Печальный звон осколков хрусталя

В утреннем блеклом свете кажется, что обитатель этой комнаты только недавно проснулся и ушёл в душ, чтобы, вернувшись, взять в руки скрипку: она, без футляра, стоит прислонённой к ножке кресла, смычок будто только что оставлен рядом. На тумбочке лежат забытые наручные часы, рядом с ними стоит будильник и шкатулка с блестящим искусственным камнем, а покрывало на кровати немного смято. На туалетном столике, на самом заметном месте, — раскрытый блокнот, страницы которого исписаны аккуратным почерком, рядом — жёлтая табличка с номером, поставленая здесь твёрдой рукой криминалиста. Несколько людей в белых костюмах, став полукругом, осторожно переворачивают страницы, с жадностью вчитываясь в каждое выведеннное на бледной бумаге слово.

***

У меня было несколько причин начать вести дневник. Первая — всепоглощающее, гложущее чувство одиночества из-за отсутствия собеседников, кроме Чонгука и некоторого обслуживающего персонала вроде уборщиц, которым точно запретили вступать со мной в дружеские отношения; вторая — желание оставить после пережитых дней что-то больше, чем воспоминания. Конечно, я надеюсь в скором времени покинуть стены этого дома, будь он неладен, но эта надежда постепенно угасает. Чон (он назвался Чонгуком и разрешил называть его так. Имя, скорее всего, выдуманное, но пока что это не имеет для меня никакого значения) ясно дал мне понять, что добровольно меня не отпустит, а побега не допустит. Я проверил окно: решётка на нём крепко вмонтирована в стену, дверь из комнаты всегда заперта, а замок взломать у меня не получается. Когда отчаяние начнёт поглощать меня, я смогу прочесть эти строки, вспомнить, сколько уже пережил и приободриться немного. День 1. Я не могу найти слов, чтобы описать своё удивление, когда, открыв глаза, не увидел привычного серого потолка. Вместо него над головой был кесоночный, дымчато-белый, с красивыми лепными элементами и декором в виде виноградных листьев. Я чуть не подскочил на кровати от неожиданности, но, к моему ужасу, подняться помешали прикованные к резному изголовью запястья. Пришлось снова повалиться в ворох атласных подушек и молча недоумевать от происходящего: рот оказался заклеенным липкой лентой (позднее я узнал, что мой новый сожитель сделал это потому, что ненавидит шум). Можно было решить, что давняя детская мечта очутиться в сказке сбылась, если бы ноющая боль в онемевших руках не докучала бы так сильно. Помню, в голове была совершенная пустота: ни одной догадки о случившемся, ни одной надежды на будущее. Страха тоже не было: тогда я ещё не сомневался в том, что это розыгрыш, чья-то глупая шутка, даже подумать не мог, что останусь в этой раззолочённой клетке надолго. Не знаю, прошло ли пять минут или двадцать, когда дверь открылась. Глаза тогда ещё незнакомого для меня вошедшего альфы, Чонгука, с первой секунды показались немного нечеловеческими: слишком цепко, пристально они всматривались в меня, будто видели что-то более важное, чем обычного человека. Любому на моём месте стало бы неуютно. Я завозился, снова безуспешно пытаясь ослабить давление наручников, и, видимо, достаточно ясно намекнул на причиняемый дискомфорт, потому что Чон наконец сдвинулся с места, так и не отведя чёрных глаз. Он не был возбуждённым и нервным, каким обычно видятся маньяки во время первой встречи со своей жертвой, а наоборот — угрюмым, внимательным и настороженным. Позже я понял, что Гук владеет своими чувствами лучше, чем я ожидал. Он подошёл ближе, остановился у самой кровати и с нечитаемым выражением лица поправил сползшее на пол одеяло. На минуту мне показалось, что Чонгук недоволен моей неаккуратностью, потому и напряжен, но потом его внимание вернулось ко мне. «Я отстегну тебя, но даже не пытайся сбежать или звать на помощь», — что-то подобное он сказал, а я был тогда в такой растерянности, что едва ли понял смысл сказанного. В ответ только кивнул, всё ещё не до конца осознавая своё зависимое положение, но медленно поддаваясь панике. Чон показался мне похожим на человека, которого страшит неизбежное в скором будущем, и он хочет поскорее его пережить и удостовериться в том, что опасаться было нечего. Наверное, он считал невозможным держать меня вечно обездвиженным, но и сюрпризу, который я мог выкинуть после освобождения, не был рад. Чонгук сперва рывком сорвал скотч, потом быстро щёлкнул замком — и мои руки оказались наконец на свободе. Это было огромным облегчением! Наручники оказались отброшенными куда-то на пол (тогда меня необычайно обрадовало, что они не встроены в изголовье, иначе нужно было готовиться к повторению полученого опыта), а поведение альфы начало казаться мне всё более странным: Чонгук до этой секунды будто не догадывался о моей боли, с таким неверием, досадой и озабоченностью он оглаживал красные полосы на моих запястьях. Я ожидал, что он заговорит первым, объяснит мне ситуацию, возможно, потребует что-то, но альфа передо мной не торопился: всё смотрел невидящим взглядом на мои руки, совсем не замечая моего шока. Я не долго подыскивал слова, тогда абсурд происходящего заботил меня больше, чем опасность ляпнуть лишнего, поэтому спросил первое, что пришло в голову: сколько сейчас времени. Чонгук будто ото сна очнулся, глянул на меня немного насмешливо и кивнул в сторону тикающего на тумбочке будильника с римскими цифрами. Тот показывал четверть десятого. Я сообразил, что больше мне ничего не скажут и решился самостоятельно устроить допрос. Начал с вопроса, который заботил больше всего: — Почему я ничего не помню о прошедшей ночи? — В моей интонации проскальзывала плохо контролируемая тревога. Наверное, шестое чувство предсказывало неладное, хоть мозг всё ещё работал заторможенно и реальная опасность отсутствовала. — Снотворное качественное попалось, — с совершенным хладнокровием пожал плечами Чонгук, а у меня от шока округлились глаза. Меня, оказывается, усыпили, привезли с неизвестной целью куда-то и без малейшего зазрения совести уведомляют об этом! — Что я здесь делаю? В чьём я доме? Когда меня вернут назад? — Мой взгляд метался по чужому лицу, стараясь не упустить ни одного изменения в его выражении. Я отчаянно пытался отгадать чувства Чона, хотел залезть к нему в голову и узнать всю правду. А он вздохнул как-то обречённо, попросил не торопиться и сел на край моей кровати. Хищного взгляда так и не отвёл, продолжая смотреть на меня, как на говорящую зверушку. Я всё наивно ждал, когда он сбросит маску сосредоточенности и, рассмеявшись над моей доверчивостью, скажет, что это всё лишь розыгрыж. Но Чонгук, к моему ужасу, заговорил вполне серьезно о том, что я не должен его бояться, что все будет хорошо, если я постараюсь быть паинькой. Нужно только следовать нескольким правилам: 1. Не создавать лишних проблем. 2. Всегда иметь непревзойденный вид. 3. Никогда не устраивать драму и скандалы, не пререкаться по пустякам. 4. Ругань запрещена. 5. Если что-то понадобится, не требовать, а просить. 6. Не шуметь. 7. Не портить вещи Список такой, будто мне четыре годика и я приехал к строгой тётке на выходные. Чем больше он старался меня успокоить, чем быстрее стучало моё сердце. Своё внимание он заострил на том, что похитил меня не ради выкупа, а для того, чтобы я был всегда рядом, потому не собирается упустить из своих рук, но но попытается, насколько возможно, позаботиться обо мне здесь. С каждым услышанным словом моя надежда на скорое возвращение домой стремительно таяла. Пытаясь совладать с волнением, я крепко сжимал в пальцах белоснежное одеяло, а Чон продолжал монотонно и негромко говорить о бесконечности моего заточения, совершенно не обращая внимания на впечатление, производимое на меня его словами. Я слушал его и всё не мог поверить, что это действительно происходит со мной, что я действительно стал одним из тех омег, измученные лица которых периодически мелькают в новостях. Насилие, угрозы, унижения… Возможно ли, чтобы всё это ждало меня впереди? Я не смог удержать язык за зубами и сказал, что не смогу жить вечно в четырёх стенах и когда-нибудь всё равно сбегу. «Я знаю, что при удобном случае ты попытаешься, но я сделаю всё от меня зависящее для того, чтобы у тебя не появилось ни одной возможности», — он ответил так спокойно и уверенно, будто давно ожидал подобного заявления и успел обдумать ответ. — А полиция? — Получилось растерянно и жалобно, — меня ведь будут искать. — В полиции работают алчные, продажные люди, — Чон принялся объяснять мне, как маленькому ребёнку, — а те, кто из принципа не берёт деньги в конвертиках, остаются до конца жизни со званием младшего состава и не могут значительно помешать выгодному для меня ведению следствия, — он умолк ненадолго, будто раздумывая, стоит ли говорить мне самое важное, но продолжил: — Скоро тебя признают убитым, куколка. Закроют дело, прекратят поиски и больше не вспомнят. — Как, убитым? — У меня перехватило дыхание от осознания того, что меня могут никогда не найти, — я ведь живой! — Живой ты теперь только здесь. Там, — Гук неопределённо махнул в сторону окна, подразумевая весь оставшийся за границами комнаты мир: — скоро умрёшь. — А записи видеокамер? На них же засветилась твоя машина, а её ничего не стоит отследить. Тебя в любом случае арестуют! Мои попытки достучаться до его здравого смысла Чонгука не впечатлили, а, быть может, он просто не хотел объяснять мне, как провернул моё похищение так, чтобы не оказаться главным подозреваемым. Я начал бы задавать нелепые вопросы, пытаться вникнуть в подробности, а его и так тяготил факт совершенного преступления. После нашего разговора моя ситуация показалась мне такой безвыходной, как никогда ранее. — У тебя есть пожелания насчёт завтрака? Когда до меня едва ли дошёл смысл вопроса, я отрицательно покачал головой. Чонгук, видимо, заметил моё смятение, поэтому решил приободрить. — Я понимаю, что на тебя всё навалилось неожиданно, но постарайся не впадать в панику и мыслить разумно. Я ни в коем случае не требую от тебя благодарности, но хотя бы снисходительного