким поцелуем. Чмокает сначала в кончик носа, как бы прося разрешение у его волка, а затем в надутые губы, что Чонгук успел искусать после завтрака, во время которого Тэхён в последний раз к ним прикасался.              — Мне казалось, в библиотеке не осталось книг, которые ты ещё не прочёл, — усмехается он после недолгого поцелуя и прижимает Чонгука к груди, делясь внутренним теплом, потому что тот начинает дрожать от волнения. — Ты проводишь там слишком много времени, надо с этим что-то делать.              — Пожалуйста, не сжигай её, как мой доклад, — с тихим смешком отвечает Чонгук, ощутимо расслабляясь в его объятиях, на что Тэхён осуждающе щипает его за ягодицу, а потом мнёт через ткань школьных брюк.              

❈❈❈

      Тэхён не хотел бы быть пессимистичным, но позитивные мысли напрочь отказываются посещать его голову. Он стоит на балконе вместе с остальными студентами, которые следят за тем, как на улице на тренировочном поле первокурсники проходят свой первый практический экзамен. По уровню, конечно, не сравнится с тем, что приходилось делать старшим курсам.              Потому что их не ставят друг против друга. Первокурсникам дают простенькое задание всего лишь продемонстрировать экзаменатору свои силы. Сойдёт даже умение размешивать без рук воду в стакане преподавателя и заставить листик травы вырасти на два сантиметра. У одного из элементалистов воздуха получилось даже сдуть с головы профессора Чана волосяную накладку.              И когда наступает очередь Чонгука показывать то, что он умеет, Тэхён напрягается. Вжимает пальцы в бетонное ограждение и чуть нагибается над ним, надеясь таким образом поделиться им своей поддержкой.              — Сейчас смачно пёрнет и скажет «это моя воздушная стихия», — отдалённо доходит до его слуха знакомым голосом, и ногти до скрежета впиваются в бетон, выковыривая его крошками.              Члены его бывшей компашки стоят не так близко от него, но говорят достаточно громко, чтобы Тэхён их слышал. Может, даже обсуждают его парня в открытую без намерений его взбесить и совсем не в курсе того, что он их слышит. Иначе не объяснить того, какого это хуя Кибом так внезапно расхрабрился.              Не может же дело быть в том, что он внезапно понял, что невозгораемый?              Тэхён, на секунду отвлёкшись от Чонгука, перед которым стоит экзаменатор и ждёт, когда тот что-нибудь сделает, поворачивается в сторону однокурсников. На балконе достаточно других парней, разделяющих его от пятёрки, однако они не мешают ему увидеть то, как Сонмин пихает Кибома локтем в бок, чтобы заткнулся.              Но тот не затыкается.              — Думает, если жрать на обед книги, можно чему-то научиться? Недостаточно быть заебавшей всех зубрилкой. Считаю, что некоторых непозволительно называть элементалистами. Они же оскорбляют настоящих маги…              — Что, прости, ты там считаешь? — спрашивает Тэхён, за две секунды сократив между ними расстояние, которое, на самом деле, пришлось пересечь, с силой растолкав вставших у него на пути юношей.              Его не ебало ни то, что он в порыве злости мог кого-то случайно столкнуть с третьего этажа учебного корпуса, как и то, что их хорошо видно с тренировочного поля, на котором собрался весь преподавательский состав гимназии.              — Позорно провалил практический экзамен и нашёл в себе дерзость что-то там вякать, Кибом? — говорит он далее пока на пониженных тонах своего баса, держа его ледяным, чего не скажешь о разгорающемся внутри пламени.              — А что? — отвечает Кибом, пусть и не сразу и с дрожью в голосе, и кидает взгляд на поле. — Посмотри, он даже листик не может поднять своей силой. Тэхён, ты мог бы выбрать себе подстилку поспособнее.              Короткая усмешка на чужом лице размазывается об его пылающий кулак, который оставляет на челюсти ярко-красный след. Но Тэхёну этого недостаточно. Адекватной частью мозга он, может, и понимает, что безрассудно осмелевший Кибом потерял инстинкт самосохранения по причине своего ему проигрыша.              И Тэхёна это слегка удивляет, ведь: а что ещё он ожидал, когда их поставили друг против друга?              — С чем связано то, что ты так внезапно охренел, а? — в нарочитом интересе спрашивает Тэхён, не слыша того, как его зовут снизу преподаватели, заметившие в его руке большой полыхающий комок огня. Другая его рука придерживает Кибома за воротник куртки и удерживает на весу, перекинув наполовину через низкое ограждение балкона. — Ты ж три года назад был жутчайшим трусом, — цедит сквозь стиснутые зубы, которые по ощущению кажутся ему по-странному большими. — Молчал, когда эти гондоны меня избивали, боялся попасть под раздачу, — говорит, показывая взглядом на однокурсников, которые уже не пытаются оттащить его от умоляющего пощадить Кибома. — Так кто теперь чья подстилка, м? Или, может, тебе не хватило того, что с ними стало, и ты хочешь так же? — добавляет, нагнувшись к уху Кибома, и приближает огненный шар к его взмокшему лицу, ясно замечая то, как оно постепенно покрывается красивыми мелкими наполненными волдырями.              Страх в широко раскрытых глазах одногруппника подпитывает внутренний огонь, насыщает досыта и удовлетворяет, а крики напуганных за спиной парней заставляют Тэхёна довольно заулыбаться. Голоса становятся глухими, как под толщей воды, мысли создают собою целое торнадо вопросов, путая его осознанность. Сильная усталость, несмотря на то, что он выплеснул сейчас даже не одну десятую энергии, охватывает его тело и окутывает пеленой сонливости. Ощущение больно знакомое. По типу того, когда Тэхён впадает во внезапную нарколепсию.              И когда глаза неосознанно прикрываются, явно готовясь к очередному приступу, сквозь какофонию зовущих его голосов в слух врезается любимый:              — Ренар!              Чувство, словно голову только что вытащили из костра. Жжётся, продолжает полыхать огнём, но попытки её потушить успокаивают. Огненный шар в ладони исчезает в его сжатом кулаке, а вторая рука отпускает воротник чужой куртки. Тэхён не следит за тем, что к Кибому подбегают друзья и быстро хватают за талию, не дав упасть за ограждение балкона, как и не успевает подумать о том, как он вообще столько минут сдерживал такой большой огненный шар, не имея рядом никем не зажжённого внешнего источника.              Всё его внимание сосредотачивается на убегающем парнишке, которому он только что испортил сдачу экзамена.              Сильный порыв закончить начатое остывает на фоне того, что он безмерно виноват перед Чонгуком. Тэхёну глубоко насрать на строгие крики профессоров, с поля предупреждающих его о том, что его могут исключить за такое поведение. Он игнорирует даже Чимина, пытающегося его остудить и остановить, и торопливо выбегает из учебного корпуса, заведомо зная, куда именно мог убежать блошка.              Частые тренировки с волком заимели для него одно из удобных преимуществ. А именно, научили ориентироваться в лесу, в котором он однажды чуть было не заблудился. Поэтому, мысленно послав всех нахуй, Тэхён бежит вдоль деревьев и уже недалеко от опушки находит часто дышащего Чонгука.              Застывает на месте, когда видит его красное и мокрое от слёз лицо. И хочет превратиться в пепел от того, как тот, заметив его, смотрит.              — Блошка, я-я… прости меня. Давай вернёмся на тренировочное поле, я объясню преподам, чтоб дали тебе пройти тест. Скажу, что ты можешь управлять воздухом, и-и…              — Ты сжёг Кибому пол-лица, — бормочет Чонгук, широко распахивая глаза в глубоком страхе, и удивляет Тэхёна, ведь ему казалось, что тот злится и плачет из-за проваленного экзамена. Последнее, что его беспокоит сейчас, это ебучее лицо ебучего Кибома. — Тэхён, ты буквально горел там на балконе. Это… это неправильно… — сипло проговаривает он и делает резвый шаг назад, когда Тэхён хочет подойти ближе и доказать Чонгуку то, что с ним ему нечего бояться. — Не приближайся! — испуганно прикрикивает он, выставляя вперёд руки. И, словно готовящийся к атаке зверь, угрожающе щерится и оголяет в озлобленности удлинившиеся клыки.              — Что ты такое несёшь, Чонгук? — пока ещё спокойно отвечает ему Тэхён, чувствуя, как новая волна гнева разрастается внутри.              Но страшно не то, что он никак не может утихомирить свой пыл, а то, что направлен он прямо сейчас на любимого парня.              — Я превращусь в волка, если подойдёшь, — предупреждает Чонгук и в качестве доказательства того, что взаправду это сделает, торопливо снимает с себя пальто.              — Какого хрена? Я не наврежу тебе! — прикрикивает на него Тэхён, всё же делая нужные пару шагов, чтобы приблизиться к Чонгуку, который сейчас его порядком раздражает.              Настолько, что становится невыносимо жарко. Он осязает, как изнутри до жгучей боли всё горит, и чувствует сильный запах жжёных фиалок, о котором Чонгук ему так часто говорил.              — Тэхён, твои глаза, — едва слышно бормочет Чонгук, не моргая и, кажется, перестав дышать.              — Что, блять, с моими глазами? — рычит Тэхён, ощущая жгучую боль по телу, и, дабы её унять, сжимает по бокам кулаки, в которых печёт так, как если бы он, будучи немагиком, пытался потушить руками факел.              — Они… жёлтые…              Тэхён хотел бы рассмеяться на эти слова, хотел бы вновь извиниться перед Чонгуком за то, что кричит на него, хотел бы крепко обнять и пообещать всё исправить. Хотел бы, чтобы блошка никогда не смотрел на него так, как сейчас. Как на своего заклятого врага.              Но невыносимая усталость в теле одолевает им, и очередной нарколептический приступ, который он несколько минут назад смог самостоятельно отсрочить, всё же наступает. И последнее, что он слышит перед тем, как впасть во внезапный сон, это ошеломлённое:              — К-к-кумихо…              

