My December

Ангел наблюдает за женщиной, которая словно утратила опору под ногами. Её лицо бледно, будто всё тепло покинуло его. Покрасневшие, опухшие от слёз глаза смотрят на закрытую дверь операционной, а руки нервно сжимают край старого шарфа. Намджун открывает рот, чтобы что-то сказать, но его прерывает звук открывающейся дери. Из операционной выходит врач, на ходу снимая маску. Его усталое лицо выражает сосредоточенность. Намджун думает, что люди обращаются к Господу, чтобы тот спас, услышал молитву о спасении. Но сидя здесь Ким и не знает о чем думать. Женщина мгновенно бросается к нему, голос её дрожит: — Как он? Мой сын... он будет жить? Врач смотрит на неё, сделав короткий выдох. — Состояние стабилизировано. Мы сделали всё возможное, но сейчас он остаётся под пристальным наблюдением. Слёзы срываются с её глаз, она прижимает руки к груди, но это уже не слёзы полного отчаяния. Это облегчение с примесью страха. — Но... вы знаете, у него ХОБЛ. Это важно! Я должна была сказать, я... я просто... Она задыхается от волнения, но врач мягко перебивает её потому что видел в своей жизни не одну такую мать. — Мы в курсе. Молодой человек, который доставил вашего сына в больницу, сообщил нам об этом. Благодаря этому мы сразу приняли меры. Женщина замирает, оборачиваясь к Намджуну. В её глазах отражается целая буря эмоций — благодарность, замешательство и вопрос, который она не успевает сформулировать. Намджун смотрит на неё, не отвечая. Его сердце колотится в груди, но он не понимает, почему. Он чувствует, как странное тепло разливается внутри, делая его неспособным отвести взгляд. Это чувство не имеет ничего общего с обязанностью ангела. Оно кажется новым, пугающим и в то же время правильным. *** Я тебя вспомню!

Я хочу нарушить все правила...

Сокджин медленно приходит в себя, и первое, что он ощущает, — яркий свет, который слепит глаза, а резкая сухость во рту вызывает неприятное чувство. Его тело будто чужое, не слушается его, и каждый вдох даётся с усилием. Он осознаёт, что не может двигаться, что-то тяжёлое лежит на его груди, и воздух поступает с трудом. Постепенно звуки — жужжание медицинских приборов, тиканье монитора, шорох шагов за дверью — становятся чётче, но разум всё ещё не может разобраться, где он и что с ним. Кажется, его мысли как будто затмило что-то туманное, и даже попытки воспроизвести события последних дней не дают ясной картины. Он ведь даже не знает сколько тут лежит. Через несколько секунд в его сознании проясняется, что он лежит в больничной палате. Чувствует, как трубка ИВЛ проходит через его дыхательные пути, продолжая поддерживать его дыхание. Ещё один глубокий вдох — и боль в груди. Но воздух всё же поступает в лёгкие, а сердце бьётся, хоть и с усилием. Он пытается пошевелиться, но мышцы не откликаются. Тело словно чуждое, обременённое тяжестью и слабостью. Состояние такое, как будто его держат в плену эти аппараты и медицинские приборы. Сердце бьётся неравномерно, и в голове — сплошной туман. Сокджин моргает, пытаясь убрать слёзы, которые сами начинают наполнять глаза, и только теперь осознаёт, что не может говорить. Внезапно его взгляд падает на монитор, где мерцают показатели. Он понимает, что находит себя в состоянии полной зависимости от этих машин, от этих неизвестных людей, которые стоят за дверью, наблюдая за ним. Но никто не приходит. Почему? Глаза снова закрываются, и он снова пытается вспомнить, что же произошло. Он пытается бороться с беспокойством, которое накатывает с новой силой. Что с ним случилось? Как он оказался здесь? Сколько времени прошло? Почему всё вокруг такое чуждое? И, главное, кто был рядом? Он ощущает, что рядом кто-то есть, но не может понять, кто это. А потом снова возникает ощущение, что этот человек был... важен. Он на мгновение закрывает глаза, но его мысли кружат, как листья на ветру, не давая найти точку опоры. — Ваш друг был с вами, когда вас привезли, — наконец, слышит Сокджин, когда медсестра, подойдя к его кровати, мягко проверяет показатели