отношения заслуживаю. Напомню: я мог бы бросить тебя в чулане на чердаке. Пусть ты не увидишь во мне благодетеля, но и пытаться взрастить в себе ненависть по отношению ко мне не стоит. Пока меня не будет, подумай над моими словами, может быть, у тебя возникнут ещё вопросы. Гук поднялся и ушёл бы, не окликни я его, неожиданно вспомнив, что перед завтраком нужно хотя бы почистить зубы. Он со свойственной ему пренебрежительностью махнул в сторону двух дверей в противоположном конце комнаты, на которую я сразу и не обратил внимания: «ванная всегда в твоём распоряжении». За второй из дверей, как я понял позже, скрывается гардеробная, доверху наполненная брендовой одеждой и разнообразными, но одинаково дорогими украшениями. Мой похититель ушёл, заперев снаружи входную дверь, а я остался в тишине бороться с чувством беспомощности и уязвимости, сжавшись в комочек у изголовья. Только тогда заметил, как сильно дрожу. Комната с её высоченными потолками начала пугать своей громадностью, я вдруг ярко почувствовал себя таким маленьким и беззащитным, что захотел спрятаться под одеяло с головой, но сразу от этой идеи отказался: тогда я не мог бы вовремя увидеть появившуюся опасность, которая, как мне тогда казалось, нависла над моей головой и грозила обрушиться в любой момент. Я, как и большинство, имел уже четкое представление, как должны выглядеть жертвы похитителей и маньяков: белокурый омега, обаятельный и пленяющий, с чистым открытым взглядом и шелковистыми волосами, к которым непременно хотелось прикоснуться. Он представлялся мне слабым, бесхитростным существом с красотой, которая обладает такой силой, что буквально оглушает мужчин с больной психикой, лишает их всех желаний, кроме одного — завладеть им. Когда я наконец одолел иррациональный страх и решился сходить умыться, в большом зеркале мы столкнулись взглядами с бледным, как моль, парнем. Невыразительные черты лица, худоба (почти прозрачность) и беспорядно метающийся взгляд — во мне почти всё противоречило портрету типичной жертвы. Зачем я понадобился Чонгуку? До сих пор не могу понять… Меня обнадёжило то, что ванная вполне соответствовала моим запросам и я нашёл всё необходимое: расчёска, несколько зубных щёток, какой-то крем для рук. Это было основанием для хрупкой надежды на то, что я останусь обитать в этой комнате на протяжении всего заточения и не окажусь в том самом чулане или, того хуже, подвале. Сырость, плесень и затхлый воздух я ненавижу. Пугало только то, что дверь нельзя закрыть: замок просто отсутствует. То есть оставаться наедине я мог только с чужого позволения, а спрятаться в случае необходимости и вовсе негде. В комнате послышался шум, звякнуло стекло. Помню, как сильно забилось сердце, стоило Чонгуку попросить меня поторопиться. Может быть, он просто не хотел, чтобы еда остыла, но в его словах я увидел подтверждение своих догадок: меня собирались постоянно контролировать и указывать, что делать. Собрав силу воли в кулак, я осмелился показаться ему на глаза и тут же пожалел об этом: Чонгук, уверенный и холодный, следил с жадностью за каждым моим шагом. Не спуская глаз, не отвлекаясь и не смущаясь своей вопиющей наглости, он улыбался самодовольно одним уголком губ, напоминая при этом кота в масленицу. Я хотел узнать у своего похитителя, почему его выбор пал именно на мою кандидатуру, но тут же передумал и решил повременить. Я объяснял своё отступление тем, что поток вопросов может его рассердить, но на самом деле просто интуитивно чувствовал исходящую от него подавляющую ауру и струсил. Чон сказал, что посуду заберёт, когда принесёт обед, а у меня едва ли хватило сил, чтобы прошептать сдавленное: «Спасибо». Оглядываясь назад, я понимаю, что стоило радоваться вести о том, что это не моя последняя трапеза, но тогда я мог думать лишь о его воспалённой внимательности и любимых тарелках с цветастым узором по краю, оставшихся там, в уютной однокомнатной квартирке на втором этаже. — Тебе нужно что-нибудь? — Скрипка, — без неё я долго не протяну, — и мой плюшевый мишка, — не знаю, откуда тогда появилось острое желание получить хоть одну вещь из оборвавшейся нормальной жизни. Я привык засыпать, обнимая моего верного друга, иногда жаловаться ему на сложный день, смотреть с ним воскресным вечером фильмы. Это звучит наивно, но я был тогда уверен, что вместе мы справимся с любыми трудностями. Хотелось надеяться на то, что моя просьба будет исполнена, но головой я понимал невозможность этого. В конце концов, Гук должен был быть осторожным, а в игрушке могло быть спрятанным средство связи, холодное оружие или ещё что-то. Не знаю, почему он отнёсся к моему детскому капризу с такой серьезностью, но на следующий день мой медвежонок оказался снова со мной. День 5. Я узнал, что в моей комнате есть камера, пытался отыскать её глазок, но безуспешно: здесь слишком много трещинок и неровностей на стенах, чтобы можно было проверить каждую. Оказывается, Чонгук намерен вынудить меня блистать (даже если у меня нет подобного желания). Он оповестил меня о том, что полтора часа массажа два раза в неделю, час маникюра два раза в неделю, эпиляция минимум раз в неделю для меня неизбежны. Если кратко, я в шоке. Никто ещё насильно не заставлял меня следить за собой. И Чон ещё смеет утверждать, будто главным образом привлекла его во мне не внешность! Не знаю, почему хорошенького омежку на роль заложника он искал себе в консерватории, а не на кастингах. Чонгук ещё и требует от меня благодарного отношения! Видите ли, он «даёт недоступную для меня раньше возможность выглядеть лучше серого мышонка, наслаждаться бездельем и обеспеченностью». Да если бы я хотел получить холодного, бездушного мужчину, который вместо внимания, тепла и любви осыпал бы меня бриллиантами, мехами, автомобилями класса люкс, я бы не пыхтел над нотами, а подался бы в стриптиз! По ночам я сплю тревожно и часто ворочаюсь. Меня преследуют сны, в которых я слышу чьё-то дыхание над ухом. Не могу избавиться от ощущения, что за мной постоянно наблюдают, следят за каждым шагом, жестом, вздохом. И на две минуты я не могу уклониться от всевидящего взора. Чувствую себя подопытным кроликом, с которого не спускают глаз организаторы эксперимента. Может быть, так и есть, но мне хочется верить, что это лишь паранойя и последствия богатого воображения. Забыться помогает только скрипка… Когда я закрываю глаза, то могу представить, что нахожусь далеко-далеко отсюда, для меня не существует ограничений и рамок. А главное — она прерывает тяжёлую тишину, постоянно здесь висящую. С улицы никакие звуки не доходят, в доме настолько тихо, что иногда мне кажется, что жизнь во всём мире остановилось, время замерло, и только для меня продолжает монотонно тикать будильник. Я думал, что никто о чистоте заботиться не будет и я вместе со всем буду покрываться пылью, но сегодня утром заглядывал какой-то омега, поменял постельное бельё, протёр каждую полочку и уголок. Я пытался заговорить с ним и надавить на жалость, чтобы он поспособствовал моему побегу, но он только бормотал скомканные извинения. Как я понял, ему пригрозили голову с плеч снять, если он мне поможет. Чонгук на самом деле оказался таким же, каким показался в нашу первую встречу — странным и непредсказуемым. Я пока не смог изучить его, хотя мы успели много поговорить. Вчера он согласился открыть мне причины, толкнувшие его на преступление. Оказывается, он заметил меня в консерватории, на одном из тех нечастых концертов, которые организовываются для того, чтобы дать возможность учащимся почувствовать себя настоящими музыкантами. Если бы я знал, что его в тот раз так зацеплю, никогда бы не согласился принять участие. Чон сказал, что во мне его привлекла «не сколько внешность, сколько её поразительное соответствие окружающей тебя атмосфере и природному сладкому запаху карамели, это интригует». Ещё я узнал, что он не серийный маньяк, и я у него, к счастью, единственная жертва. Все прошлые дни прошли, на удивление, спокойно, моё пребывание здесь походит на отдых в дорогом отеле, где «всё включено». Даже если бы я хотел умереть в результате истощения, ничего не вышло бы: запахи и аппетитный вид Чоновой еды слишком соблазнительны. Одежда, которой полнятся шкафы в гардеробной, тоже удивляет: эти нюдовые цвета, облегающие силуэты и все самые узнаваемые маркеры изысканного, с намеком на роскошь, стиля, идеальный для моей фигуры фасон не были доступны мне раньше. Никакие бесконтрольные, непредсказуемые приступы ярости у Чонгука не наблюдаются, кричать и сыпать оскорблениями он тоже не торопится, поднимать на меня руку — тем более.