❈❈❈

      Сильная головная боль, ставшая Тэхёну лучшим другом настолько, что он не ноет от неё и не просит кого-то принести ему обезбола, будит его с завидной стабильностью. Уже планируя увидеть себя голым где-то, где не принято спать, Тэхён распахивает глаза и прищуривается, пытаясь разглядеть над собою звёздное небо.              Белый потолок, напоминающий тот, который у них в общежитии.              И чтобы убедиться в том, что он точно не проснулся где-то на улице, Тэхён поднимает тяжёлую голову, придерживая ладонь у горячего лба. Он удивляется, когда находит себя лежащим сейчас в кровати в своей общажной комнате, которая тускло освещается уличным фонарём. Тэхён, превозмогая колкую головную боль, пытается вспомнить последнее, что было перед тем, как заснуть, и не уверен в том, что произошедшее не было сном.              Ведь на соседней кровати похрапывает Чимин, а сам он чистый и одетый в пижаму. Чувство, будто он после буйной пьянки кое-как добрался до комнаты, и, может, всё так и было. Может, парни решили отпраздновать прошедшие экзамены и устроили тайную вечеринку со всеми её составляющими: алкоголем, травкой, сексом.              Однако воспоминания всё же нехотя разгораются перед глазами яркой картинкой, и в самой последней из них вырисовывается лицо Чонгука.              — Чимин, проснись, — зовёт он соседа и, встав на ноги, толкает его голой ступнёй в бедро, чтобы разбудить. Тэхён решает для начала выяснить у него о том, что вчера всё-таки произошло. Если всё это было вчера, конечно же.              Чимин чуть ворочается под стёганым одеялом, причмокивая во сне губами, но когда, приоткрыв слипшиеся глаза, видит нависшего над ним Тэхёна, резко распахивает их и вскакивает на ноги.              — Очнулся! — шепчет он, обнимая опешившего от такой тактильности Тэхёна, который не торопится отталкивать от себя друга.              — Я… я был в коме? — тихо спрашивает он, позволяя Чимину вытирать об свою футболку сопли, на что тот, быстро от него отпрянув, уничижительно фыркает и прыскает от короткого смеха.              — Что? Нет, блять. Сериалов насмотрелся, что ли? Ты просто очень долго спал, — отвечает Чимин, но его слова пока никак не объясняют того, что случилось, и Тэхён выжидательно смотрит, не расслабляя напряжение в бровях.              — Учитывая то, как часто я могу спать… — подводит он, тоном голоса намекая на то, что ему нужны подробности.              — Ты вчера отключился в лесу… ну, как ты это обычно делаешь, — объясняет Чимин, садясь на кровать, и сжимает уголки губ, выглядя уже не таким раззадоренным, — и сжёг чуть ли не половину его площади. Устроил ебучий лесной пожар на десяток гектаров посреди зимы.              Тэхён не торопится как-либо реагировать на услышанное. Сдвигает брови в задумчивости, пытаясь понять, правильно ли услышал слова Чимина. Вдруг под «лесным пожаром» может подразумеваться что-то метафорическое. И, дабы убедиться в обратном, он подходит к окну, через которое может ясно увидеть то, что никаких ебучих метафорических подсмыслов в словах Чимина нет.              Взгляд осторожно скользит через хорошо освещённую полной луной заснеженную поляну и задерживается на чёрно-белом пятне, где должен бы начинаться лес. Вместо высоких заснеженных деревьев там простирается огромная покрытая редким снегом чёрная дыра, которая заканчивается так далеко, что Тэхёну приходится вытянуть шею, чтобы понять, что да, десяток гектаров взаправду выжжено.              Сильно расстраиваться из-за того, что он навредил природе и лишил крова, ну ещё и жизни не одного десятка лесной живности, он не успевает. Потому что в голову, не переставшую побаливать после сна, ошпаривающим кипятком ударяет паническая мысль о том, что в этом лесу был его волчонок.              — Чонгук! — кричит он, быстро повернувшись к Чимину, но из-за стрельнувшего в голову страха падает коленями прямо на пол.              — Он в полном порядке, — торопливо успокаивает его тот, благо не выдерживая драматических пауз и не томя интригой насчёт такой важности. И Тэхён, ощутивший, как за секунду по венам поползли струи раскалённой лавы, с облегчением выдыхает. — На самом деле, — продолжает Чимин, и голос его звучит неуверенно, на что Тэхён вмиг поднимает голову, чтобы говорил всё как есть, — Чонгук сам и потушил лес. Мы с балкона не совсем допёрли, как именно, — продолжает, наверняка поняв, что Тэхёну сейчас нужно всё коротко и конкретно объяснить, пока его опять не ёбнуло стрессом, обычно не кончающимся ничем хорошим. — Пожар так неожиданно вспыхнул, огонь за миллисекунду распространился по лесу, клянусь. Это было так красиво и одновременно до усрачки страшно. А потом он спустя минуту разом затух.              — И ты говоришь, это Чонгук его потушил? — не особо в это веря, переспрашивает Тэхён.              Может, когда-нибудь в далёком будущем у его парня будет похожая способность, и он научится управлять силой воздуха так, чтобы сдувать гигантские потоки неубиваемого огня. В чём он также сильно сомневается. Но не с нынешним уровнем его только-только пробуждающихся сил. Это невозможно.              — Не профессора же, — нервно усмехается Чимин. — Пока эти старики пытались отойти от шока, всё уже закончилось. Чонгук ничего не сказал, конечно, но как ты объяснишь то, что вышел он из леса, ну, точнее, из того, что от него осталось, держа тебя на руках? Оба такие чумазые и без каких-либо повреждений. Ты был голым в его пальто, а он в своей школьной форме.              Тэхён вновь застывает со знаком вопроса в выражении лица и опускает глаза к своей футболке.              — Чонгук принёс тебя в общежитие. Самолично вымыл и одел, — объясняет Чимин, быстро смекнув недоумение, которое всё никак не хочет его покидать. — Кстати, если тебе интересно. Тебя, скорее всего, исключат. Ждут просто, когда ты проснёшься и когда прилетят твои родители, — уже в более грустном тоне добавляет он, тяжело вздохнув, но Тэхён особо не задумывается о том, что в Силлет едут его родаки, сами же неосмотрительно отправившие сюда. Уж тем более об исключении из гимназии, которая нахуй ему не сдалась.              Поняв, что его вопросы остались открытыми, он вскакивает на ноги. Не смотрит ни на то, сколько сейчас может быть на часах, ни на заинтересованно моргающего Чимина. Выйдя из комнаты, он бежит на третий этаж, потому что нужно срочно убедиться в том, что Чонгук в порядке и не ранен. Эта нужда становится жизненной необходимостью, без которой сложно дышать в полную грудь.              В комнате Тэхён его не находит. Не стал даже ждать, когда ему ответят на стук, и ворвался в спальню Чонгука без разрешения, прекрасно помня о том, что тот ненавидит отсутствие замков на дверях. И, долго не обдумывая то, где блошка может быть, Тэхён торопливо выбегает из корпуса общежития. Лишь в коридоре, по пути в учебный корпус, замечает свои голые ступни, поняв, что забыл надеть обувь. Возвращаться за ней он, разумеется, не собирается и практически бежит на пятый этаж, как если бы над головой тикал таймер.              Секундные видеоряды то и дело мелькают перед глазами, словно невидимый палец лихорадочно листает тиктоки, найденные при поиске запроса «вчерашний день Ким Тэхёна». Мысли вскипают в голове, прожигая нейроны, а сказанные Чонгуком слова о том, что у него жёлтые глаза, и то, что он назвал его кумихо, саднит в черепной коробке при каждой попытке подольше задержать на этом своё внимание.              Водоворот размышлений чуть утихомиривается, когда он заходит в библиотеку и вдыхает знакомый запах старых пыльных книг. Некогда раздражающая полутьма и аромат затхлости расслабляют, ведь каждое его посещение библиотеки ассоциируется с Чонгуком.              С парнишкой, чей отдалённый чих он слышит уже спустя минуту поисков среди многочисленных книжных стеллажей.              — Чонгук, — зовёт его Тэхён, всё так же не понимая, почему эта упрямая блошка мучает свой чувствительный нос и всегда находит среди книг самую запылённую. А таких тут так много, что Тэхёну нередко казалось, что к ним в последний раз прикасались тогда, когда сто лет назад впервые раскладывали по стеллажам.              Он находит Чонгука сидящим на полу в самом конце библиотеки возле стены у дальнего стеллажа. Он, скрестив ноги по-турецки, в своей излюбленной ботанской позе сгорбился над раскрытыми перед собой книгами. И, услышав вкрадчивые шаркающие шаги голых ступней по грязному полу, поднимает голову. Не торопится убегать или прижиматься к стене в поиске защиты, но затрясшимися губами и тем, как увлажнились глаза, поблёскивающие под единственной лампочкой, выдаёт всю глубину своих истинных эмоций.              Тэхёна боятся и чувствуют неприязнь. Она не сравнится с той, что была во время начала его обучения, не обусловлена одними волчьими инстинктами или сожжённым докладом. Сейчас она осознанная и имеет резонную причину.              Но Тэхён не ведётся на неё. Не даст ей разъесть мысли Чонгука, поэтому, быстро подойдя к нему, опускается на пол и, пару раз бесцельно открывая рот, пытается связать слова в цельные предложения. Стоило бы начать с извинений и оправданий, которые Чонгуку нахуй не сдались, но Тэхён всё же попытается.              — Я… я знаю, как тебе был важен лес. И-и… обещаю, я восстановлю его. Построю новый, лишь бы… лишь бы твоему волчонку было… — спустя пару минут молчаливого переглядывания спрашивает Тэхён охрипшим голосом, наконец вспомнив азы речи.              — Ты умеешь обращаться в животное, Тэхён. Ты знал это? — жёстко перебивает его Чонгук в тихом тоне, но твердью своего тенора и тем, что вновь называет его персонажем всеми забытой корейской сказки, на долгие минуты затыкает его.              Тэхён молча моргает, не желая обзывать сейчас Чонгука глупым и мнительным, но он не имеет какого-либо права обвинять в этом человека, которого чуть не убил, находясь при этом в глубоком сне. Поэтому, опустив голову в полном смирении, грузно вздыхает и без слов просит объяснить ему. В очередной раз показать, какой же Тэхён идиот, раз не допёр до этого самостоятельно.              — Я всё же оборотень? — еле двигая языком, бормочет Тэхён уже без каких-либо шутливых ноток в своих словах.              — Нет. Не знаю, — неуверенно отвечает ему Чонгук и кидает взгляд на одну из открытых на середине книг, написанных на каком-то непонятном языке.              Включённая фотокамера на смартфоне парнишки говорит Тэхёну о том, что он пытался перевести его через онлайн-переводчик и, должно быть, мучается из-за того, что тут даже мобильную сеть хрен поймаешь. Не то чтобы дождёшься нормальной скорости интернета.              — Если и оборотень, то не в известном мне и учёным-магикам понятии. Ведь твоё сознание засыпает в часы обращения, чего не бывает, когда я становлюсь волком. Мой мозг, мысли и воспоминания не отключаются после обращения. А ты хотел уб… Твои родственники, Тэхён. Ты говорил, что они этим переболели. Но териантропия — не болезнь. Она с тобой с рождения по самую смерть, — объясняет он и тревожно напрягает брови, явно мучаясь от того, что не может ничего понять. Чего уж говорить о самом Тэхёне.              — Что… что произошло в лесу? — обескураженным голосом спрашивает он, не поднимая глаза.              — Ты обратился в ли́са. В большого ли́са-огнёвку. По размерам не больше, чем я в волчьем обличии. И сначала я подумал, что ты кумихо, но у тебя был только один хвост. И твоя магия… она была такой необузданной и хаотичной, — на последнем слове Чонгук начинает заикаться, и, подняв на него взгляд, Тэхён замечает, что последствия его встречи с рыжим зверем всё ещё резонируют в нём неконтролируемым страхом.              — Как ты потушил лес? — интересуется Тэхён следом, не останавливаясь на деталях, потому что не хочет вынуждать Чонгука вновь возвращаться мыслями к тому моменту.              — Я… — тот гулко глотает слюну и замолкает. Своим задумчивым взглядом сильнее настораживает Тэхёна, однако совсем не выглядит непонимающим. — Я лишил тебя кислорода. Не знаю, как именно так получилось. Я… я так испугался, Тэхён. Но постарался сделать так, как ты учил. Доверился своему телу, а оно само захотело перекрыть твоему огню доступ к кислороду, чтобы он перестал гореть, но в итоге чуть… чуть не задушил тебя силой, потому что всё ещё не умею пользоваться даром, — с шумным вздохом бормочет он и, внезапно подняв на Тэхёна мокрые глаза, просит ими у него прощения за то, что попытался себя защитить.              — Вот же глупая блошка, — пресно усмехается Тэхён, протягивая к нему ладонь, чтобы погладить взмокшую из-за слезливой дорожки щёку и погладить кончиками пальцев за ухом. — Ты сделал всё правильно. Я так рад, что в минуту опасности ты смог выпустить внутреннюю энергию. Чонгук, ты же понимаешь, что можешь пользоваться магией, которой не обладают члены твоего клана?              — Не понимаю, — мотает головой он и, схватив Тэхёна за запястье, убирает его руку с лица. — Не могу понять. Мне… мне пока не до этого. Не могу думать о своей магии, когда ты… когда ты мой злейший враг.              — Ну что ты такое опять говоришь, — утомлённо вздыхает Тэхён, на самом деле не желая обсуждать то, что он ебучий однохвостый кумихо. Байка из детских сказок, где его девятихвостый собрат жрёт человеческую печень и бесит собак. Потому что он тоже не может ничего понять.              — Ты слышал легенду народа масаи про Луну и Солнце? — спрашивает сиплым голосом Чонгук, на что Тэхён отрицательно качает головой и готовится к очередной порции охуительных историй, не совсем понимая, почему именно сейчас ему захотели рассказать какую-то легенду, придуманную вымершими вампирами. Потому что, если окажется, что и те на самом деле всё ещё существуют, Тэхён уже вконец ёбнется. — По легенде Луна и Солнце безумно любили друг друга. Луна обладала мягким, спокойным характером и сопровождала нередко вспыльчивое Солнце в его путешествиях. И в одно из таких Солнце разозлилось на Луну так дико, что выжгло на её лице пятно. То самое, смотря на которое воют волки в полнолуние, ведь им больно за её страдания. И считается, что из-за этого Луна, обиженная на Солнце и стесняющаяся своего уродства, выходит лишь по ночам, когда все спят. А Солнце… ему стало слишком стыдно за свой поступок, что оно начало гореть ярче и ослепительнее, как бы показывая миру, каким опасным и уничтожительным оно может быть, даже если просто подолгу на него смотреть.              — Чонгук… к чему всё это? — не стерпев, произносит Тэхён с разрастающимся раздражением, которое клокочет внутри от того, что Чонгук навряд ли рассказывал бы эту легенду без причины.              В любой другой день он с большим удовольствием послушал бы ещё и ещё, но не сейчас. Сейчас он безумно хочет обнять свою блошку и убедиться в том, что между ними всё как раньше.              — А что, если… что, если лис — это олицетворение Солнца, а ликантроп — Луны? — произносит Чонгук в один выдох и смотрит на Тэхёна с заметным выжиданием, наивно надеясь на то, что ему на этот вопрос дадут положительный ответ.              — Ты, блять, сравниваешь наши отношения с ебучей сказкой, придуманной кровососами? — прикрикивает Тэхён, не сдержавшись, и торопливо блуждает глазами по раскрытым книгам в желании найти ту самую, где Чонгук такое прочитал, и сжечь её дотла прямо перед ним. — Я знаю, как ты терпеть не можешь, когда я так говорю. Но сейчас ты реально говоришь очень глупые вещи, — ворчливо произносит он, стараясь вновь не переходить на крик, потому что становится тошно от того, что Чонгук видит в нём то самое антигеройное Солнце, изуродовавшее лицо любимой.              Тэхён знает, что этот парнишка любит символизм, любит выискивать причину всему, чего не понимает, и он с удовольствием потакал бы ему в этом, если бы на кону не стояли их отношения, которые он так-то не собирается прекращать только потому, что превращается в пиздоебучего ли́са, сжёгшего лес, где его оборотень любил побегать. То, что они чуть было не убили друг друга, не мешает Тэхёну любить Чонгука.              — Да, я глупый, — изменяя себе, соглашается Чонгук и прячет глаза в сторону, показывая то, как ему неприятно это признавать. — Я должен был догадаться об этом ещё когда почувствовал твой запах. Хотя бы тогда, когда ты сказал, что чувствуешь мой. Когда в твой самый первый день в гимназии прочувствовал к тебе необъяснимое презрение. Мы… мы по своей природе не подходим друг другу, Тэхён.              — Нахуй эту природу, — более мягким тоном голоса отвечает Тэхён и, собирая за собой пыль, скользит по полу, чтобы придвинуться ближе и обнять наконец уже Чонгука, которому он совсем недолго позволит засомневаться в том, что они — это случайность и ошибка. — Я… я найду способ не превращаться в ли́са. Хуй с ним, выброшу все свои зажигалки и перестану пользоваться огнём, если это как-то взаимосвязано. Только останься со мной. Моя блошка, — шепчет и осторожно касается виска губами, до дрожи в челюсти желая прикоснуться ими кончика сморщившегося носа.              — Ты ещё не понял? — нервно усмехается Чонгук, отползая к стене. — Тебе не нужен внешний источник. Когда ты сжигал Кибому лицо, ты делал это с помощью внутренней силы. Может, лис тебе как-то в этом содействовал. Не знаю. Ничего не могу понять. Нигде… нигде не говорится вообще о том, чтобы они имели связь с элементалистами огня.              Тэхён видит в покрасневших от сдерживаемых слёз глазах нездоровое желание покопаться в этой теме. Узнать как можно больше, ведь Чонгук жаден до знаний и любопытен в плане всего неизведанного учёными. Кажется, именно из-за этого самого качества его отец и забрёл в дикие немецкие леса в волчью стаю. Тэхён не уверен, мог ли Чонгук считать, что именно его пытливость и стала причиной несчастья целого семейства, но то, как он торопливо закрывает книги, пытаясь утереть слёзы об хлопковую ткань пижамной футболки в области плеча, говорит о том, что на сегодня ему достаточно.              — Чонгук, — жалобно зовёт его Тэхён, вставая следом, и, затаив дыхание, наблюдает за тем, как тот возвращает книги по стеллажам. Нет сомнений в том, что Чонгук к ним ещё вернётся. — Пожалуйста, не уходи вот так.              — Я устал. Мне… мне нужно время, чтобы собраться с мыслями и с… силами. Они бурлят во мне, даже когда я не думаю о них. Будто требуют к себе внимания.              — Но ты не можешь его им уделить из-за меня, — догадывается Тэхён, смиренно склонив голову.              — Тебе тоже нужно… отвлечься от меня, — произносит Чонгук, говоря так, словно по-настоящему верит в то, что Тэхёну хотелось бы отвлекаться от него. — Подумай о том, что скажешь завтра ректору. Я не рассказал им про твоё обращение. К счастью, ты… когда ты начал задыхаться без кислорода, ты быстро обратился в человека, и они решили, что ты устроил пожар из-за своего лунатизма. По крайней мере, теперь ты знаешь, что твоя одежда не исчезает, а просто сгорает дотла.              Но Тэхёну кажется, что вопросов меньше не стало. И, следя за удаляющейся спиной покидающего библиотеку Чонгука, он твёрдо отвечает для себя на самый главный: лис и волк будут любить друг друга.              