на мониторе. Это успокаивает его, но не на долго. Это всё, что она говорит. Остальные ответы, которые прозвучали с её уст — не сейчас. Сокджин делает ещё одну попытку вдоха, ощущая, как его тело отзывается на этот процесс с усталостью и напряжением. Он чувствует, как тяжело расслабиться, как сложно оставить все эти переживания за пределами своего разума. В его груди становится легче, и даже если дыхание ещё не полностью восстановлено, он снова способен ощутить воздух. Это — реальность, которая больше не пугает его. Время проходит, и день за днём его состояние стабилизируется. Постепенно, с каждым пробным отключением ИВЛ, его лёгкие начинают справляться с задачей. Постепенно он понимает, что не так давно был на грани — и сам этого не знал. Но теперь, когда трубка ИВЛ больше не доставляет дискомфорта, он ощущает, как его тело восстанавливается. Медсестра следит за его дыханием, поправляет его подушки, говорит ему не переживать и отдохнуть, что нужно ещё немного времени для полного восстановления. Они начинают отключать аппаратуру. И вот, наконец, он чувствует, как воздух в лёгкие поступает без усилий. Он делает свой первый полный вдох, осознавая, что сейчас может дышать сам. Этот момент долгожданный, и с ним приходит лёгкое облегчение. Всё становится немного понятнее. Но всё равно, когда трубка ИВЛ наконец удалена, Сокджин ощущает странную пустоту. Как бы он не пытался сосредоточиться, он не может вспомнить ничего важного — как будто всё прошло слишком быстро. Врачи осторожно наблюдают за его реакцией и начинают постепенно уменьшать поддержку аппарата, чтобы он мог научиться дышать самостоятельно. Он не знает, сколько ещё времени пройдёт, пока всё не вернётся в норму. Но одно он точно ощущает — ему нужно что-то большее. Кто-то важный, кто мог бы сказать ему, что всё будет хорошо. И этот кто-то — он ощущает его присутствие, где-то рядом. Но почему его лицо остаётся размытым? Почему воспоминания ускользают? Не зная ответа, Сокджин решает закрыть глаза. Но его внутреннее беспокойство не уходит. Он остаётся в этом состоянии: живой, но и не совсем уверенный в том, что с ним происходит. Врачи всё ещё запрещают посещение для других. Поэтому он маму видит через стекло. Он лежит на больничной койке, тишина ночи нарушается лишь мягким гулом приборов. Сон медленно накрывает его, унося в давно забытые воспоминания. Картины прошлого возникают с пугающей ясностью. Небольшой переулок, узкий и тёмный, холодно, запах бетона. Старшекурсники окружают его, смеются, выдыхая табачный дым прямо в лицо. Грудь сдавливает, как будто в неё вонзаются невидимые иглы. Сокджин кашляет, а воздух будто ускользает. Он падает на колени, в глазах всё мутнее. Кашель рвёт грудь, и каждый вдох — борьба. — П-помогите... — голос еле слышен, он ломается от отчаяния. Перед глазами мелькает тень — кто-то стоит неподалёку, словно колеблется. Это мужчина в белом костюме. Лицо скрыто от взгляда. — Я не могу вмешиваться в людские дела, — произносит он странно тихо, будто не до конца понимая собственные слова, даже как будто убеждая самого себя. Сокджин отчаянно цепляется за последние силы: — Я хотел умереть... но сейчас хочу жить. Помогите... Мир медленно гаснет, сознание покидает его. Последний образ, который он уносит с собой, — это фигура мужчины, замеревшая в нерешительности. — Ты меня видишь? Очнувшись в больнице, Джин всё пытался вспомнить его лицо, но черты упорно ускользали. Даже от картин, которые он видит в своём сне, он не просыпается, а только покрывается холодным потом. Сам того не осознавая он раскрывается, потому что становится жарко. Следующий сон захлёстывает его с новой силой, унося в совсем недавнее прошлое. Вечеринка с одногруппниками, яркий свет караоке-клуба, звуки смеха и музыки. Он смеётся с ними, но внутри пустота. Джин берёт стакан, чтобы выпить. Алкоголь теплом разливается внутри, но не заполняет его. После, кальян в комнате. Выходя на улицу, он делает глубокий вдох, но вместо облегчения приходит резкий спазм в груди. Кашель