Также он заверил меня в том, что сделать из меня безвольную марионетку — не его конечная цель и обещал минимализировать психологическое давление на меня. Но я сомневаюсь в правдивости его слов: Чон постоянно с таким наслаждение зовёт меня «куколка», что я начинаю подозревать, что он воспринимает меня как декор своего дома, вроде красивой вазы или статуэтки. Маска благодетеля, желающего сделать мою жизнь в заточении наиболее приятной, пока держится, но что станет со мной, когда ему надоест играться? Мне становится страшно от мысли, что я не смогу себя защитить, никак ему противостоять. Реальная угроза пока не настигла меня, но я уже извожу себя мыслями о ней. Не могу заставить себя отвлечься на что-то другое. Стены начинают душить меня, желание вырваться из плена всё возрастает. Наверное, размеры комнаты не так сильно гнетили бы меня, если бы она не была такой пустой. Кажется, будто ремонт здесь сделали только вчера и не успели ещё обжиться: ни одной лишней вещи, ни одной шкатулки или картины. Чонгук объяснил эту пустоту тем, что я сразу запущу ему в голову то, что попадётся под руку или специально разобью, чтобы его позлить. Каждый раз, когда мы с Гуком видимся, я пытаюсь уговорить его отпустить меня хотя бы погулять по дому, и, кажется, начинаю раздражать этим. Прошло не так много времени, а я уже тоскую по дому, хоть никогда и не думал, что буду готов отдать всё на свете, лишь бы вернуться к обычной жизни. Как несправедливо, что люди осознают важность того, чем обладают, только всё утратив. Чтобы не сойти с ума от бездействия, я открываю для себя новые хобби, много читаю, но ещё больше думаю. Если бы я делал это раньше, меня сочли бы душевнобольным, но сейчас я могу часами сидеть на подоконнике и представлять себя идущим по ухоженному газону, простилающемуся под окном. Если отвернуться от надоевшей комнаты, можно на секундочку и правда поверить в том, что её не существует. Как было бы приятно чувствовать щекочущие пятки травинки, а не только мягкий ворс ковра… Эти строки я тоже пишу здесь, у окна. Будильник тихо тикает на тумбочке, не позволяя забыть о том, что время не стоит на месте и когда-то моё заключение придет к концу. Лучше, чтобы это случилось раньше, чем я умру от старости. День 6. Чонгук только что ушёл. Нового ничего не произошло, разве что я узнал, что сейчас, когда не заморачиваюсь с укладкой, ещё больше напоминаю ему ягнёнка. Меня это заявление удивило, но я научился быстро реагировать на неожиданности и ответил, что он перестанет так думать, когда осветлённые пряди отрастут, а подкрасить их я не смогу. Чон махнул рукой и беспечно ответил, что ему ничего не стоит найти мне парикмахера. Пытаюсь заставить свой мозг мыслить и анализировать обстоятельства, но он до сих пор не может мне предложить ни одного достойного плана побега. Распилить решётку на окне нечем, отмычки для замка нет, идей, как обвести Чонгука вокруг пальца и заставить его вернуть меня домой или хотя бы выпустить из комнаты — тоже. Мечтать о суперсиле — теперь одно из самых любимых занятий. Телефон, даже без подключения к сети, Чон принести не согласился, постоянно читать мне надоело, поэтому я попросил его купить каких-нибудь бусин или бисера. Хочу попробовать плести браслетики. В детстве я просиживал за этим занятием целыми вечерами. Также у меня появилось желание наесться фастфуда. Когда я возвращался домой после занятий, часто заходил в Мак по пути, а теперь остаётся только тешить себя воспоминаниями. Чонгук говорит, я должен есть только здоровую еду, иначе превращусь в пончик. Думаю, он прав. Подозреваю, что десерты для меня готовит целый штат поваров, потому что кофейно-имбирное семифреддо утром, черешню с шоколадным муссом и вафельной крошкой прсле обеда, имбирный крамбл для перекуса невозможно приготовить в одиночку. На одно безумно изысканное украшение этих шедевров уйдёт весь день. Не помню почему, но в моей голове хранится неточная информация о том, что долгий плен чреват депрессией, но, уверен, она мне не грозит: любой стресс я тут же заедаю. Как бы там ни было, мои щёки начинают круглеть. Чон, кстати, сегодня прозрел, заметил, что я грущу и поинтересовался, почему. Давно ждал этого вопроса, чтобы рассказать всё, что думаю о своём плену: сходить некуда, поговорить не с кем, провести время с пользой невозможно. Надеялся, что вызову хоть каплю жалости, он смилостивится и выпустит Чонгук последние две жалобы проигнорировал, но заявил, что я всегда могу поговорить с ним! Вопиющая самонадеянность. — Мне недостаточно иметь только одного собеседника. Мне нужно два, чтобы была возможность выговориться: первому пожаловаться на второго, а тому — на первого. — Почему бы тебе не поговорить о моих недостатках со мной же? — Чон вопросительно изогнул бровь. Эта его привычка всегда кажется мне насмешкой, поэтому раздражает. Я попытался ему объяснить, что мои жалобы и недовольство негативно повлияют на его ко мне отношение, в чём я не заинтересован, но пришлось в который раз удостовериться, что альфы тупые. Чонгук думает, что у меня только парочка к нему претензий, а на деле — список в пару страниц требований и жалоб. Сейчас уже вечер. Чонгук оповестил меня о том, что больше не может заниматься мной так же долго, и с завтрашнего дня меня будут обслуживать другие люди. Они знают, что мне запрещается выходить из комнаты, поэтому «все свои просьбы и жалобные умоляющие глазки» я могу оставить при себе, дескать, никто и так не рад новым обязанностям. Разумеется, его слушать я не собираюсь. Ещё он заявил, что я, видите ли, не достаточно долго у него в рабстве, чтобы так раскисать и ныть. Посмотрел бы я на него, попади Чон в моё положение! День 7. Чонгук наполнял мою жизнь хоть чем-то, а теперь моё одиночество чувствуется ещё острее. Я надеялся, что доставкой завтраков в мою комнату будет заниматься омега и я смогу его разговорить, но на самом деле это оказался альфа. Чон знал, кого стоит выбрать на эту должность: он только молчит, а на все вопросы отвечает одно и то же: «Мне не позволено с Вами говорить, простите.» Я не фанат спорта, но отсутствие малейшей физической нагрузки тяготит даже меня. Сидеть в одном и том же положении или бродить из одного угла в другой — настоящая пытка. Хочется хотя бы пройтись вокруг дома или по коридору. День 8. Я на седьмом небе от счастья! Чонгук сказал, что не сможет найти мне собеседника, но нашёл слушателя — крохотного декоративного кролика. Он невероятно милый, с пушистой шерстью и большими чёрными глазками-бусинками. И так забавно шевелит ушками и трёт лапками рыжую мордочку! Едва ли сдержался от того, чтобы затискать и Чона, и крольчонка. Я теперь не один! С детства мечтал о домашнем питомце, но никогда не думал, что первую зверушку получу взамен свободы. Я решил назвать своего нового друга Аги. Не могу на него налюбоваться. И как можно быть таким очаровательным и мягоньким? Чон сказал, что изначально планировал купить щенка, но потом увидел Аги, который внешне почему-то напомнил ему меня, и решил, что он подойдёт мне лучше. Сидим вместе ужинаем. Крольчонок хрустит кормом, я — диким рисом с огурцом и фетой, а Чонгук обещал присоединиться позже. Видимо, поужинает он отдельно жирным мясом, а не вегетарианскими салатиками. Наверное, на работе за время его отсутствия накопилось много дел, ведь вернулся он усталым, вялым, но довольным. Надеюсь, он не будет слишком упрямо исполнять свою обязанность веселить меня и ляжет пораньше. У Аги так смешно двигаются усы, когда он жуёт, я так часто хихикаю, что едва не подавился. За игру сегодня даже не брался: весь день вожусь с этим милашкой. Ночь. Аги давно дремлет в своей клетке, а я не могу сомкнуть глаз. Прочитал фразу Шекспира: «У всякого безумия есть своя логика», теперь мысли о ней становятся навязчивыми. Неужели действия Чонгука тоже могут быть логичны для него? Даже если он действовал импульсивно, что сыграло роль последнего толчка в спину? Мог ли я избежать своей участи? Какие у него мотивы? Какая конечная цель? Всё так сложно… Чон часто повторяет, что с головой у него всё в порядке и он похитил меня не для затем, чтобы упиваться осознанием собственного превосходства, а для того, чтобы я был рядом. Это укрепляет мою надежду на освобождение, но мало что объясняет. «Я всю жизнь искал воплощение тебя. То в скульптурах, то в картинах, то в дорогом вине… Почему-то и в голову не приходило, что Небо спрятаться смысл моей жизни в человек» — так Чонгук говорит обо мне. Не очень хорошо понимаю, как это трактовать. День 9. Хорошо, если не относиться к каждому предложению Чонгука со скептицизмом и подозрением, заключение оказывается не таким уж и тягостным. Сегодня воскресенье, Гук целый день дома, а значит — у меня в комнате. Пользуясь случаем, я так достал его, что он согласился отпустить меня в спортзал, но с одним условием: он завяжет мне глаза и снимет повязку только тогда, когда мы туда придем. Для меня новостью было и то, что у него настолько большой дом, что в нём помещается спортзал, и то, что Чон готов выпустить меня, даже если ненадолго и под своим чутким присмотром. Ещё он предложил найти мне персонального тренера, но предупредил, что на поиски может уйти много времени, ведь надежный человек, который не разболтает о моём похищении полиции — редкость. Но тренер — это для меня не самое главное. Даже просто пробежаться на беговой дорожке 300 метров — огромное удовольствие. Поскорее бы Чон начал больше доверять мне и позволил выйти на улицу. А ещё лучше — выпустил на волю. День 10. Чонгук теперь напоминает озабоченного подростка. Не знаю, как относиться к нему. Ни на секунду не могу забывать, что его поступок был преступлением, за что я имею полное право его осуждать, но уж никоим образом не быть благодарным. С другой стороны, он исполняет все мои желания после того, как отнял у меня все. Когда после ужина мы говорили с ним о любимой погоде, он вдруг прервался, приблизился ко мне почти вплотную и, когда я от неожиданности дёрнулся назад, схватил за волосы на затылке, не позволяя ни отвернуться, ни отстраниться. Моё сердце ухнуло вниз: он до этого момента никогда не позволял себе касаться меня и находиться так близко. Перед глазами вся жизнь пролетела, будто моей шеи касалась не человеческая рука, а лезвие ножа. Я оцепенел, как беззащитный зверёк перед кровожадной бестией. Пальцы Чон не сжал, но я начал задыхаться. — Тебе кто-нибудь говорил, что в свете закатного солнца ты становишься ещё красивее? У меня едва хватило самообладания на то, чтобы отрицательно мотнуть головой и тяжело сглотнуть. — Напрасно. Ты, Тэхён, — это что-то неземное, раннее недоступное и завораживающее. Я никогда тебя не упущу, — он впервые обратился ко мне по имени, и прозвучало это угрожающе. Потом отпустил меня и поднялся, как ни в чём не бывало. Я ожидал всего на свете: что он возмутится моим непочтительным выражением лица, несоответсвием цвета волос и серёжек, вспомнит старый поступок, которым был недоволен, или сочтёт меня незаинтересованным собеседником, но подобное заявление стало для меня огромной неожиданность. Я окинул быстрым взглядом комнату. Мягкий жёлтый свет действительно лился между приоткрытыми шторами и, ложась на стены, ковёр и покрывало, округлял очертания. Одному мне было бы боязно оставаться в этом доме, но сейчас я могу одной рукой обнять своего плюшевого друга, второй — гладить Аги и шептать о том, какой у него милый носик. Дневник тоже приносит некоторое облегчение: написав о происшествиях, мне