❈❈❈

      Злоебучая ярость на весь блядский мир не сходит на нет даже, когда Тэхён выходит из кабинета ректора, позволившего ему отучиться в гимназии до выпуска. Пусть и предупредил о том, что других таких осечек, как сожжённый лес (ну ещё и лицо одногруппника, которому его вернут в былое состояние), он не потерпит, и исключения уж точно не избежать. Тэхёну ещё в кабинете казалось, что пиздёж полный. Как и вежливые улыбки отца и матери, которые либо пообещали руководству Силлета европейский ремонт во всех корпусах, либо полное финансирование научных экспериментов. А может, и то, и другое.              Но это последнее, что его ебёт, когда он, заперевшись с родителями в пустой аудитории, требовательно смотрит на них. Молчит, наивно надеясь, что они начнут перед ним извиняться и оправдываться, и с интересом рассматривает их, с особой старательностью пытаясь не увидеть в них лисьей хитрости.              — Мы оборотни? — спрашивает Тэхён, заметив то, как часто отец поглядывает на наручные часы, а мать тщетными усилиями пытается обновить ленту в инстаграме.              — Оборотни давным-давно вымерли. Чему вас тут учат? — закатив глаза, отвечает отец, на что Тэхён нервно усмехается и скрещивает руки на груди.              Не совсем понимает, издевается ли сейчас над ним родитель или взаправду не допускает вероятности существования ликантропов в современном мире.              — Уж точно не тому, что некоторые магики, в данном контексте — конкретно я, могут обращаться в огненных лисов, — бросает Тэхён одним предложением, поняв, что говорить напрямую о том, что с ними что-то не так, старшие не собираются.              Ему так красиво внушали то, что весь последний год он болеет. Родственники постарались на славу. Инициация в клан прошла успешно. Осталось понять: нахуя так делать?              — Он знает, — вздыхает мать, обратившись к отцу, который задумывается, но не выглядит так, будто его это как-либо удивило.              Как и то, что Тэхён узнал об этом за пять месяцев проживания в гимназии. Оно и ясно почему. Теперь многое становится ясным. И его внезапные падения в сон и пробуждения, которые во время проживания во Франции чаще происходили в постели и кровати. Не потому, что там же Тэхён и засыпал, а потому, что туда его приносили прислужники семьи. Старались усиленно, а перестали, должно быть, потому что решили, что лис потерял контроль и сжёг Нотр-Дам.              — Кто-то не из семьи знает? — единственное, что сейчас волнует папу, который смеряет Тэхёна угрюмым взглядом и требует правдивого ответа.              Тэхён не интересуется, зачем и почему. Как и не собирается скрывать перед родителями свою новую ориентацию.              — Да. Мой парень, — отвечает он и еле сдерживает улыбку, которая хочет расплыться от того, как громко охает мать, а выражение лица папы демонстрирует полное охуевание. — Я его люблю и когда-нибудь заведу с ним семью. Так что, что бы такое со мной ни происходило, — показывает ладонью на свой человеческий облик, намекая на лисий, — на мне же это закончится.              — У тебя есть гетеросексуальные кузены, так что на тебе родовое проклятие уж точно не закончится, — надменно фыркает отец, как если бы они тут боролись за звание самого крутого Кима.              И, судя по тому, с какой укоризной мама закатывает глаза и вздыхает, её тоже раздражает детское поведение отца, который, на минуточку, является послом целой страны и серьёзным дипломатом со стажем.              — Расскажи уже ему всё и не томи, — цыкает она на него, несильно пихая мужа локтем в бок, и возвращает внимание к экрану телефона.              Тэхён, смотря на родителей, по которым, как оказалось, успел соскучиться за время учёбы, как никогда понимает то, что они ему самые что ни на есть родные. Ведь мыслишки о том, что его могли усыновить, забрав из какой-нибудь стаи оборотней, изредка блуждали в его нихера не понимающей башке.              — Ты сказал «проклятие»? — спрашивает Тэхён, запоздало выцепив это определение, которое звучит хуже, чем слово «болезнь», которую можно было бы вылечить, или слово «генотип», который не лечится и с этим можно только смириться.              Мало было ему легенд про пятно на лице Луны, так Тэхёну тут в прямом эфире собираются транслировать о всяких порчах и проклятиях, будто бы в солянке мыслей без этого всего непозволительно пресно.              — Да, родовое проклятие семейства Ким, — кивает отец и садится на парту, свешивая ноги так, что Тэхён устраивается напротив и готовится к долгому рассказу, которым не сможет ни с кем поделиться, потому что слово «родовое» несёт в себе какие-то обязательства. — Я в твоём возрасте тоже удивился. Но страдал от этого подольше твоего. Ведь встретил твою мать спустя лишь три года мучений, — на этих словах мужчина нежно улыбается жене, которая даже голову к нему не поднимает, но всё равно кривит в полуулыбке окрашенные в яркую помаду уголки губ.              — Причём тут то, что ты встретил маму? — Тэхён же всё ещё нихуя не понимает.              — Всё началось из-за нашего предка Файро. Знаешь такого? — издевательски усмехается отец, и Тэхён всерьёз задумывается о том, как его могли назначить послом с таким несерьёзным подходом. — Он, как ты знаешь, основатель нашего клана и считается величайшим элементалистом огня своей эпохи. Но чего никто не знает, так это то, что Файро, будучи в двадцатилетнем возрасте, не входил даже в топ-10 лучших пирокинетиков того времени. Ты должен понимать, что жил он больше пятисот лет назад, и то, что я скажу дальше, тебе может показаться нереальным. Но такова история создания нашего рода, и мы устно передаём её из поколения в поколение, так как об этом запрещено издавать книги или писать посты в телеграм-каналах.              — Мне вся эта ситуация с обращением уже кажется нереальной. Но ты продолжай, пап, — закатив глаза, отвечает Тэхён и ненароком думает о Чонгуке. Хотел бы он, чтобы тот сидел рядом и с интересом вслушивался в эту сказочную блядиаду, потому что блошка такое любит.              — Ради силы Файро обратился к Солнцу, пообещав за это ему жертву. В лице любимой жены, — продолжает отец, на что Тэхён недоверчиво хмурится, потому что сказка становится криповой.              Впрочем, наряду с самовозгорающимися младенцами их клана и тем фактом, что они могут обращаться в злоебучих лисов, вполне себе ожидаемо. Неудивительно, что во всей этой истории вновь фигурирует Солнце, которое он начинает искренне ненавидеть.              — Силу ему выдали. Но из-за того, что вместо любви всей жизни Файро выбрал силу, он вместе с ней получил бонусом и родовое проклятие. Как ты понял, оно заключается в том, что наше человеческое сознание уходит в глубокий крепкий сон и превращает наши тела в лисов-огнёвок. И если раньше наши предки жили с этим и скрывались, дабы не выдавать истинную причину того, почему наш клан считается самым сильным в магическом мире, то впоследствии многих его представителей такой расклад начал не устраивать.              — Могу понять почему, — бурчит Тэхён, играя желваками.              — Такую силу сложно было контролировать, и большинство наших просто не доживало до старости. Неудивительно, что за пятьсот лет появились всякие небылицы, по типу кумихо и кицунэ, и всякие приукрашенные легенды про них. Поэтому вскоре нашлась лазейка, помогающая избавляться от проклятия, — произносит мужчина, и Тэхён напрягается, нагнувшись над столом.              Потому что не успел даже подумать о том, что от проклятия можно будет ещё и избавиться. И, стало быть, отец и другие родственники, рассказывавшие о том, что смогли преодолеть его недуг, считавшийся всего лишь нарколепсией и лунатизмом, взаправду освободились от проклятия.              — Во-первых, ни в коем случае нельзя никому не из семьи рассказывать о том, что ты превращаешься в ли́са. Имеется в виду, что если тебя видели в обличье ли́са, то этот кто-то не должен знать, что это именно ты. Иначе проклятие никогда не спадёт.              Тэхён настораживается. Его лисье обличье видел не только Чонгук. И постепенно до него начинает доходить одна маловажная вещь: на одногруппников всё это время нападал он в образе злого ли́са.              — Что если… чисто гипотетически представить то, что этот лис… ну, допустим, набрасывался на некоторых людей? Пытался сожрать им там… печень или селезёнку? — робко интересуется он, не поднимая голову, чем озадачивает севшую рядом с отцом мать. — Но они живы, здоровы, просто морально потрёпанные, — торопливо добавляет, не ощущая должного угрызения совести.              — А ты говорил, ничего с ним не будет! — недовольно ворчит мама, однако мужчина рядом с ней не кажется таким уж сердитым.              Казалось, когда горел Нотр-Дам, отец злился сильнее, пусть и совсем недавно выяснилось, что магики в пожаре никак не были виноваты. Что-то связанное с неисправной проводкой. И Тэхён мог бы обидеться на родителя за недоверие. Однако сейчас понимает, что в Силлет его сослали не в качестве наказания за то, чего он не делал, а чтобы усмирить пыл в стенах гимназии.              Загвоздка затаилась в том, что в этих стенах учились его старые обидчики, которых сам Тэхён смог простить, а его лис — хрена с два. Он мог бы даже сказать, что его лис проделал прекрасную работу, раз никого не убил, а всего лишь продемонстрировал этим ублюдкам то, что бывает за мудачество.              — Если они не знают о том, что на них напал именно ты, то всё в порядке, — отвечает мужчина, успокаивая этим как жену, так и сына, который так-то пока не спокоен.              — А как же Чонгук? Вчера я превратился прямо перед его глазами.              — Чонгук? Так зовут нашего будущего зятя? — задумчиво хмыкает мать, смущая таким обращением Тэхёна, ведь этот самый будущий зять видеть его не хочет.              — А не про этого ли юного магика из клана Чиамаэро говорил нам ректор Бан? Это он потушил устроенный тобою пожар? — заинтересованно хмыкает отец и, кажется, сам того не замечая, меняет тему, потому что, как бы Тэхёну не хотелось поговорить с родителями о любимом парне, его вопрос с избавлением от проклятия остаётся открытым.              — Что там с лазейкой? — бурчит он, чуть ли не хлопая ладонями, чтобы вернуть внимание старших к насущной проблеме.              — О, это самая интересная часть, — хихикает мать, но Тэхёну и до этого было охуеть как интересно. — Поэтому отец и спросил у тебя, кто именно знает о том, что ты лис.              — Лазейка заключается в непростом: чтобы избавиться от проклятия, человек, в которого ты влюблён, должен в течение десяти лет хранить твою тайну. Если твой возлюбленный проболтается или, не знаю там, вы расстанетесь и он намеренно кому-то расскажет, то ты никогда не перестанешь превращаться в ли́са. История показывает, что подобные случаи, когда у кого-то не складывалась личная жизнь, частенько заканчивались тем, что люди сходили с ума. Или, как я уже говорил, становились слишком опасными даже для самих себя. Не все с этим справляются. Случаев за пятьсот лет было много, но задача клана заключается в сохранении тайны. Любыми способами. Поэтому… эээ… ну, от некоторых приходилось избавляться, пока об этом не прознали другие семьи. Сейчас такое не практикуют, конечно. По словам папы, в последний раз подобный случай был во времена его молодости, ещё когда он сам умел обращаться в ли́са.              Тэхён глотает побольше слюны, потому что в глотке зарождается огромная пустыня. Охуенная просто сказка, главным героем которой он совершенно случайно стал, просто потому что родился не в той семье. Он считал, что это Чонгуку не повезло с родственниками? Пусть подвинется, потому что, когда тот услышит его пересказ, на весенние каникулы домой он вернётся счастливым.              И Тэхён пока не задумывается обо всей серьёзности услышанного, ведь ему хочется по-дебильному улыбаться, когда он представляет себе обалдевшее выражение лица блошки. Сомнений в том, что он расскажет обо всём Чонгуку, нет. Как и в том, что тот мог бы кому-либо проговориться о его тайне. Ведь доверяет ему так же, как тот в своё время доверился ему.              — Так, с этим проблем не будет, — уверенно произносит он спустя пару минут молчания, с которым разглядывал родителей и неосознанно задумался о том, что те уже двадцать лет в браке.              Что ему мешает иметь то же самое с Чонгуком? Незначительный факт того, что тот является оборотнем и его волк ненавидит его ли́са?              — А что, если… всё так же чисто… теоретически, — продолжает Тэхён и запоздало понимает, что его сейчас воспримут нихрена не теоретически, пусть он хоть десять лет обучается теориям в гимназии.              Поэтому на полуслове затыкается, решив, что некоторым вопросам лучше оставаться неотвеченными. Иногда ответы сами приходят по мере прожитых дней и испытанного опыта. Тэхён всерьёз уверен, что они у них с Чонгуком будут совместными.              — Забейте. Лучше скажите, почему вы мне не рассказывали об этом раньше? Может, тогда я не покусал бы своих одногруппников, — спрашивает он последнее, что его на самом деле волнует.              Но родителям лучше не знать о том, что умей он превращаться в ли́са осознанно, то, скорее всего, повторил бы свои на них нападения. Может, взаправду сожрал бы какой-нибудь ненужный орган. Аппендикс там, например, или одну из почек.              — Это было решением твоего дедушки, — отвечает отец, смотрящий так, будто не был согласен с этим. — Зная твой буйный характер и пофигизм, он предположил, что ты не продержишься и недели и сдашь себя всему миру. И ещё он всерьёз думал, что именно в мужской гимназии ты сосредоточишься и сможешь найти свою любовь. Кто ж знал, что у папы есть гей-радар, — беззаботно смеётся, и мать подхватывает его смешок, который ничуть не забавляет самого Тэхёна. Это ещё хорошо, что у него кризиса ориентации не было, тупо потому что влюблён он в омегу.              — Ага, а на то, что у меня типа лунатизм, во время которого я свечу писюном, миру должно быть по барабану, — фыркает Тэхён, мысленно ставя себе заметку почаще общаться с этим стариком. Ему кажется, он знает больше, чем рассказывает, а значит, дедушку надо будет познакомить с Чонгуком.              — Ладно, закругляйтесь с этой темой про лисов и огонь, — утомлённо вздыхает мать, наконец понявшая, что в этой дыре нормального интернета не поймать. — Лучше расскажи мне об этом твоём Чонгуке. Какой он?              