захватывает его с такой силой, что он едва стоит на ногах. Никто не замечает, как он, покачиваясь, выходит на тротуар. Прохожие видят лишь шаткого молодого человека и думают, что он пьян. Сквер неподалёку становится единственным островком спасения. Его шаги неровные, будто ноги перестали слушаться. Лавочка перед ним, но расстояние кажется бесконечным. Джин делает последний рывок, хватается за спинку лавочки, но силы его окончательно оставляют. Он падает на снег. “— Неужели я умру здесь?” — мелькает мысль. Холод обжигает кожу, но он его почти не чувствует. Кашель разрывает грудь, мир вокруг тускнеет, становясь чёрным. В последний момент он замечает фигуру в белом, бегущую к нему. Он ждал его, верил, что он придет. — Джин! — голос, полный тревоги. Это Намджун. Парень просыпается в больничной палате с резким вдохом, сердце стучит как бешеное. Ночь всё такая же тихая, но воспоминания размываются медленно, оставляя за собой странное чувство. В голове мелькает лицо мужчины из его прошлого сна — тот, что спас его в переулке. Теперь это лицо чёткое, словно вырезанное из камня. Это тоже был Намджун. Сокджин всматривается в потолок, осознавая открывшуюся истину. Тот, кто был рядом тогда, и тот, кто спас его сейчас, один и тот же человек. Но как это возможно? __________________ Дни Намджуна сливаются в одну длинную цепь. Он работает в маленьком магазинчике, заменяя Сокджина. Полки заполняются товаром, клиенты приходят и уходят, а часы медленно тикают. Для него это непривычный ритм — человеческий, земной. Каждое утро он открывает двери магазина, убирает пыль с витрин, здоровается с редкими посетителями. Иногда, пока никого нет, он стоит у окна и смотрит на улицу, наблюдая за жизнью, которой когда-то был лишён. Это чувство странно согревает его, но оставляет привкус скоротечности. Белый платок с вышитым пером всегда в его кармане. Он ощущает его ткань пальцами, когда сидит за кассой в тишине. Но с каждым днём вышивка становится всё более тусклой. Нити, когда-то яркие и прочные, начинают исчезать, как будто их стирает время. "— Возможно, это цена, которую я должен заплатить," — думает Намджун, смотря на платок. Несколько раз он ходит в церковь. В полумраке храма он садится на деревянную скамью, впитывая запах старого дерева, ладана и воска горящих свечей. Он не молится, потому что не уверен, кому он теперь может молиться. Просто сидит, слушая слабый шёпот тишины, который, кажется, говорит с ним. Каждый вечер, возвращаясь домой, он открывает свою ладонь, чтобы взглянуть на платок. И с каждым днём нашивка пера исчезает всё больше. Ему хочется ускорить этот процесс, узнать, что произойдёт, когда исчезнет последняя нить. Но он также боится ответа. Работа в магазинчике даёт ему странное утешение. Он ощущает жизнь Сокджина через мелкие детали — его почерк на заметках, привычки в размещении товаров, его выбор музыки, оставленной на фоне. Но вместо облегчения это усиливает тоску. Он скучает. В какой-то момент он ловит себя на мысли, что перестал думать о себе. Всё, что он делает, связано с Сокджином. Как будто он посвятил свою новую жизнь заботе о человеке, которого спас. Каждый день заканчивается одинаково. Намджун смотрит на платок и замечает, что перо стало ещё меньше. Когда оно исчезнет полностью, он знает, что исчезнет и он. Но что его удивляет — он больше не боится этого. Намджун ощущает, что что-то внутри него меняется. Сначала это было едва заметное беспокойство, которое он списывал на последствия перевоплощения. Но теперь эти чувства всё труднее игнорировать. Каждый раз, когда он думает о Сокджине, его сердце будто сжимается, а внутри возникает тепло, которое нельзя объяснить словами. Это неправильно. Он знает это. Правила ангелов чётко гласят: любовь между ангелом и человеком невозможна. Ангелы должны любить только Бога. Но как можно не замечать, как эти мысли растут и крепнут? В его голове звучат слова наставников, повторяемые вновь и вновь: « — Ангелы – посланники Бога. Их любовь принадлежит только Ему.» Но