легче обдумать их, а потом и отпустить. Я решил испробовать ещё один метод избавления от стресса. Каждый раз, когда Чонгук будет вести себя неподобающим образом, я буду представлять, что говорю о своём недовольстве ему, но записывать на листик, который потом сожгу. Мне нравится думать о том, что во всём виноват только Чонгук. Он пытается спихнуть вину на меня, убедить, что держит в четырёх стенах только потому, что я непослушный. Когда я спросил, что именно делаю не так, он не нашёлся с ответом, а потом брякнул: «Непокорность написана в твоих глазах, а я не могу рисковать, чтобы проверить, насколько далеко ты готов зайти». О, мой милый, ты и представить себе не можешь, что я готов сделать ради свободы. Будь я уверен в том, что никто из вездесущих горничных меня не поймает, давно бы воткнул вилку тебе в горло. Иногда меня накрывает такой волной отчаяния, что я готов сам пойти на преступление, лишь бы освободиться. Я понимаю, что шанс будет только один. Если я сбегу, но не успею спрятаться, мне грозит подвал и ярость Чона. Я пытаюсь пока прощупать почву, но Чонгук не хочет говорить, что сделает после моего побега. Думаю, он вообще не допускает мысли о его возможности. Живёт в своих воздушных замках, в которых я с ним должен остаться навечно, и упивается мечтами о счастливом будущем. Эгоист. День 11. Не знаю, что написать. В голове пусто, чувства тоже как-то притупились. Голова с самого утра болит, едва заставил себя подняться с постели и впихнуть в себя завтрак. Авокадо это мерзкое… вечером нужно не забыть сказать Чонгуку, чтобы мне больше мне его не приносили. Отрава, а не еда, честное слово. Апатия и безразличие ко всему, которых я так опасался, подкрадываются ближе, а я никак не могу им противостоять. Кажется, даже рад окунуться в море тоски по прошлому и грусти. Ни о чём не думать, не винить себя в бездействии, не стараться убивать малейшие ростки жалости к Чону, а просто отпустить ситуацию и ждать удобного случая для побега. Я чувствую, как постепенно увядаю, как цветок без солнечного света. Мне не хватает общения с живыми людьми, а не с массажистами, косметологами и прочими мастерами, напоминающими ожившие каменные статуи. Вежливые извиняющиеся улыбочки, сожаление в глазах, дежурные пожелание хорошего дня, фальшь в голосе опротивели. Мне противны прикосновения этих продажных, бесчувственных существ, лишённых всего человеческого, даже элементарного сочувствия. Аги лежит рядом. Он, когда подбирает под себя лапки, напоминает мне рыжую картофелину. Кстати говоря, крольчонок уже привык и ко мне, и к новому месту жительства, поэтому стал активнее и веселее (в отличии от меня нерадивого) В который раз убеждаюсь, что водить дружбу с животными намного лучше, чем с людьми. Они ведь не умеют лгать, не предадут, не втопчут в пыль и не запрут в четырёх стенах, а чувствуют чужое к себе отношение так тонко, как никто из нас не может, и отвечают тем же. Из новостей — запрет Чона на яркий маникюр и макияж. Он аргументировал свои слова тем, что любит естественность. На вопрос, почему мне должно быть дело до его вкусов, ответил лаконично: «Потому, что твоя жизнь зависит теперь только от меня». Нужно отдать ему должное, аргумент убедительный. День 12. Этой ночью Гук меня перепугал до смерти, паршивец эдакий. В комнате быстро становится душно, поэтому я часто её проветриваю, а вчера вечером заснул, оставив окно открытым. Так он припёр ко мне, чтобы его закрыть, ведь продует же! Я, когда проснулся и увидел мужской силуэт на фоне окна, чуть Богу душу не отдал. Потом только, как до конца проснулся, уже сообразил, что это может быть Чонгук. Не знаю, почему ему самому не спалось в 3 часа ночи, но если он не хотел страдать от бессонницы в одиночку, то сделал всё верно: весь остаток ночи мне в окне мерещился то он, то какая-то нечисть, а тени казались чудовищами. Только когда заалел рассвет, я смог отправиться к Морфею. Плохое настроение обеспечено. Я сонный, вялый и постоянно зеваю. Собираюсь прочесть какую-нибудь фантастику, порадоваться за злодеев и позавидовать мёртвым героям. Я начал заниматься римской мозаикой. На плотном картоне нужно размазать пластилин, а поверх него выложить приблизительно одного размера камушки. Подготовкой основы я представил заниматься Чонгуку: у него сильные руки, поэтому ему легко сделать тонкий слой, а у меня сразу начинают болеть пальцы. Рисовать я не умею, а вот создавать небольшие картинки оказалось интересным занятием. Сложно перенести на картон изображением из воображения, поэтому я ограничиваюсь тем, что вижу: флакончик духов, вазочка с печеньем, свечка в виде ангелочка, узор с обоев. Сначала получалось не ахти, но сейчас, спустя несколько неудачных попыток выложить ровный орнамент, результат начал меня удовлетворять. Я понял, что фон должен повторять линии переднего плана, так мозаика выглядит более цельной, а камешки лучше брать поменьше, чтобы изображение было более подробным. Хочу попросить у Чонгука купить рамок, вставить в них свои самые удачные картинки и поставить на полки, чтобы в комнате было не так пусто. День 13. Раньше крайнее негодование и возмущение полностью переполняли меня, а теперь я, прислушиваясь к своим ощущениям, не замечаю их. Чонгук настолько спокойно относится к факту моего похищения, что я сам начинаю сомневаться в своём праве жаловаться. Ограничивать свободу другого человека — это, разумеется, преступление, но Гук скоро сможет убедить меня в обратном. Когда я напоминаю ему о своём праве на свободное передвижение, Чон даже не спорит, пожимает только плечами. Наверное, мне было бы легче, если бы Чонгук был немного несдержанным или излишне вспыльчивым, а не таким уравновешенным. Если бы я мог поскандалить, разругаться с ним в пух и прах, а напоследок разбить блюдце, то освобождал бы негативные эмоции, а не продолжал копить в себе и страдать от груза невысказанных слов на плечах. Чон охотно говорит на отвлечённые темы, рассказывает о своём прошедшем дне и интересуется моим настроением, но упорно молчит о главном. Раньше мне казались бредом его слова о том, что я не должен жаловаться, ведь живу даже лучше, чем месяц назад, но теперь я замечаю, что он действительно свято верит в своё благодеяние. Он отказывается понимать, что деньги меня не подкупают, что они не могут заменить для меня свободу. Наверное, Чон не может представить, каково это — две недели просидеть в четырёх стенах. Особенно сложно сдержаться и не разразиться потоком претензий тогда, когда Гук заходит ко мне вечером и расспрашивает, чем я занимался, не скучал ли и как себя чувствую. Я понимаю, что он ждёт от меня спокойного неторопливого рассказа о прочитанной книге, десятке новых самодельных колечек и прекрасном самочувствии, но у меня на языке вертится совсем не это. Отвечаю односложно, а ему кажется, что я намеренно изображаю несчастную жертву, чтобы вызвать его жалость. Чон слишком выдержанный в противостоянии, поэтому никогда не допускает открытой ссоры. У меня нет ни одной возможности противоречить: на мои попытки бунтовать Гук отвечает спокойным: «ты уже говорил мне это вчера». Он совершенно не воспринимает меня всерьёз. Мне кажется, он вообще не видит во мне человека. Чону кажется, что я не способен испытывать боль, могу спокойно переносить лишения, будто не способен испытывать любые чувства. Сначала он удивлялся моему недовольству, противоречил, пытался убедить в том, что его цель — подарить мне лучшую жизнь, а сейчас только кивает и ждёт, когда мне надоест говорить с самим собой, чтобы похвастаться новым подписанным контрактом. У Чонгука яркая, насыщенная событиями жизнь, он не стесняется описывать всё в самых пестрых красках и хвастаться мелочами. Ну как мне оставаться спокойным? Я сижу изнываю от скуки, а он, успев съездить на работу, пообщаться с десятком людей и пообедать в шикарном ресторане, советует мне «просто найти интересное хобби, которое будет действительно по душе»! Я перебрал всё, что могло прийти в голову: рисование, рукоделие, чтение… Выбор не так велик, как хотелось бы, а свободного времени слишком много. Скрипка по-прежнему вдохновляет немного, но всё чаще мне не хочется за неё браться. Чонгуку нравится смотреть, как я играю (не слушать — в музыке он ничего не смыслит, — а именно наблюдать за мной), поэтому я стараюсь контролировать себя и не погружаться в мир музыки слишком глубоко, чтобы не выглядеть воодушевлённым, живым — словом, таким, каким наиболее симпатичен Чону. Говорят, человек ко всему может привыкнуть. Сколько же мне понадобится времени, чтобы свыкнуться с таким к себе отношением? День 14. Прошло только две недели с момента моего похищения, а мне уже всё осточертело. Чонгук, со своей навязчивостью и упрямостью, больше всего опротивел. И видеть его не хочу. Ярость, раздражение и желание уничтожить своего похитителя куда-то пропали, сменившись апатией. Мне теперь не хочется мстить, проклинать его и истощать свои последние силы злобой. Пусть только оставит меня в покое — и этого будет достаточно. Самое обидное — вокруг меня вьется десяток людей. Одни приносят еду, другие забирают посуду, третьи занимаются уборкой, четвёртые следят за тем, чтобы вся одежда была выстирана и аккуратно развешена в шкафах. Им всем известен факт моего похищения, но никому и в голову не приходит мысль помочь мне. Если бы всем занимался один омега, я бы не стал его осуждать, зная, как Чон умеет запугивать. Но как ему удалось убедить молчать такое количество свободных в своём передвижении людей — неизвестно. Я не прошу, чтобы они подставляли себе опасности ради меня, но можно ведь хоть немного поспособствовать моему освобождению полицией, отправить анонимное сообщение, оставить записку, да что угодно! Как можно с таким спокойным равнодушием относится к похищению человека? Они не только не хотят помочь, но отказываются хотя бы посочувствовать, ходят только с безжизненным выражением лица, как ожившие каменные статуи, и всё твердят: «Мне запрещено с Вами говорить». Я не прошу пересказывать мне телефонные разговоры