❈❈❈

      Детальных подробностей о своём парне Тэхён родителям не даёт. Но впервые ощущает с ними полную гармонию, отчего не скрывает ни того, что Чонгук — самый умный в мире человек, как и свою искреннюю веру в то, что тот может оказаться ещё самым сильным магиком. Потому что когда речь вновь заходит о том, что Чонгук сумел не просто потушить с помощью стихии воздуха созданное Тэхёном пламя, а именно что управлял им так, что оно потухло без влияния извне, родители всерьёз призадумались. То, что Чонгук является представителем клана Чиамаэро, помогало им увидеть в этом парне мощь сил, но всё равно никак не объясняло того, почему раньше они у него не проявлялись.              Родители покинули здание гимназии слегка озадаченными и оставили сына в глубокой панике, ведь он начал постепенно понимать, почему некоторые его родственники сходили с ума. Быть преданным любимым человеком, а потом держать в себе знание того, что он всю свою ебучую жизнь будет превращаться в лису, при этом не уметь её контролировать так, как это делают оборотни, — тяжёлая ноша. Может, поэтому дедушка и не хотел ничего говорить Тэхёну. Ждал, когда оно само рассосётся.              Рассосалось всё в то, что Тэхёна теперь сторонится вся гимназия. В коридорах пустеет спустя минуту после его появления, а в столовой становится тихо, стоит ему занять пустой стол, за которым он обычно сидит с Чонгуком. Его, к слову, тоже избегают. И непонятно, дело ли в том, что боятся гнева Тэхёна, или в том, что Чонгук теперь считается полноценным магиком, который мог бы их уделать не только своим зазнайством.              — Твой дельта-гамма не выходит из библиотеки. Ты бы сделал с этим что-то, — говорит ему во время обеда Чимин, решив сегодня оставить стол элементалистов воды без своего тупого общества, и садится рядом с молча жующим мясо Тэхёном.              Аппетит мигом пропадает, ведь всю неделю он всячески пытался отвлечься от Чонгука. Пусть это и не означало того, что Тэхён собирался отказываться от него, ведь есть ебучее проклятие. Хотя даже оно не волновало так, как то, что он чертовски скучает по блошке и любит настолько, что никогда не поступил бы, как жестокий Файро. Не пожертвовал бы им ради каких-то там сил.              — Предлагаешь спалить дотла библиотеку, чтобы Чонгук спустился на обед? — раздражённо усмехается Тэхён в ответ, отталкивая от себя тарелку с едой, и тяжело вздыхает, старательно не смотря по сторонам.              Если анализировать все те случаи с нападениями, то его может стриггернуть с чего угодно, что связано с одногруппниками. Удивительно то, как он вообще смог внедриться в их компанию. А может, и не удивительно, и хитрый лис Ренар специально всё спланировал таким образом, чтобы на Тэхёна не пали подозрения.              — Предлагаю помириться, мать вашу, — бурчит в не меньшем раздражении Чимин и осуждающе качает головой. — Не убивайте во мне веру в вашу любовь. Ботан и главный хулиган школы — мой любимый троп. Для кого я, блять, столько смазки брал?              — Она нам не нужна, — равнодушно бормочет Тэхён, сосредотачивая всё своё внимание на вкусной говядине, в кусочках которой он безынтересно ковыряется палочками.              Блошка такое любит. В дни, когда он не приходил в столовую и не успевал покушать, он охотился волком на лесную живность, и, получается, Тэхён самолично лишил Чонгука такой важности его ипостаси хищника. Умел бы он по щелчку пальцев превращаться в ли́са, то сбегал бы в остатки леса и принёс бы ему в пасти тушу зайца. Кажется, именно так животные выражают свою любовь и заботу.              — Какие же вы опасные, — произносит Чимин, в ненаигранном страхе расширив глаза, а Тэхён лишь мысленно отвечает ему полным согласием.              

❈❈❈

      Контейнеров с едой Тэхён больше не отправляет. И дело не в том, что их будет недостаточно для прощения. А потому что Чонгук так-то и не голодает.              Сделав своим шпионом того самого первокурсника, что в первый день учёбы помогал ему с чемоданами (его, кстати, зовут Минсок, и он, наверное, единственный, кто не обмочился в штаны, когда Тэхён появился на третьем этаже общежития), он узнал о том, что Чонгуку из-за сильной занятости разрешают кушать после общепринятого времени ужина или обеда. Что за занятость такая, Минсок не знает.              Не знает и сам Тэхён, и другие студенты, которые, как и он, больше не лицезрели то, как Чонгук поднимал во время общих пар свою вечно вздёрнутую в небо ладонь. Больше не слышали его заумных речей или не всегда интересных фактов, о которых даже профессора зачастую не бывали в курсе. Как и больше не любовались тем, как морщился сладкий носик в моменты, когда тяжёлая оправа очков скользила вдоль переносицы, но Чонгуку, слишком увлечённому записыванием лекций, не хотелось отвлекаться, чтобы её поднять.              Пусть и последним любовался только Тэхён. Оттого он и ощущает невыносимую тоску по всем этим мелочам и, кажется, вполне себе мог бы сойти с ума и безо всяких там родовых проклятий.              Голова забилась мыслями о Чонгуке настолько плотно, что даже вернувшийся к учёбе Кибом никак не взбесил Тэхёна своей восстановленной трусливой рожей. Каждый из членов его бывшей компашки померк и слился с толпой других студентов. И ему стало казаться, что Ренар, судя по тому, что приступов с того дня не было, закрыл свой гештальт.              И это всё, конечно, прекрасно. Вторая половина ещё не сгоревшего леса в безопасности, супер. Но вопрос остаётся вопросом: почему это главный ботаник гимназии пропускает уроки?              Превращать его в ответ Тэхён решает самолично. Без каких-либо шпионов или Чиминов, которые пару раз пытались поговорить с Чонгуком, но тот был слишком непреклонен, когда в их дружеских беседах всплывало имя Ким Тэхёна.              Вердикт друга, гласящий лаконичное «ты его бесишь», никоим образом не ебал Тэхёна. И сейчас он, довольный собою, сидит за столом в библиотеке и, положив на него ноги и скрестив их в щиколотках, ждёт.              — Дальние стеллажи с оккультизмом вытираем тщательнее. Я проверю, — прикрикивает он в ту сторону и не сомневается в том, что стараться будут как для себя.              Ведь на кону стоит не только денежное вознаграждение или страх повторить участь Фредди Крюгера (так сейчас за глаза называют восстановившегося Кибома). Оказалось, что Минсок тайно открыл свой небольшой фан-клуб зороастризма, где совсем невинно поклоняются Тэхёну и его огненной силе. Когда он об этом узнал, самолюбие, само собой, утешилось. Ну а хитрый лисий ум не смог не воспользоваться тем, что у него теперь есть свои миньоны.              — Что тут происходит? — любимый голос отвлекает его от ленивой проверки того, как стоящий ближе всего паренёк вытирает с поверхности книжного стеллажа пыль, едва доставая до неё пипидастром.              Тэхён бесконтрольно расплывается в довольной улыбке и, перестав раскачиваться на стуле, встаёт на ноги. Видит и понимает, почему на лице Чонгука происходит насыщенное охуевание, ведь библиотека всё ещё считается его второй комнатой. Если не первой. Тэхён подумывает о том, чтобы перетащить сюда кровать, пусть блошка только захочет.              — Генуборка, — коротко отвечает он, подходя ближе, и хочет расцеловать понурое лицо, которое Чонгук обращает в сторону своих однокурсников.              Каждый из парней, ещё до недавнего времени сторонившихся его сначала из-за отсутствия силы, а затем из-за того, как именно она у него проявилась, сейчас одет в латексные перчатки и тканевые маски. И, используя закупленные заранее чистящие средства, убираются в библиотеке, на чистоту в которой даже преподавателям было похрен.              — Первая в истории существования гимназии, но я планирую сделать её ежегодной. Пока ты не выпустишься. Что там дальше будет, мне похуй, — говорит Тэхён, пытаясь осознать то, почему выражение лица Чонгука не хочет расслабляться. И он торопится его успокоить. — Не волнуйся. Я приказал им не путать места книг и после уборки положить туда, откуда взяли. Они только протрут пыль, сделают влажную уборку, проветрят и пропылесосят. Даже не спрашивай, где я откопал тут пылесос.              — З-зачем? — сильнее насупив брови, произносит Чонгук, и улыбка на лице Тэхёна по чуть-чуть пропадает, потому что, кажется, он опять сделал что-то не так. — Мне же с ними ещё до конца курса учиться, — вздыхает он, вновь беспокоясь совсем не о том.              — Я заплатил каждому из них по двадцать евро за час работы, — объясняет Тэхён, напоминая о том, что не все, как они, родились в богатых уважаемых семьях. В мире магиков и немагиков деньги всегда имеют преимущество над силой. — Они тебе ещё спасибо за это скажут. Да и я не видел того, чтобы ты посещал занятия, — добавляет с сильным укором, понимая, что не ему так-то ругать ботаника за плохую посещаемость. Тэхён просто надеется на то, что Чонгук пропускает уроки не потому, что старательно его избегает.              — Да, у меня сейчас… — Чонгук запинается на полуслове и прячет глаза в пол. То ли не хочет вообще сейчас говорить с Тэхёном, на секунду забывшись, что перед ним стоит лис в человеческом обличии, то ли тут есть очередная тайна, которую он уже всем нутром презирает.              — Пошли, — произносит Тэхён, разом решив за них обоих, что никаких секретов между ними быть не должно, и хватает пытающегося как-то возразить Чонгука за ладонь. — Они всё равно только начали, а значит, до вечера не закончат. Сидеть в такой пыли я тебе не позволю. Пожалей хотя бы своего волчонка, — цокает он, когда они спускаются по лестнице, и легонько улыбается, подмечая то, что Чонгук не особо сопротивляется.              Наоборот, крепче сжимает пальцы вокруг его ладони и своими загустевшими омежьими феромонами выдаёт то, что от тоски тут помирает не только Тэхён.              — Тэхён, мне казалось, мы уже всё ре… — усталым вздохом начинает Чонгук, и Тэхён мог бы мощно вспыхнуть от злости за эти слова.              Потому что нихрена они не решили. Решил один Чонгук, да и то неправильно. Даже у умных бывают ошибки, пусть не зазнаётся.              — Я с помощью связей отца договорился с нужными магиками о восстановлении леса. И к следующему курсу он будет даже лучше, страшнее и могучее, чем раньше. Попросил их облагородить его так, чтобы там водилось побольше вкусных зайчат, — возбуждённо тараторит Тэхён, ощущая, как внутри покалывает от волнения. Он до одури боится реакции Чонгука и всем сердцем мечтает увидеть в его глазах одобрение.              — В следующем году меня тут не будет, Тэхён, — с едва уловимой грустью произносит Чонгук, и они останавливаются на первом этаже учебного корпуса.              По коридору снуют третьекурсники, у которых только что завершились последние пары, и они не оставляют без внимания то, что самая громкая пара Силлета вновь ведёт себя как пара. Держатся за руки, смотрят друг на друга, томно молчат и часто моргают в попытках освоить телепатию.              — Из-за меня? — растерянно уточняет Тэхён, внутренне моля Феникса о том, чтобы Чонгук не кивнул.              И он не кивает. Лишь кривит уголки губ в робкой улыбке и опускает голову к их сплетённым ладоням. Большим пальцем гладит костяшки Тэхёна и явно чего-то не договаривает.              — Это проклятие, — выпаливает Тэхён, понимая, как опрометчиво сейчас поступает, открывая эту тему прямо в общем коридоре. — Моё обращение в ли…              Ему не позволяет договорить сильная прижатая ко рту ладонь Чонгука, который сердито шикает на него и недовольно сводит брови, спрашивая шумным шёпотом о том, не сошёл ли он, блять, с ума.              — В потенциале очень даже могу, — всерьёз бормочет Тэхён, понимая, что его слова плохо разборчивы под напором заткнувшей его руки, и надеется, что Чонгук видит это и по его лукаво улыбающимся глазам.              Видит и чувствует, как без него сходит с ума один огненный лис, готовый, как свой предок Файро, взмолиться Солнцу и попросить иссушить его силу, лишь бы Чонгук был с ним.              Но пока они обходятся без жертв. Чонгук заталкивает его за дверь своей комнаты, за время дороги до корпуса общежития не дав Тэхёну открыть и рта. А ему и не хотелось, потому что все эти несколько минут Чонгук держал его за ладонь, делился теплом и божественно пах чёрным мускусом, что первое, что Тэхён делает, когда за ними запирается дверь в общажную комнату, чмокает его в кончик носа.              — Не говори, что не скучал по мне, — шепчет он в его губы, прижав растерявшегося Чонгука к двери, и придавливает своим телом так, чтобы толкнуть стремительно твердеющим пахом.              — У-у меня скоро начнётся течка, — бормочет Чонгук и закрывает глаза, когда Тэхён, не торопясь, целует его губы, скользит своими вдоль его горячей щеки, тычется носом в скулу и тянет ноздрями, насыщая лёгкие любимым запахом.              Наверное, не скажи тот о надвигающейся течке, Тэхён и сам об этом догадался бы, ведь чувствует, как от нарастающего возбуждения внутри бурлит сила и желает вырваться наружу. А может, это просто Ренар хочет течную самку волка.              — Я проведу её с тобой. Сделаю всё, что захочешь. Только не убегай от меня. И для начала выслушай, — произносит он, с трудом добавив последнее предложение, которое пришлось сказать не таким томным шёпотом, ведь хочется быть как никогда серьёзным.              С большим усилием Тэхён отходит от замершего Чонгука, кажется, готовящегося к тому, что на него сейчас набросятся голодным зверем. Он садится на его незаправленную постель, на которой не в свойственной Чонгуку небрежности разбросаны вещи, и пытается придумать прикольное таинственное предисловие к своей истории. Не всегда же только Чонгуку делиться интересными рассказами.              — Моё обращение в ли́са — это не болезнь и не генотип, — начинает Тэхён, вынужденно приступив, потому что Чонгук смотрит нетерпеливо. — Это родовое проклятие, и избавиться от него я смогу только с твоей помощью. Потому что… потому что люблю тебя, блошка, и буду всегда любить, ведь… ну знаешь ли, ли́сы — однолюбы, — горько усмехается, в неловкости почёсывая затылок, и стремается поднять на так и застывшего у двери Чонгука глаза.              — Волки тоже однолюбы, — после недолгого молчания отвечает тот и грузно вздыхает.              А Тэхён продолжает сидеть с опущенной к коленям головой, ощущая себя непривычно слабым и трусливым, потому что боится посмотреть на Чонгука и увидеть в его глазах безмолвное признание в том, что не он является тем, кого будут любить всю жизнь. Ему отвечают тем, что кровать рядом проминается, бедра касается чужое бедро, а ладонь, нервно сжимающую колено, нежно хватают и переплетают пальцами.              — Как я должен буду тебе помочь, Тэхён? — тихо спрашивает Чонгук и прижимается к нему боком так, что Тэхён не может сдержаться. Поднимает глаза, прослеживая за тем, как тот снимает очки и устало потирает пальцами покрасневшую переносицу. И Тэхён тянется ближе лицом, требуя выпяченными вперёд губами.              — Для начала поцелуй, — бормочет он, словно капризный ребёнок, просящий утешить его после очень болезненного падения с качелей.              — Мы ж столько раз целовались… и не только. Но ты всё равно обратился в ли́са, — удивлённо произносит Чонгук и откашливается в стеснении, потому что да, целовали они друг друга буквально везде.              Тэхён не подавляет глумливого смешка, умиляясь наивности своего парня, и, наверняка, Чонгук для него никогда не перестанет быть очаровательным.              — Ты подумал, что я говорю про спасительный поцелуй, снимающий заклятия из сказок? — сквозь смех спрашивает он и, заметив обиженно надутые губы парнишки, сам накрывает их поцелуем.              Притягивает Чонгука за талию к себе, усаживает на бёдра для полного углубления и напористо целует, незамедлительно вторгаясь языком в его приоткрывшийся рот, из которого всегда звучат умные и милые вещи.              — Как же я тебя люблю, Чон Чонгук, — лопочет он во влажные губы, не зная, как заставить себя остановиться, и, не насыщаясь, вновь толкается в них поцелуем, уже увереннее пламенея страстью, когда его шею обнимают.              — Ты собирался рассказать про проклятие, — шепчет Чонгук, безотказно принимающий поцелуи вдоль подбородка, и вопреки своему любопытству подставляет шею для губ Тэхёна, который параллельно принимается расстёгивать пуговицы его школьной рубашки.              — Подождёт. У нас есть как минимум десять лет для этого.              У них немалое количество вопросов друг к другу, однако взорвавшееся в обоих телах вожделение, которое днями накапливалось и ждало того, когда они столкнутся, требует срочного погашения.              Поэтому Тэхён нетерпеливо стягивает с Чонгука рубашку и так же неопрятно снимает через голову свою, едва расстегнувшись до половины. Оставляя жгучие засосы вдоль ключиц и рельефной груди, Тэхён продолжает придерживать Чонгука на своих коленях, дабы чётче ощущать его твердеющее возбуждение, которое упирается в его собственное. Руки уже по наитию скользят вдоль податливого тела, оглаживая округлые формы, и подмечают то, что ягодицы стали более мясистыми и мягкими.              Съедобельными, сказал бы его внутренний хищник. Оттого и Тэхён торопится поскорее снять с Чонгука брюки, ведь хочется наглядно убедиться в том, как меняется тело его омеги перед течкой, во время которой, по его словам, он в обоих своих обличиях опухает и становится больше обычного.              — Слушай, — шепчет Тэхён, когда после того, как, сняв с Чонгука штаны, укладывает его спиной на постель, одним махом руки освободив простыню от разбросанной на ней одежды, и водит носом по горячей коже в области сосков, ставшими как никогда сладкими на вкус, — а может ли быть такое, что меня так размазывает от тебя, потому что я в мире лисов считаюсь альфой?              — Не знаю, — тихо смеётся Чонгук и приподнимает ягодицы ради того, чтобы поскорее снять с себя насквозь промокшее нижнее бельё. — Нам надо встретиться в наших животных обличиях, чтобы принюхаться друг к другу. Хотя… ты, может, и не узнаешь меня в теле ли́са.              — Узнаю, — решительным тоном отвечает Тэхён и пока принюхивается к нему в человеческом обличье, втягивая носом запах смазки, щедро вытекающей из нуждающейся дырочки. — Ты ж теперь моя пара. Конечно, я тебя узнаю, блошка. Что я там должен буду сделать? Оставить метку? — усмехается без ноток шутливости в интонации.              И то ли из-за упоминания так горячо желанной омегами метки, то ли потому что, раздвинув по сторонам мягкие половинки, Тэхён прикоснулся языком к краям отверстия, Чонгук протяжно стонет.              — Я не позволю тебе этого, пока не расскажешь всё в подробностях, — бормочет Чонгук, но всё равно кладёт ладони ему на макушку, прося движениями войти в него хотя бы кончиком языка.              — Так мне рассказывать про проклятие или отлизать тебе? — через смешок спрашивает Тэхён, но всё равно устраивается удобнее ради того, чтобы прижать колени Чонгука к его груди и с большим удобством упасть лицом к раскрытой дырочке, так ярко поблёскивающей из-за хлюпающей вязкости. Они оба понимают, что никто из них не сможет сосредоточиться на серьёзном разговоре, пока по их телам бегут разряды неукротимого сексуального притяжения.              Томный вскрик умиротворяет, когда язык врывается в мокрое нутро, сёрбая из него вкусную смазку, которая вместо того, чтобы приесться и надоесть, стала более аппетитной. И если дело в том, что Чонгук находится в предтечном положении, то Тэхён с таким омегой во время его течки может спокойно перестать посещать столовую. Насыщаясь его вкусом, удовлетворяя своё хищное обоняние, а также наслаждаясь музыкой его глухими стонами, Тэхён трётся скрытым под тканью школьных брюк членом об постель в неприкрытом порыве поскорее толкнуться в желанную теплоту.              Ни единая ебучая мысль о том, что свалилось на их головы, ни толика страха перед ожидающим его впереди будущим, ни хотя бы капелька сомнения в том, что он проведёт его без этого парнишки, — ничто из этого не остановит перед его к Чонгуку любовью.              В зверином нетерпении Тэхён толкается в не перестающую истекать смазкой дырочку и вводит в неё палец, незамедлительно принимающийся оглаживать мягкие податливые стенки. Когда к нему добавляется второй и выискивает простату, языком скользит выше и давит кончиком на мошонку, вырывая из Чонгука задушенные всхлипы и шепотливое «я так скучал».              И это всё, что нужно для ментального равновесия Тэхёна. Его персональная седативная таблетка и особый вид огнетушителя.              — Блошка, сколько же в тебе… — бубнит он ему в пах, растягивая Чонгука уже тремя пальцами, и не может докончить предложение, потому что занимает рот головкой его члена.              Затем он опускается на всю длину, оглаживая языком неровности, и не забывает толкаться в найденную простату, вынуждая Чонгука быть громче и развязнее в своих стонах. Грязно чавкающая при каждом движении смазка не перестаёт течь, и Тэхён уже придумал отговорку для преподавателей, у которых на неделю придётся отпроситься ради того, чтобы не отходить от Чонгука.              И когда он, не переставая нежно сосать, старательно отвлекает себя от мыслей о том, какой этот парнишка лакомый, взгляд ненароком цепляется за знакомую толстовку, висящую с изголовья кровати. Затем внимания касаются лежащие рядом с лицом Чонгука треники, очень похожие на те, которые Тэхён совсем недавно потерял. А когда он видит на полу пару своих лимитированных маек, потерянных, как ему всё это время казалось, ещё после его приступов, он резко вытаскивает член изо рта, чтобы вслух спросить:              — Ты крадёшь мою одежду?              Его вопрос задан не со злостью и недовольством, пусть он за эти полгода потерял много любимых вещей. И когда Чонгук виновато кусает нижнюю губу, проследив за тем, куда устремлено его внимание, Тэхён вытаскивает из него свои пальцы.              — Я… м-мне это нужно, — шепчет Чонгук, явно пристыженный своими проделками, и Тэхён недоверчиво щурится, ожидая ответа. — Я просил Чимина иногда приносить мне что-то из твоего, потому что… ну… Ты читал про гнездование? — бормочет едва различимо и выглядит до невозможного смятенным.              