что тогда с этим чувством? Оно не похоже на что-то божественное. Это земное, человеческое, полное противоречий и сомнений. Правило №1: Не лгите. Ему нельзя отрицать то, что происходит внутри. Но что он может сказать, если истинные слова разобьют всё, что он должен защищать? Правило №2: Не вмешивайтесь в дела людские. Он уже нарушил его, спасая Сокджина. И вот теперь, вместо того чтобы отдалиться, как требуют правила, он только сильнее привязывается. Каждую ночь, сидя в своей комнате, Намджун смотрит на платок с исчезающей вышивкой. Это напоминание о том, сколько времени у него осталось. И он всё чаще задаётся вопросом. — А что, если исчезновение пера — это не конец, а шанс? — спрашивает он пустоту. Правило №5: Ангелы должны любить только Бога. Это самое сложное правило. Намджун знает его смысл, когда только появился в этом мире. Любовь ангела — агапэ, чистая и незыблемая, направленная только на Творца. Но теперь всё его существование противоречит этому. Он пытается вспомнить, когда началось это чувство. Возможно, тогда, когда он впервые увидел, как Сокджин борется за свою жизнь. Или, может быть, когда он наблюдал за ним издалека в магазинчике, видя, как хрупкий, но сильный человек цепляется за каждый день. Намджун знает, что эти чувства грозят ему «развеянием». Он пытается подавить их, но они только усиливаются. Каждая мысль о Сокджине становится более яркой, а желание находиться рядом — нестерпимым. Сейчас он сидит на подоконнике в комнате, что выделил ему парень. Он наверное непутёвый ангел раз такое с ним происходит. Ким прикрывает глаза. — Почему я хочу нарушить все правила ради тебя? — шепчет Джун в тишину разбавленную только тиканьем часов. Но ответов нет, только его собственные чувства, которые разрывают его на части. ***

Ты мне важен.

Я оказывается полюбил тебя... Колокольчик на двери продолжает звенеть, наполняя пространство мягким звуком, как будто приветствуя нового гостя. Намджун продолжает раскладывать товары, его руки всё так же уверенно и привычно двигаются, сортируя новогодние украшения и открытки. За стеклянной витриной мир кажется немного сказочным: снежинки, которые не прекращают падать за окном, создают атмосферу тишины и волшебства, ведь до Рождества остался всего один день. Он ставит на полочку маленький стеклянный шар с вьюгой внутри, его пальцы касаются игрушки осторожно, как если бы это был кусочек чуда. Сотни ярких огоньков на гирляндах отражаются на стекле, создавая мягкое свечение, когда из-за двери доносится звон колокольчика. Намджун не сразу поднимает голову. Привычка, по которой он продолжает работать, не отвлекаясь, даже когда кто-то заходит в магазин, обернулась для него спокойствием. Он не спешит, не торопится — нет ничего такого в том, чтобы обслужить очередного покупателя. Но когда он поднимает взгляд и видит Сокджина в дверях, его сердце чуть ускоряется, и в груди на мгновение появляется что-то тёплое и странное. Он видит его взгляд — и Сокджин тоже смотрит на него, и в этот момент воздух будто становится плотнее, тяжелее. Он задерживает дыхание, взгляды встречаются, и оба слегка розовеют, но это не видно — просто ощущение того, что они вдруг ощутили что-то большее, чем просто случайную встречу. Да кого они обманывают, оба ведь ждали этого момента. Лёгкая улыбка появляется на губах Сокджина, а его глаза полны того самого тёплого света, который не отпускал Намджуна все эти дни. — Привет, — произносит Сокджин, его голос мягкий и чуть робкий, словно он не совсем уверен в том, что здесь и сейчас это правильно. Намджун стоит в лёгком ступоре, его мысли теряются в том взгляде, который Сокджин направил на него. Чувство становится странным, но в то же время утешительным. Этот момент кажется таким простым и в то же время важным. — Привет, я рад, что с тобой всё хорошо, — улыбается Джун произнося эти слова. — Спасибо, это благодаря тебе. — Это сделал бы на моём месте любой другой человек. — Но только ты спас меня дважды, — произносит Джин чем выбивает землю из под ног ангела.