Чонгука, докладывать о его выездах из дома или рыться в личных вещах, к чему это совершенное молчание? Элементарную благодарность за принесённый обед они принимают за попытку угодить и окидывают меня презрительным взглядом. Дескать, он не так прост, как мне кажется. Это рождает в моей голове мысли о том, что в камеры в комнате записывают ещё и звук. Некоторые, кажется, даже убеждены, что мне неплохо живётся, потому поглядывают не с ожидаемой жалость или сожалением, а с завистью. Наверное, они не против оказаться на моём месте, чтобы радоваться праздности и пожинать плоды чужого труда. Я тоже был бы рад поменяться с любым из них местами. Чёрный труд — это не для меня (папа раньше даже не позволял мне прикасаться к метле: нужно было беречь руки для скрипки), но прохаживать вдоль полок и смахивать пыль веничком из страусиных перьев я не побрезгую. Наверное, я сам частично виноват в происходящем. Нет, признавать, что сам спровоцировал похищение, я не собираюсь (хоть Чонгук твердит обратное, ведь «это не я пришибленный, а ты слишком совершенный»), но в напряжённых отношениях с Чоном есть моя вина. Если бы я был бы сговорчивее, покладистее, менее гордым, Чонгук давно начал бы мне доверять. Например, один из мальчиков-горничных быстрее свыкся бы с необходимостью 24 часа в сутки развлекать унылого старика, чем я смирюсь с ограничением моей свободы. Я начинаю замечать, что Чонгук заходит ко мне без прежнего удовольствия. Конечно, легче найти новое развлечение, чем добиваться от меня того, что я не способен дать. Сейчас, когда я избегаю говорить лишнее и всё чаще напоминаю человека с депрессией, я симпатизирую ему всё меньше, а значит, шансы воспользоваться в нужный момент «омежьими хитростями» сокращаются. Не знаю, что теперь делать. Поздно начинать изображать наивного дурачка, Чон не настолько слеп, чтобы не заметить фальши, но сидеть, сложа руки и ожидая, пока ему надоест со мной возится — тоже не лучший вариант. Иногда Чонгук так пристально, прищурив глаза, смотрит на меня, будто читает на моём лице то, что не заметно даже мне. Пытается понять, как долго я ещё протяну? Анализирует мои неосторожные слова? Рисует планы для моего скорейшего поражения? В такие моменты мне становится страшно. Что он задумал? Чего от меня ждёт? В какой цвет окрашены его мысли, те сокровенные мечты, о которых никто не знает? Те свои мотивы, которые он посчитал нужным мне открыть, в общем-то, были ожидаемы. Показался привлекательным, понравилась игра, глубокий взгляд и прочее — это старая песня. Не уверен, что после получения ответа на все вопросы мне станет спокойнее. Неведение — как бы оно не выматывало — не намного хуже постоянного напряжения и страха. День 15. Меня одолевает тоска по прошлой жизни. Иногда мне кажется, что она утрачена для меня навсегда. От всех радостей теперь приходится отказаться, забыть прошлые увлечения, выбросить из головы надежды на скорейшее возобновление учёбы. Я пытался лелеять мечты, но они не дарит силы, а только отнимают. Легче, наверное, не рваться всем своим существом на свободу, а затаить свою жажду справедливости, превратиться в безжизненный камень и выжидать. Каждое утро я разочаровываюсь: снова просыпаюсь в этом месте, а не дома. Воспоминания всё сильнее жгут память, буквально преследуют меня, ведь отвлечься мне не на что, развеять печаль некак. Остались только яркие обрывки пережитого. Меня сковывают ужас, стоит только допустить мысль, что они могут навсегда остаться в недосягаемом прошлом. Ощущение беспросветности и усталость крепчают. Мне кажется, что всё безнадёжно, из-за чего я впадаю в уныние. В жизни нужно быть готовым ко всему: она трудна и полна неожиданностей, но я понял это слишком поздно. Несмотря на редкие трудности, моя молодость была полна позитива и легкости, а тут — такой ошеломляюще внезапный поворот, как гром среди ясного неба. Может быть, столкнувшись с проблемами раньше, я знал бы, как действовать, реагировать. Сейчас мне страшно из-за того, что ответственность за мои действия лежит полностью на мне. Предприму неудачную попытку побега, выведу Чонгука из себя, нарушу его правила — сам же буду виноват, сам же буду вынужден ответить. «Лучше умереть, когда хочется жить, чем дожить до того, что захочется умереть.» — На эту цитату из Ремарка я раньше не обратил бы внимания, но сегодня она показалась мне актуальной. Я не хочу докатиться до того, как ходить по земле надоест и полностью кончатся силы на борьбу, но прервать своё существование самостоятельно — действительно ли выход? Всё слишком сложно. Я не хочу умирать, но быть чьей-то игрушкой — тоже. Я всегда думал, что человеческая жизнь ценнее всего на свете, но оказалось, она не важнее безделушки на каминной полке. Чонгук может распоряжаться мной, как душе угодно, так почему мне не отнять свою драгоценность у себя раньше, чем она обесценится? Но я понимаю, что не смогу. Одно дело — думать о возможном суициде, другое — серьезно планировать его. Когда представишь, что этот вдох последний, он становится невероятно важным и таким драгоценным. Если бы только был быстрый способ прекратить своё существование… не умирать, а именно исчезнуть навсегда. Пока я в своём уме и не настолько отчаялся, чтобы решиться на последний шаг. Все эти размышления, скорее всего, навеяны ухудшившейся погодой: солнце сегодня не показывается из-за туч. День 16. Раньше Чонгук старался выполнить каждый мой каприз, сегодня я впервые услышал от него категорическое «Нет». Я ещё вчера задумался о том, что пора подстроиться под изменившиеся обстоятельства и сделать своё пребывание здесь наиболее комфортным. Я с самого начала понимал — головой — что моё заточение затянется. Понимал, но не осознавал полностью… Именно поэтому отчаянно не хотел привыкать, лелеял надежду на неожиданное освобождение, каждый вечер, закрывая глаза, мечтал проснуться в своей прошлой комнате. Я не хотел устраивать свой быт, вырабатывать новые привычки — это означало сдаться. Мне хотелось доказать самому себе, что окружающая обстановка по прежнему мне противна, а Чонгук отталкивает, но сейчас я понимаю, что мои попытки бесполезны. Сначала я решил запросить более привычную и удобную для меня одежду: тонкие блузочки с бантиками и рюшиками, без сомнений, красиво смотрятся, но толстовки могут посоревноваться с ними в практичности. К тому же, странное поведение Чона порождает у меня желание стать как меньше привлекательным, чтобы он ни в коем случае не заинтересовался мной, как омегой. Но Чон в своём упрямстве ушёл далеко вперёд самого разбалованного ребёнка. Он бросил жесткое: «Ты должен быть всегда красивым для меня». Для него! Для человека, который мне меньше, чем никто! Не понимаю, какое ему дело до того, что я ношу. Тем более, я не показываю носа за границы одной комнаты, вижусь только с одним человеком — с ним самим! Вообще-то я человек нескандальный, но сейчас мои нервы натянуты сильнее струны, поэтому каждое неосторожное прикосновение будит во мне эмоциональную истеричку. — Ты не можешь относиться ко мне, как к фарфоровой кукле! Думаешь, можно запереть человека в золотую клетку, прихорашивать на свой вкус, одевать как нравится и он будет доволен? Будет покорно сидеть, замерев неподвижно, и радовать глаз? Не пытайся мной командовать! — Я говорил, едва сдерживая свой порыв ударить Гука по его самоуверенной физиономии, которая тогда особенно возмущала. Наверное, я слишком быстро вывалил на него всё наболевшее. — Мне не нужно, чтобы ты был доволен. Вот это, — проговорил он со злобным укором и подцепил пальцами брендовую футболку на мне, — стоит дороже, чем ты можешь себе представить. Говорю только затем, чтобы ты, неблагодарное создание, подумал о своей бессовестности. — Я просил тебя покупать мне её? Нет! Я просил тебя похищать меня? Нет! Почему ты вообще остановился на мне?! — В тебе сочетается обыденность с романтикой, возвышенность со скромностью. Таких, как ты, чертовски приятно ломать: они даже крошатся в особенной, только им присущей, манере. Я бы, наверное, не упустил шансы уничтожить тебя до конца, но, — он запнулся, а я замер в ожидании. — Черт, второго такого будет сложно найти. — Вот именно! Это я нужен тебе, а не наоборот! С какой стати уступать и мириться с неудобствами мне? — Мне совершенно плевать на то, насколько сильно тебя покалечит гнет моей воли. Ты — последний человек, с которым я стану считаться. Запомни: я пляшу под твою дудку только до тех пор, пока она вторит моей. — Последовал ледяной ответ. — Для тебя всё это— это игры, а для меня — трагедия. Как ты не понимаешь? Никакие деньги не могут заменить свободу, которую ты у меня отнял! — У тебя есть два варианта. Либо ты смиришься с тем, что теперь принадлежишь мне и будешь радоваться жизни, либо продолжишь трепать нервы и себе, и мне. Выбор за тобой, куколка. А я не мог найти правильных слов. Огромный поток мыслей, проносящихся со свистом в голове, никак не хотел сложиться в чёткий ответ. Чон был настолько глух к моим словам, что всё моё желание ссориться испарилось. Я понял, что мои слова не изменят ровным счётом ничего, ведь теперь моё мнение ничего не значит. Для Чонгука я не важнее статуэтки на полке. — Ненавижу тебя. — На твоём месте я бы не разбрасывался словами. Когда ты оказался здесь, только от меня полностью зависит твоё благополучие, не забывай об этом. — С особым нажимом ответил он и добавил: — И, если ты забыл, напомню: я не переношу шум и крики. Второго взрыва твоего праведного гнева не потерплю, — последняя фраза была брошена с явной насмешкой. «Ненавижу!» — именно эта мысль пойманной птицей тогда билась в моей голове. Волна злобы накрыла меня с головой, я был готов в ту же секунду броситься Чону вслед и выцарапать ему глаза — настолько ослепительной была вспышка негодования. Я чувствую, что ещё немного — и буквально закиплю от возмущения. Мне не пять лет! Я хочу делать что-то самостоятельно, жить той жизнью, которую выбрал сам, а не той, где у меня нет никаких прав! Чон лишил меня даже утешительной иллюзии выбора! Ожидать в ответ на такое