Тэхён, призадумавшись, пытается вспомнить от и до перечитанные книги по ликантропии. И запоздало до него доходит. Он показывает это тем, как на лице неспешно расплывается самодовольная лисья улыбка, потому что Чонгуку он нужен. Нужна одежда пусть и не альфы, но любимого человека, чтобы облегчить своё состояние во время надвигающейся течки или стрессовых дней.               — И водосос не спросил у тебя, зачем? — интересуется Тэхён, не желая сильнее смущать своего пойманного за хвост волчонка, и вскакивает на ноги, чтобы поскорее снять штаны и трусы. Ведь он нужен Чонгуку не меньше, чем тот нужен ему. Независимо от того, есть ли на нём проклятие.              — Нет. Сказал, что занимался извращениями похуже, — сморщив нос в глубоком омерзении, отвечает Чонгук и наблюдает за тем, как оголяется налитый кровью член Тэхёна.              — Попрошу маму прислать новый чемодан с одеждой, чтобы отдать тебе старую, — произносит он и, наглаживая член, подходит к кровати, на которой Чонгук, уже раздвинув по сторонам ноги, требует его в себе.              — Поношенную, пожалуйста, — добавляет он, когда Тэхён, нависнув над ним, прикладывает головку к его часто сокращающейся и изливающейся дырочке.              Тэхён тихо смеётся ему в губы и с коротким согласным кивком целует в кончик носа. Вместе с тем, как скользит в его горячее мокрое нутро, опускает поцелуи к приоткрытым, глотающим воздух губам и довольно мычит сквозь поцелуй, ощущая себя благословлённым. Не злится и не удивляется, когда в него вонзаются удлинившиеся когти.              Сегодня в ягодицы, в которые Чонгук впивается ладонями, прося большей близости. Тот сам подаётся бёдрами, толкаясь в одном с фрикциями Тэхёна ритме, и выгибается в пояснице, терзая когтями его задницу. Тэхён и не против подобных меток. И не потому что знает, что они заживут, стоит ему случайно обратиться, а из-за желания в полной мере принадлежать Чонгуку по всем обычаям. Неважно, волчьим, лисьим, магическим или немагическим.              Если блошка хочет гнездиться, укутавшись в его одежду, Тэхён готов ходить по гимназии голым, чтобы соорудить ему большой замок из своих грязных потных вещей. Он посадит для Чонгука целый материк лесов, построит в нём тысячи библиотек, оснастит каждую из них миллионами книг (и быстрым интернетом, чтобы не мучился в долгих поисках нужного).              — Воздушные феи, как я же хочу от тебя щенков, — лепечет Чонгук, когда толчки становятся хлёсткими и с точным попаданием в простату.              И именно этого Тэхён не смог бы ему дать. Наверное.              — Я поговорю с дедушкой. Может, он знает, как сделать какое-нибудь магическое ЭКО с моей спермой, — без какого-либо комизма в полном решительности голосе отвечает Тэхён с частым придыханием и ни на секунду не прекращает вбиваться членом в чавкающее нутро, как если бы у него попросили щенков прямо сейчас.              Чонгук на это громко смеётся, умудряясь чередовать смех с измученными стонами, и, положив одну ладонь ему на щёку, тепло улыбается.              — Не слушай мой бред. Это всё надвигающаяся течка. Мне ж семнадцать, какие ещё щенята? — усмехается он и тянется за поцелуем в губы, на который слегка опешивший Тэхён послушно отвечает.              Одной рукой удерживая вес локтем, второй гладит вдоль сочного бедра, прижатого к его боку, и случайно прикусывает заострившимся клыком нижнюю пухлую губу Чонгука, который ничуть не показывает того, что боится быть съеденным лисом. Наоборот, углубив поцелуй, отвечает тем, что давит зубами на губу Тэхёну и дырявит её. Но не в отместку, а чтобы смешать в мокром животном поцелуе их кровь и связать на более глубоком уровне.              — Блошка, поумерь силы… прошу, — хрипло бормочет Тэхён, начиная задыхаться от того, что из него не просто в буквальном смысле высасывают кровь, но и воздух из лёгких, которые судорожно сокращаются в попытках не схлопнуться.              Ведь Чонгук, на мгновение забывшись, вновь это делает. Обильно кончая на живот и содрогаясь в бурном оргазме, неосознанно забирает его воздух. А ещё, кажется, его тепло, потому что Тэхён, не снижающий скорость своих фрикций, вместо того, чтобы ощущать окутывающий его тело снаружи и изнутри жар, чувствует, как леденеют пальцы ног.              — Т-ты что делаешь? — осоловело шепчет он, не позволяя себе останавливаться, несмотря на ту панику, которая заполоняет его мазохистский разум, ведь покрывающееся мурашками озноба тело достигает крышесносной эйфории.              Он густо кончает в нутро Чонгука, чувствуя, что из всех частей замерзающего тела тепло сейчас только его члену, и вглядывается в прикрытые веки парня, пытающегося прийти в себя после оргазма. Медленно останавливая движения бёдер, Тэхён продолжает гладить уже холодными ладонями его жгучее бедро, пытаясь вернуть назад хотя бы четверть отобранного внутреннего огня, и глотает побольше воздуха, который постепенно заполняет его медленно иссыхающие лёгкие.              — Прости, пожалуйста, — бормочет Чонгук, раскрывая глаза, и своим виноватым стыдливым взглядом убеждает Тэхёна в том, что это не он только что от кайфа сходил с ума, а его способная блошка вновь чуть было не убила его во время секса.              — Игр с асфиксией и температурой у меня ещё не было. Надо будет повторить, — расслабленным смешком Тэхён торопится его утешить.              — Я всё ещё учусь это контролировать, — шепчет Чонгук и осыпает его лицо поцелуями. А когда задерживается на губах, обильно смачивает слюной оставленную собою ранку, крепче сжимая коленями его торс.              Тэхён ничуть не боится того, каким может быть Чонгук. Как и не сердится на то, что в их союзе Чонгук теперь отвечает и за ум, и за силу. Тэхён готов поумерить свою пылкую напыщенность и объёмное эго, пожертвует ими ради того, чтобы безвозмездно отдать блошке статус лучшего.              — Ректор Бан… Он вызвал меня к себе, когда ты после обращения спал, и сказал, что… — произносит Чонгук, когда Тэхён, выйдя из него, ложится рядом и обнимает всеми конечностями, блаженно целуя в потную шею. — Помнишь, я говорил про пятый элемент, созданный апейроном?              — Да. Тогда я впервые понял, что и умные люди могут пороть чушь, — насмешливо отвечает Тэхён, и Чонгук с тихим недовольным рыком тычет в его грудь так и не втянувшимся когтем, оставив неглубокую красную точку.              — Этот элемент называется эфир и является своего рода квинтэссенцией всех других четырёх стихий и может им противостоять. И как выяснилось… Тэхён, я элементалист эфира, — говорит он без какого-либо торжества и воодушевления, чего не сказать о реакции Тэхёна, который приподнимается на одном локте, чтобы вглядеться в любимое лицо и понять, что Чонгук сейчас не прикалывается. Воспользовавшись тем, что у него теряется дар речи и иссякает чувство юмора, которое обычно в такие моменты выдают долбоёбские шутки, он дополняет: — Так как эфир является «вытяжкой» апейрона и считается небесной субстанцией, учения подлунной сферы мне не подходят.              — Ты же понимаешь, что я нихуя не понимаю, — бурчит Тэхён, часто моргая, и честно пытается хотя бы сейчас не быть тупым. Но на его месте любой, лёжа в объятиях красивого неимоверно сильного магика после оргазма и угрозы быть задушенным и насмерть охлаждённым, тормозил бы.              — Понимаю, — лукаво хихикает Чонгук, придвигаясь ближе, и, кажется, искренне наслаждается тем, что самый умный тут. — Смотри, есть наша планета, помнишь, как она называется? — издевается он следом и заслуженно получает несильный слюнявый укус в мягкую щёку. — В магических научных теориях Земля считается центром Вселенной. Боже, не верю, что я объясняю такие простые вещи, как геоцентризм. Мне срочно нужно будет заняться с тобой репетиторством, — укоризненно цокает он, и Тэхён знает, что никто у него не будет спрашивать, нужно ли ему это или нет. Он со смирением соглашается и продолжает внимать его увлечённому объяснению. — Короче, всё, что находится ниже Луны, считается подлунной сферой. Включая известные нам стихии огня, воды, воздуха и земли, которые подвергаются изменениям и находятся в вечном движении. А эфир… он считается началом движения, он неподвижен, неизменен и простирается от Луны до границ вселенной. Если у неё вообще есть границы, — говорит он, и по тому, как охлаждается тон его утихающего голоса, Тэхён понимает, что Чонгука самого пугает такая необъятность его сил. В этом плане он как никто другой понимает его. — Я не знаю, связано ли это как-то с тем, что я оборотень-полукровка. Я… я побоялся говорить об этом ректору. Он предложил мне походить на внеклассные занятия профессора Ли и профессора Юна. Они сказали, что такие магики, как я, рождаются не впервые, но мы очень большая редкость и считаемся аномалией, не зависящей от генетики или других факторов. Поэтому элементалисты эфира не распространяются о том, что могут управлять ещё и чужими стихиями, ведь носят своим существованием опасность и могут вселить в других страх и враждебность. Ректор Бан сказал, что моё обучение в Силлете по привычной программе — пустая трата времени и что мне нужно обучиться управлению даром у опытного магика, умеющего владеть всеми стихиями.              — И такие магики есть в нашей стране? — интересуется Тэхён, не расслабляя брови, которые насупились в глубокой задумчивости. Но больше из-за его сильных переживаний за Чонгука, которого не хотелось бы отдавать всяким там учёным ради экспериментов в подвальных лабораториях, где ему разберут органы и будут изучать их.              — Да, — кивает Чонгук, и лёгкая многозначительная улыбка внезапно расцветает на его прекрасном лице. — Сегодня ректор направил меня к одному опытному могучему магику. Мы с ним даже созвонились через видеосвязь и решили, что после весенних каникул я начну индивидуальное обучение в его поместье. У него ещё такое редкое имя… мм… Ким Джунсу, кажется, — проговаривает с хитринкой в глазах, но Тэхён не может уловить ей причину.              — Совсем не редкое. Моего дедушку так зо… — он застывает на полуслове, садясь на кровати, и часто моргает, как если бы мог помочь этим себе побыстрее переварить информацию. — Мой дед — элементалист эфира? — взвизгивает Тэхён в чрезмерной истерике, над которой Чонгук удовлетворённо смеётся. Зрелище должно быть комичное, потому что с каждой новой информацией охуевает Тэхён в ярчайшей экспрессии.              Получив от Чонгука утвердительный кивок и широченную улыбку, демонстрирующую то, как ему не терпится поскорее начать обучение, Тэхён пытается прийти в своё обычное состояние. Хотя понимает, что таким, как раньше, он никогда не станет.              — Видишь, ты предназначен мне судьбой, блошка, — самодовольно ухмыляется он, падая обратно спиной на кровать, и утягивает Чонгука в свои цепкие объятия, не позволяя ему вырваться. — Я как раз собирался жить с дедушкой после выпуска. Какое совпадение.              — Не смей даже мешать мне учиться, Ренар, — бурчит ему в грудь Чонгук в нарочитой строгости и обнимает в ответ, утыкаясь носом в шею. — А теперь расскажи про проклятие.              — О, оно тебе понравится, — лукаво хихикает Тэхён и крепче цепляется конечностями за блошку, показывая, что теперь уж точно не даст ему дать заднюю.              