поведение благосклонности — просто немыслимая наглость! Как грубо с его стороны — принуждать меня к действиям, пользуясь своим положением и требовать потом, чтобы я беззаботно наслаждался течением жизни! День 17. Каким отходчивым бы я ни был, одной ночи не достаточно для того, чтобы забыть вчерашний разговор. Обида гложет меня ещё сильнее, чем вчера. Вечером в моих чувствах царил хаос, замешательство помешало мыслить здраво, а сегодня над всеми остальными преобладает одно желание — отомстить Чону так де жестоко, как он поступил со мной. Наша ссора, скорее всего, мало что значила для Чонгука, а мне помогла окончательно осознать положение вещей. Я понял, что он заботится об мне ради своей же выгоды. Не потому, что ему меня жаль, не потому, что он хочет похвастаться передо мной красивой жизнью богачей, не потому, что искренне старается облегчить моё пребывание здесь, а только затем, чтобы возвращаясь в дом, любоваться безжизненной оболочкой. Все эти косметические процедуры, безумные траты на мой внешний вид служат лишь для того, чтобы я продолжал удовлетворять Чонову потребность в эстетическом удовольствии. Ему плевать, что мне неприятно такое отношение. Когда Чонгук подарил мне Аги, мне показалось, что он действительно озабочен моим одиночеством, но, оказывается, это была одна из многих попыток купить меня. Мужчины, когда хотят, чтобы их дома постоянно ждал кто-то улыбчивый и хорошенький, обычно женятся. Не знаю, чем думал Чон, когда решил найти замену близкому человеку во мне. Я должен был стать воплощением всех его нездоровых мечтаний, внести в его жизнь гармонию, а на самом деле принёс только дополнительные проблемы и хлопоты. Раньше я мог утешать себя тем, что у моего заточения есть некоторые плюсы: я могу, ничего при этом не делая, питаться деликатесами, получать от Чона любую, даже самую дорогую, вещь и каждый день облачаться в новую одежду. Но теперь, когда Чонгук посмел попрекнуть меня тем, что для меня делает, я, прикасаясь к баночками с бальзамами, масками, шампунями и гелями, занимающими все полки в ванной, содрогаюсь в отвращении. Я стараюсь акцентировать внимание на мелочах, окунаться в будничность с головой. Это помогает абстрагироваться и не думать о будущем, не строить несбыточные планы. К сожалению, ежедневных ритуалов теперь не много: мне даже постель не дают самостоятельно заправить. Стоит мне пойти в душ, как тут же прибегают горничные и всё делают за меня. Мне редко удаётся вернуться раньше, чем они закончат с уборкой и убегут. Эх, если бы мы с Чонгуком были бы хоть равны в силе, я мог бы попробовать напасть на него. Острые столовые приборы, тяжёлая тарелка для мяса, разбитый графин — вокруг меня достаточно вещей, которые в руках смелого и опытного человека послужили бы орудием убийства. Но я понимаю, что по сравнению с Чоном ничтожно слаб. Во-первых, он от природы, как альфа, выше, крепче и мощнее. Во-вторых, Чонгук, скорее всего, занимается спортом или даже борьбой, поэтому реакция у него лучше, чем у медлительного меня. Лучше не испытывать удачу, чем гореть от унижения после неудачной попытки. Мои потуги достать до шеи и перерезать ему горло вызовут у Гука только смех, а ещё хуже — презрение, которое неизвестно чем чревато. Я интуитивно чувствую, что он, хоть сначала и отрицал это, ждёт от меня благодарности, а не попыток бунтовать. Чонгуку кажется, что его рассказы о произведённом мной первом впечатлении должны мне льстить, ведь стать особенным, единственным похищенным из десятка пересмотренных вариантов — это так почётно. Меня, по его мнению, должны умаслить нарочито восхищённые взгляды (очень надеюсь, что он в такие моменты только играет), внимательность, чередующаяся, на самом деле, с пренебрежением и снисходительное отношение к моим промахам. Но у меня недостаточно сильно заниженная самооценка, чтобы радоваться такого рода широким жестам. Ещё вчера я сделал такой вывод: Чон не хочет видеть во мне человека со своими желаниями, потребностями и чувствами, а сегодня нужно внести некоторые коррективы: он вообще не хочет меня видеть. Сегодня не зашёл даже вечером. Наверное, собирается наказать меня за непослушание, лишив своей приятной компании. В который раз рассматриваю лепнину на потолке и считаю повторяющиеся элементы. Вот бы время пошло вспять… Тогда я мог бы исправить свою фатальную ошибку, приведшую меня сюда. Не знаю, правда, в чём именно она заключала, что мне стоило сделать иначе. Не идти на концерт? А что, если в другом месте Чон всё равно заметил бы меня? Нет сил даже подняться, чтобы переодеться в пижаму, чувствую себя выжатым лимоном, от которого осталась только сухая кожура. В комнате темно, я едва ли вижу написанные буквы. Наверное, буквы получаются кривыми… Сегодня, кстати, полнолуние. Из моего окна видно, как медленно ползёт по тёмному небу луна, но скоро она поднимется слишком высоко и скроется из вида. Грустно. День 18. Бесконечные мысли, пожалуйста, перестаньте меня мучить. Ярость истощила все мои силы, она, оказывается, требует большого количества энергии и сил. Для положительных чувств нет предлога, а отрицательные атакуют меня изнутри, оставляя после одну опустошенность. Ещё недавно я готов был задушить Чонгука голыми руками, а сейчас желаю только одного — не видеть его подольше, оказаться далеко-далеко, возвести между нами непреодолимую стену, разверзнуть землю только затем чтобы никогда больше не видеть его наглой морды. Я мечтаю оказаться у океана. Поселиться в маленьком уютном коттедже, смотрящем на воду, спускаться по деревянным ступенькам прямо на теплый песок, слушать, как волны разбиваются о камни, смотреть днями напролёт на чаек в ясном голубом небе, иногда подкармливать их хлебными крошками. Свобода, спокойствие, природа. Красота же. Мне надоело чувствовать себя ничтожной букашкой, неприметной такой, серенькой, но несогласно трепыхающейся. Сижу и размышляю о том, как тяжело меняются привычки. Только сегодня, войдя в ванную, я не удивился в который раз её размерам и дизайну, да и то потому только, что занят своими нерадостными мыслями. Я пытаюсь составить план на будущее, но это нелегко. У меня чувство, что будущего нет, что каждый день будет копией предыдущего, ничто не изменится ни завтра, ни через месяц. Я буду каждый день просыпаться с робкой надеждой на спасение, пока не смирюсь с её невозможностью и совсем охладею к течению жизни. Ощущения бесконечности, отсутствия хоть какого-то итога приводит меня в отчаяние. День изо дня заниматься одним и тем же, видеть одинаковые лица, разговаривать только с постоянным Чонгуком. Мне хочется сохранить хоть частичку своей прежней, светлой и нежной, души, по-прежнему верить, что конец моей истории — не эта комната. Я смотрю на своего медвежонка и прихожу к ужас от мысли, что та вариация меня, которая желала ему спокойной ночи три недели назад, была намного позитивнее, енергичние и непокорнее меня сегодняшнего. Я уже не верю, что кто-то меня найдёт. Этот мир настолько безразличен к несчастью конкретного человека, что на него не стоит полагаться — это приведёт только к скорейшему разочарованию. Скучает ли за мной кто-то так же, как я за ними? Расстроило ли моё исчезновение кого-то из консерватории? Или им даже не интересно, что произошло? Я стараюсь не думать о том, как волнуются сейчас родители. Папа, наверное, повторяет своё любимое: «Я же говорил, что не нужно ему ехать в большой город!». Он был против моего переезда из Тэгу, а я настаивал, не знал ведь, как всё обернётся. Даже не знаю, что страшнее: прожить только двадцать радостных, наполненных смыслом лет, а потом оказаться пленником чужих желаний или шестьдесят лет влачить никчёмное существование. Останься я дома, не стал бы жертвой похищения, но и возможностями столицы не воспользовался бы, прелестей бурной студенческой жизни не вкусил. Пишу эти строки, а память жгут приятные воспоминания. Друзья, вечеринки, мероприятия в консерватории, учёба и пара неудачных свиданий… Моя жизнь была яркой и красочной — такой, какая обычно бывает у молодых. Сердце сжимается от одной только мысли, чтобы оставить все развлечения и знакомых в прошлом, шагнуть навстречу унылой действительности. Как безумен Чонгук, считающий себя вправе распоряжаться моей судьбой. И он не раскаивается! Не жалеет о содеянном! Даже тени сомнений не появляется в его жестоких глазах, когда Чон в очередной раз отвечает отказом на мою просьбу выйти на свежий воздух. Насколько бесчувственным нужно быть, чтобы спокойно удерживать в своём доме несогласного со своим положением челевека. Уверен, последняя наша ссора никак не сказалась ни на его настроении, ни на аппетите, ни на сне. Чонгук ведёт привычный для себя образ жизни, добивается исполнения каждой своей прихоти, по-прежнему сорит деньгами и легкомысленно считает себя моим спасителем. Сидит сейчас в своём кабинете, ногу на ногу забросил (хоть такая привычка чаще свойственна омегам), умное выражение лица состроил и упивается своей значимостью, а мне — кукуй в одиночестве. День 19. Раньше мне всё казалось поэтическим, романтичным, завораживающим, сейчас — серым и неинтересным. На людей Чона и смотреть не хочется, говорить с ними — тем более. Описанная мной история становится какой-то несвязной, но это, я думаю, простительно для меня: мир, в котором я живу и который пытаюсь описать, ещё более запутанный. Иногда я не могу выделить из клубка мыслей в голове главную, чтобы записать её. Чонгук всё же припёрся. Настроения и не было, теперь вообще паршиво. Он пытался со мной заговорить, но у меня нет сил на притворство. Я не могу сделать вид, что в моих чувствах по-прежнему порядок, а выводы не сделаны. Он может закрыть глаза на происшедшее и решить жить дальше, я — нет. Но я успел понять, что мне не стоит пятнать себя ненавистью. Нужно стать выше истерик, ругани и скандалов, тихо глотать солёные слёзы отчаяния и игнорировать их причину, поскольку на большее я не способен. Выкажу я своё недовольство, чего добьюсь? Чонгук от своего плана не отступит, разозлится только. Я даже не вылез из-под одеяла и демонстративно отвернулся от своего похитителя, хотя хотелось и вовсе зарыться под подушку. Моё молчание, однако, Чона совершенно не тяготит и не смущает. Он просидел себе спокойненько, глаза мне мозоля, минут двадцать. Всё думал о своём чём-то, брови хмурил, сопел и с меня глаз не сводил. Потом обречённо вздохнул и выдал: «Я слишком разбаловал тебя. Забыл показать, как больно может бить кнут, прежде чем дать пряник.» Я едва ли не захлебнулся возмущением, но мысль о том, что эти слова — всего лишь провокация, быстро отрезвила. Я прикусил язык, хоть необдуманные слова уже были готовы сорваться с губ и всё испортить. «Сейчас ты живёшь здесь как гость, а хочешь узнать, каково пришлось бы пленнику? — Продолжал Чонгук, воодушевляясь идеей запугать меня всё больше. Он поднялся кресла и подошёл ближе, опасаясь, видимо, упустить из вида мою реакцию. — Ты твердишь, что я отобрал у тебя самое главное — свободу, но твои приоритеты сильно пошатнулись бы спустя пару дней голодовки. Каким снисходительным бы я ни был, ничто не мешает мне пользоваться своей властью ради того, чтобы приручить тебя, куколка.» Я старался дышать глубже, чтобы сохранить крохи спокойствия и всё твердил себе: «Он не прав. Он пытается мной манипулировать. Нужно держать себя в руках. Нельзя вестись. Нельзя. Нельзя. Нельзя.» Я услышал, как он подошёл совсем близко и крепче сжал одеяло. Ко мне вернулся позабытый страх, такой же, какой я испытывал во время нашего первого разговора. Самое незначительное, что он мог в тот момент сделать — ударить. Я надеялся, что он этим и ограничится, что его монолог не будет предшествовать моему заточению в тёмный подвал и долгим страданиям. Уже не моральным — физическим. Кровать вдруг прогнулась под его весом, а широкая рука тут же легла на мою голову. Я вздрогнул — прикосновение стало для меня неожиданностью, но сбрасывать кисть не стал. Не буди лихо, пока тихо, как говорят. «Я не пытаюсь заставить тебя меня бояться. Всего лишь стараюсь объяснить, почему тебе стоит научиться видеть хорошее в плохом.» — Он говорил вкрадчиво и тихо, будто уговаривая. У меня не пропадало ощущение того, что он сейчас соберёт мои волосы в кулак и потянет на себя, замахнётся, обязательно причинит боль, но пальцы осторожно скользили дальше, даже как-то бережно путаясь в локонах. «В конце концов, ты мог бы сейчас лежать убитым в каком-то лесу.» — Добавил Чон, пытаясь сыграть на контрасте между рисуемыми воображением картинками и реальностью, в которой обо мне даже пытаются заботиться. «Лучше убить человека, чем сделать его рабом своих желаний» — эта цитаты из «Дом, который…» вспомнилась мне очень кстати, но произнесена не была. Я не мог понять, чего именно Чон добивается: вызвать у меня чувство благодарности или бунта с моей стороны, поэтому пока помалкивал. «Ты можешь продолжать обижаться на меня и считать себя несчастной жертвой, но в твоих же интересах адаптироваться к новым условиям. Как ты не понимаешь? Ты грустишь, злишься на меня, а можешь пользоваться новыми возможностями.» — Продолжал тем временем убеждать Чонгук, видимо, искренне не понимавший, почему я не могу наслаждаться беззаботной жизнью. Это был настолько хороший шанс склонить Чона к уступкам, что глупо было его упустить. Хоть я и понимаю, что он не только хороший манипулятор, но и прекрасный стратег, и даже те действия, которые кажутся совершенно импульсивными, им были обдуманы. «Я не могу привыкнуть и успокоиться, пока мои права настолько урезаны.» — Я сказал это не очень уверенно, скорее жалобно. Фильмы про сумасшедших маньяков научили меня осторожности в общении с похитителями, которую не так просто отбросить. Чонгук ожидаемо ответил, что не так уж сильно меня ограничивает. Да, конечно! Отчего же тогда список запретов в два раза длиннее разрешённого? «Ты слишком упрямый и свободолюбивый, чтобы не воспользоваться первой попавшейся возможностью исчезнуть из моей жизни. Я не разрешаю тебе выходить из комнаты по этой же причине. Сейчас я могу спокойно уезжать из дома, зная, что ты никуда не денешься, а если ты сбежишь, что прикажешь делать?» — Он говорил миролюбиво, как с капризным ребёнком, чем начинал меня раздражать. То, что он не воспринимает меня всерьёз, отображалось теперь даже в разговоре. «С какой стати я должен проникаться сочувствием к тебе? Напомню: ты похитил меня и обрёк себя на постоянное волнение добровольно, а вот моего согласия никто не потрудился спросить!» — Я вспылил. Зря, конечно, не сдержался, но за свою неуравновешенность мне не стыдно. Чонгуку прийдётся смириться с лишним шумом, но он сам виноват в этом. Я не позволю ему навязать мне мысль, что я сам во всём виноват, а Чона можно только пожалеть. «Почему ты не пытаешься понять мои мотивы?» — Он продолжал требовать от меня понимания, когда сам был совершенно глух к моим словам. Чон хотел продолжить давить на жалость — слабость каждого омеги, но я не дослушал его и воскликнул возмущённо: «А почему ты не стараешься войти в моё положение? Ты волнуешься, как бы не потерять лишнюю нервную клетку, но не пытаешься представить, как сложно мне!» Мне кажется, я полностью прав. Я не должен относиться со снисходительностью к преступлению, не обязан терпеть изоляцию, молча мириться с неудобствами. Я могу свободно выражать недовольство по поводу ущемления моих прав и требовать должного к себе отношения. Никто не должен быть живой, игривой и весёлой куклой для какого-то альфы только потому, что у того крыша протекла. У Чонгука, видимо, с видением мира не всё в порядке, потому что он мои слова нашёл несправедливыми, а грубыми и потребовал от меня не позволять себе больше подобной дерзости. Я не знаю, что на это можно было ответить. Даже сейчас, сидя в тишине, я не могу придумать, как донести до человека, лишённого элементарного сочувствия, необходимость прислушаться к моим словам. Чонгук не заинтересован в том, чтобы найти компромисс — он наивно надеется принудить меня отказаться от своих интересов ради его нездоровых желаний. Как же он мне противен. Чон сожалеет не о совершенном им преступлении, а о недостаточно жестком ко мне отношении! Его наглости нет границ! День 20. Моё любимое утреннее какао сегодня принесли в очень красивой и милой кружке. У неё ручка в виде розового бантика, а на дне сидит крохотный зайчонок. Если Чонгук таким образом пытается поднять мне настроение, у него не получается. Моё ободрение и благодарность нельзя купить, великодушно преподнеся милую вещичку. Хоть он уверен, что я закрою глаза на его вопиющее нахальство ради подачек, ему придется оставить эту затею: она бессмысленна. Единственный подарок, который хоть и не искупает совершенные Чоном поступки, но частично умаляет его вину, — это Аги. Животные, как оказалось, отлично помогают бороться с одиночеством. Я понял, что мне не хватает музыки. Я привык к тому, что она окружает меня постоянно, звучит отовсюду, а теперь есть только скрипка. Я ехал на учёбу, готовил ужин, шёл на встречу, убирал в квартире, не расставаясь с наушниками ни на минуту. Музыка для меня — необходимая жизненная сила, воздух, смысл. Я не могу играть постоянно, а непривычная оглушающая тишина начинает давить. Ни шума машин, ни пения птиц, ни человеческой речи — только отдалённый гул газонокосилки ранним утром. Я так скоро сойду с ума. Часами сижу неподвижно и вслушиваюсь в биение собственного сердца, бездумно всматриваюсь в движение облаков. После Чоновых слов о моей неблагодарности собственная игра начинает вызывать отторжение: у меня ведь есть возможность заниматься любимым делом только благодаря скрипке в руках, а её Чонгук, скорее всего, тоже принёс с целью меня подкупить. Ничего не могу поделать с хандрой, неудержимо меня обволакивающей. Я не властен над своими чувствами. Возможно, отключить на время все эмоции — защитная реакция моей психики? Иначе ведь я истощил бы все душевные силы, кипя от ненависти и жажды мести. Я надеялся, что, поговорив с Чонгуком, я смогу объяснить ему подробнее причину моего настроения и тем самым подтолкнуть к выгодным для меня действиям, но наши отношения только ухудшились. Раньше Чон несколько раз водил меня (с завязанными глазами, разумеется) в свой домашний спортзал, а теперь об этом и речи быть не может. Мне кажется, Чон рассчитывал, что я быстро начну окупаться. То есть он пару дней тратит на то, чтобы убедить меня его слушаться, а потом я превращаюсь в развлечение, не приносящее никаких проблем. Чонгук точно не был готов, что я окажусь такой настырной головной болью. Эти мысли порождают слабую надежду на то, что он отчаится быстро воспитать во мне покорность, неотложные дела не будут прощать небрежное к себе отношение, и Чон вынужден будет оставить свою идею в прошлом, а меня — в покое. День 21. Раньше я, берясь за ручку, тратил пару минут, чтобы выделить хоть что-то стоящее из прошедших часов, а сегодняшний день настолько богат впечатлениями, что мне сложно определиться, с чего начать. Во-первых, мне наконец-то позволили выйти из комнаты без повязки на глазах, но выпустил Гук меня не потому, что пожалел, или убедился в моей неспособности к побегу, а из эгоистических соображений — ради собственного удовольствия. Наверное, Чону нравиться видеть моё замешательство. Во-вторых, я продвинулся в поиске ответа на гнетущий меня вопрос: «Зачем я Чонгуку?» К сожалению, ничего утешительного в новой информации нет. Стоит мне узнать о своём похитителе больше, как я начинаю сильнее сомневаться в его психическом здоровье и, как последствие, переживаю о своём будущем. Оказалось, целое крыло его дома — то, в котором заперт и я — отведён под коллекции. Я кратко расскажу о том, что мне показали. Первое, что я увидел, выйдя из места своего заточения, — это огромная библиотека. Я выяснил, что дверь в мою комнату спрятана в шкафу (нужно нажать в определённой точке на полку, чтобы та отодвинулась и открыла перед вами вход) Здесь сумрачно и пахнет стариной, высокие книжные шкафы из тёмного дерева настолько высокие, что достигают потолка, нет ни одной пылинки. В свободных