❈❈❈

      Горячий чай с молоком приятно обжигает горло, сливаясь с внутренней температурой и заряжая энергией на целый день. Распахнутый халат никак не защищает от обильно идущего снега полуобнажённое тело, которое приятно остужается и в то же время нагревается сильнее из-за ни на день не прекративших взрываться внутри фейерверков чувств. Тэхён с умиротворением наблюдает за тем, как по снежному полю в его сторону бежит большой тёмно-каштановый волк, сквозь жёлтые глаза которого он уже по опыту может определить скрывающееся внутри настроение.              Чонгуку определённо весело и радостно, потому что сегодня, по их расчётам, должно спасть проклятие. Десять лет отношений, девять с половиной из которых они живут вместе, а шесть находятся в официальном браке, достигают сегодня важной точки невозврата. И пусть у Тэхёна не случалось обращений в ли́са уже больше пяти месяцев, они с Чонгуком решили, что именно в день его дня рождения всё должно навсегда прекратиться.              Никаких объяснений, в какую именно дату происходит завершение родового проклятия, и уж тем более, как конкретно это должно случиться, старшие им не дали. По рассказам отца, который должен будет сегодня вечером прилететь с матерью из Парижа для празднования его дня рождения, у него это произошло незаметно. Он даже не понял того, что не может больше создавать огонь из ничего. Заметил лишь, когда нужно было поджечь кончик сигареты.              Проклятие дедушки, который, как впоследствии выяснилось, управлял не одним только огнём, но ещё другими тремя стихиями, которые в сравнении с основным, подпитываемым лисом, были не такими мощными, также спало безболезненно, о чём он понял лишь спустя пару лет. Когда осознал, что целых два года не превращался в ли́са.              Таких запоздалых открытий Тэхёну не хотелось бы. Как минимум потому, что его муж является волком, с которым лис за прошедшие десять лет вступал не в один десяток стычек. Они, к их благу, завершались проигрышем Тэхёна, потому что, в отличие от Чонгука, он, в свою очередь, нихера не помнил и не понимал. И каждый раз, когда просыпался после своих обращений, проверял, в порядке ли блошка, который недолго на него злился и пытался вернуть разворошённое поместье в былой порядок. Пожаров в доме и маленьком лесу, посаженном на заднем дворе специально для него, Тэхён пусть и не устраивал, но ежегодный ремонт делать приходилось.              И дело было не только в том, что Чонгук до безумства уважал его дедушку, который за пять лет углублённого обучения полюбил его так горячо и по гроб жизни, что перед смертью завещал ему своё поместье. Им обоим хотелось наконец покоя в отношениях, который всегда можно разбавить бурным животным (в переносном смысле) сексом.              — Блошка, — зовёт его Тэхён, когда волк перед ним обращается в голого мужчину, всё такого же восхитительного и по-неземному красивого, — твой кофе остывает, — отшучивается, протягивая мужу кружку с напитком, который тот незамедлительно нагревает пальцами. — Ты ещё чувствуешь мой запах? — спрашивает он, старательно скрывая своё беспокойство, с которым жил последние пару месяцев, ведь понимал, что Чонгук, будучи омегой-оборотнем, привязан к его запаху. Он мог одним нюхом отыскать Тэхёна среди чужих и незнакомых и расслаблялся, стоило его носу, с годами не прекращающему быть милым, унюхать родной аромат фиалок.              — Да. Фиалок почти нет, но ты всё ещё пахнешь вкусным жареным мясом, — тихо смеётся Чонгук, сделав пару глотков кофе. Но быстро убирает насмешливость в выражении лица и смягчает его, ласково смотря на Тэхёна всё теми же влюблёнными глазами, в которых только-только спала желтизна радужек. — Ты пахнешь моим любимым человеком. И этот запах не зависит от проклятия или лисьих феромонов, Тэхён. Я в любом из своих обличий не перестану любить тебя, — бормочет он и тычется носом ему в скулу, коротко чмокая в улыбающуюся щеку.              Тэхён, довольный таким ответом, расслабляется под его невинными поцелуями и одной рукой обвивает голый торс, прижимая к себе.              — Эх, но по этому я скучать буду, — с лёгкой грустинкой в голосе произносит он и щёлкает пальцами, дабы проверить, может ли он всё ещё создавать огоньки, не чиркая при этом зажигалкой.              Маленькое пламя в форме сердца загорается над пальцами, но по тому, каким тусклым и едва удерживающимся на одной лишь внутренней магии оно кажется, Тэхён понимает, что процесс начался.              — Не будешь, — со строгой твёрдостью в тоне голоса отвечает Чонгук, умеющий одновременно с этим мягко улыбаться и успокаивать тем, как смотрит прямо в глаза. — Я тут провёл пару научных исследований, — говорит дальше и тянется вплотную к Тэхёну за тем, чтобы согреться. Даже если умеет делать это самостоятельно. — Если мои эксперименты дадут результат, то мы с моей командой наконец выявим формулу того, как использовать силу стихий без внешних источников.              — Всё ещё не верю в то, что прошло уже больше десяти лет, как я тебя знаю, а ты всё такой же ботаник, каким предстал передо мной в первый день нашего знакомства, — незлобно усмехается Тэхён и, пригубив кружку, чуть было не давится своим чаем, который вредная обиженная блошка, используя силу воды, сбрызгивает ему прямо в ноздри. — Чон Чонгук! — цедит Тэхён и сердито хмурится, расплёскивая чай по подбородку, с которого коричневая жидкость крупными каплями стекает по голому торсу и пачкает резинку нижнего белья.              Чонгук лукаво скалится и, отложив свою кружку на покрытый снегом садовый столик, слизывает с его подбородка быстро остывший на холоде чай. Затем, медленно опускаясь, ведёт влажным языком по мокрым дорожкам вдоль торса и не перестаёт смотреть своими тёмными хитрыми глазами снизу вверх. Сев на колени, задерживает смачные поцелуи на лобке и, на пару секунд задержав на затаившем дыхание Тэхёне кокетливый игривый взгляд, опускает боксеры.              Прерванное утреннее чаепитие больше не портит Тэхёну настроение, ведь оно возгорается до высоких температур из-за минета от голого мужа прямо на неочищенном от снега заднем крыльце семейного поместья.              Отдаваясь полностью во власть и силе Чонгука, Тэхён кладёт свободную ладонь ему на макушку и, дотянувшись пальцами, почёсывает за ухом так, как он любит. Звук причмокивающих губ, усердного жадного заглатывания, а также утробного урчания довольного такой похвалой Чонгука не дают им прислушаться к шагам сзади. И когда Тэхён томно стонет, толкаясь в горячий влажный рот, и готовится кончить, его окликает высокий голос матери:              — Всемогущий Феникс!              — Ебучая саламандра, — следом ругается сквозь стиснутые зубы Тэхён, вытаскивая член из широко открывшегося от шока рта, и, не совладав с реакцией достигшего разрядки тела, обильно кончает Чонгуку на лицо.              Тот на инстинктах слизывает попавшие на губы капли спермы, но от стыда быстро прячет лицо в подол его халата, больше смущаясь того, за чем его застали родители мужа, чем собственной наготы. Те хорошо понимают, почему Чонгук может быть голым прямо на улице, потому что уже спустя год их с Тэхёном отношений узнали о том, что возлюбленный их сына является оборотнем, и, задолго до этого приняв его в качестве члена семьи, смирились с этой его особенностью.              — Я же говорил, что утренний сюрприз — плохая затея, — устало вздыхает отец, прикрывая ладонью жене глаза, и сам опускает веки, чтобы дать молодым мужчинам привести себя в более или менее приличный вид. — Теперь опять придётся записывать тебя к психологу.              — Я хожу к нему уже тридцать четыре года. С тех самых пор, как узнала о том, что ты и все твои родственники могут превращаться в страшных лисиц. Да чтоб душа этого вашего Файро никогда не обрела покой, — раздражённо ворчит женщина, на что Тэхён тихо смеётся под нос, пока помогает Чонгуку подняться на ноги.              Вытерев рукавом халата с его покрасневшего из-за глубокого смятения лица остатки своей к нему страсти, он коротко чмокает в мягкий круглый нос и этим самым обещает, что у них впереди будет также: с семейным психологом, с утренним чаем тире минетом и, может даже, с бегающими по лесу волчатами, если его блошка, возглавляющий команду умнейших магиков мира, этого пожелает.