углах стоят старинные напольные часы с маятниками, помутневшим циферблатом и остановившимися стрелками, в центре комнаты — одинокое кресло, обтянутое бархатом приглушенного бордового цвета. Не стоит и говорить, что многие детали кричат о том, что помещение позабыли, хоть и следили за чистотой. Какие книги там собраны, я не успел заметить: Чон велел мне не отставать и шёл быстро. Пару следующих комнат занимают струнные, духовые, ударные инструменты и их уменьшенные копии. Они необычайно красивые и изящные, изготовленные из очевидно качественных материалов и выполненные с такой тщательностью настоящими мастерами, что у меня буквально разбегались глаза. Дольше всех взгляд приковывала арфа: богато украшенная цветочной резьбой, с рифленой колонной и плавными изгибами основания, изящным орнаментом, гармонично дополняющим элегантные линии, она выгодно выделялась на фоне висящих на стене гитар для рок-н-рола, покрытых автографами, но не более от того привлекательных. Теперь моё стремление уговорить Чона не запирать меня имеет чёткую причину: я хочу получить больше времени для рассматривания собранных в его доме шедевров. Третий зал отведен под картины. Это целая галерея! Самого разного размера, стиля и оформления, полотна покрывают большую часть стен, а между ними, в свободных местах — статуи ангелов и пустые напольные вазы. В этом месте ещё темнее, а белый свет ламп направлен только на картины. Возле выхода на небольшом столике расположены миниатюрные, но точные модели старых автомобилей и железной дороги с паровозами. Не знаю, где Чонгук их достал, но мастерство их создателя действительно восхищает. Разнообразие его увлечений, обширность коллекции, изобилие предметов роскоши — не то, чем Чон хотел меня впечатлить. «Каждый заскучавший когда-то обращается к коллекционированию. Впрочем, у многих жажда нового не слишком сильна и её вполне способны утолить пара древнееврейских монет» — эту фразу мой похититель, ставший на время экскурсоводом, обронил небрежно. Я мог бы подумать, что он пытается добиться похвалы, не слишком очевидно на неё напрашиваясь, если бы Чонгук обмолвился хоть одним полным гордого самодовольства словом и хотя бы не потарапливал меня, когда я сам останавливался перед интересной вещью. Помещение, которое Чон искренне считал достойным предметом своей гордости, ждало меня впереди. Прежде, чем пройти в неё, Гук затормозил, готовясь к моей реакции, видимо, для него важной и заставил моё сердце забиться в волнительно предвкушении, произнеся: «Я хочу показать тебе своё последнее увлечение, косвенно повлиявшее на моё решение тебя украсть». Я думал, что этим самим хобби могло стать коллекционирование музыкальных инструментов. Если собираешь красивые скрипки, почему бы не обогатить свою коллекцию скрипачом? Войдя следом за Чоном, я, кратко говоря, был немало удивлён. Моему взгляду открылась небольшая (а в сравнении с остальными в этом доме — крохотная) комнатка, полностью заставленная застеклёнными стеллажами, полки которых занимают около сотни фарфоровых кукол. Одни, самые маленькие, замерли на полках, другие сидят в уменьшенных копиях стульев и кресел, третьи, пятидесяти сантиметровые, стоят на полу. Все они выглядят идеально — с безупречными чертами лица, белокурыми волосами, крошечными аккуратными ручками, и в роскошном костюме, обшитом кружевами, вышивками, тесьмой и драгоценными камнями ((искусственными ли?). Перед моими глазами воображение нарисовало очертания моего гардероба, во многом схожего с нарядами кукол. На пару минут я лишился дара речи. Мне никогда раньше не пришло бы в голову, что обвиняя Чонгука в том, что он относится ко мне как к элементу декора, я был настолько близок к истине. Похитить меня его побудила моя схожесть с марионеткой! С утончённым, но пустым и бездушным творением человеческих рук! Никчемное существо без желаний, чувств и силы воли, готовое плясать под звуки чужих причуд ради одобрения и награды в виде очередных блестяшек. Как Гук может видеть меня таким? Надеюсь, он не рассчитывал вызвать у меня восторг, потому что я пришёл в нескрываемый ужас. Я смотрел в устало прикрытые кукольные глаза, которые своими очертаниями точно повторяют человеческие, но не играют красками жизни, не прячут за своими стёклами бездонную душу, не скрывают личную историю и характер, и не мог поверить, что у нас с ними может быть что-то общее. Это и сейчас у меня в голове не до конца укладывается. Чонгук же счёл мою реакцию слишком эмоциональной и решил, что нужно как-то исправлять ситуацию. «Мне не нужно, чтобы ты стал настолько безжизненным, как все они, — он обвёл рукой помещение и спешно, запальчиво продолжил: — Если бы статуэтки по-прежнему устраивали меня, я заказал бы очередную куклу, но меня пленила твоя одухотворенность. Понимаешь?» Я был так растерян, что не нашёл слов, чтобы ответить. Сначала мне говорят, что я напоминаю куколку, а потом прибавляют, что быть точь в точь не нужно. Как я должен реагировать? Чон, видимо, нашёл ответ на свой вопрос в моих недоуменно раскрытых глазах и пустился в более подробные объяснения: «Когда пару лет собираешь кукол, лишь внешней оболочкой напоминающих что-то недосягаемое и возвышенное, сложно удержать от соблазна приобрести тебя, в сравнении с которыми, куклы — лишь слабое подражание. Не ты похож на них, а в них удачно воплощены некоторые твои черты.» Я внимательнее приглядывался к точёным кукольным лицам: полуопущенные веки, капризно изогнутые губы, не пухлые, но безукоризненно очерченные, совершенная линия подбородка и скул, неестественно яркий румянец на бледных щеках. Они выглядели идеально, но ведь под атласными пиджачками не билось сердце. «Почему ты смотришь так, будто я уже заставляю тебя сидеть неподвижно весь день? — Чонгук бросил взгляд в сторону застывшего на полке хрупкого фарфорового мальчика. — Я вовсе не хочу, чтобы ты перестал жить раньше, чем успеешь умереть.Что мне сделать, чтобы ты перестал вянуть?» «Выпускать меня на улицу. Хотя бы раз в день. — Я не стал упускать случая повторить сотню раз произнесённую просьбу, а Чон в ответ только раздосадованно выдохнул. — На куклах бледность смотрится эстетично, а у меня она будет болезненного оттенка.» «Ладно, я подумаю, что с этим можно сделать» — Чонгук в которых раз отмахнулся от моей настойчивости и отвёл меня назад в мою комнату, где и запер. Впрочем, я не ожидал, что он мгновенно согласится. Уснуть теперь невозможно. Я хотел ясности — теперь её получил. Тревога от недосказанности сменились на разочарование и тоску по прошлому, где меня уважали. Лучше бы Чон оставил мне возможность считать себя случайной жертвой, чем открывать истинное положение вещей и без стеснения сравнивать меня с игрушкой. У меня не выходит унять волнение: столько новой пищи для размышлений… День 22. Сегодня утром я ещё раз обдумать события вчерашнего дня и выделил несколько главных вопросов, которые Чонгуку и задал. 1.) Почему он не похитил кого-то покрасивей? Есть ведь десятки омег, сделавших пластические операции и мало чем отличающихся от Чонового идеала. Его ответ: «Мой идеал — не кукла, а совершенная гармония движений и характера с линиями тела. На самом деле, не так важен твой внешний вид, как твоё мнение о себе.» 2.) Для чего именно меня планируют использовать? «Ты должен просто быть рядом, не нужно делать что-то особенное.» 3.) Как он видит наше будущее? Планирует ли вообще отпустить меня? «Ты выйдешь оттуда только через мой труп. Найдя смысл жизни, стал бы ты отпускать его? Вот и я не собираюсь. Если ты когда-нибудь прекратишь рваться на волю, я дам тебе чуть больше свободы» 4.) Понимает ли он, что желание буквально привязать к себе другого человека, скрыть его от всего мира — признак нарушений в психике? «Я не против того, чтобы на тебя смотрел кто-то кроме меня, но этот кто-то может поспособствовать твоему побегу. Я бы согласился отпустить тебя домой, позволить вернуться к прежнему образу жизни, если бы не опасался, что одной тёмной ночью ты купишь билет на самолёт до Нью-Йорка и благополучно меня покинешь.» Когда я решаюсь о чём-нибудь у Чонгука расспросить, он отвечает слишком кратко, так, будто непонятного, в сущности, ничего и нет. А самое главное — его не заботит будущее, а перспектива запереть меня на всю жизнь кажется вполне привлекательной. Я никак не могу понять, что творится в его голове. Чон деньгами и вседозволенностью был окружён, судя по его спокойному отношению к своему деспотизму, с самого детства. Он не привык считаться с людьми беднее его и убеждён, что простые смертные бредят мечтами об обогащении. Вероятно, он редко сталкивался с непреодолимыми обстоятельствами, потому и решил, что никакие преграды ему не помешают. Думаю, в подростковом возрасте, как и у всей золотой молодёжи, его гонор был несносным, но с возрастом высокомерия поубавилось. Не пойму только, почему он так сильно страшится моего побега. Я пытался заметить хоть одну возможность дать дёру, но вся территория обнесена бетонным забором вышиной в два метра. Сегодня я минут двадцать простоял у окна, закрыв глаза и наслаждаясь теплом гуляющих по лицу солнечных лучей. Как же здорово было бы оказаться сейчас на свободе! Как это прекрасно видеть небо, дышать свежим воздухом, слышать шум ветра. Я сделал для Аги колье из бисера, но он, кажется, не в восторге от подарка: косится на меня своими круглыми глазами-бусинками и постоянно трогает его лапкой, как будто не может понять, зачем на него что-то повесили. В такие моменты он становится слишком трогательно милым, и я едва ли сдерживаюсь от того, что затискать его. Аги не фанат долгих поглаживаний, ему больше нравиться, когда я вычёсываю его щёткой или проявляю свою любовь, угощая листочками шалфея. День 23. Вчера вечером забыл закрыть шторы, поэтому сегодня проснулся с восходом из-за светящего прямо в глаза солнца и представлял, как хорошо в это время было на улице. Роса под ногами, робкие лучи гладят лицо, над головой — бесконечная голубизна чистого неба… Теперь это предел моих мечтаний. Чон сегодня пришёл раньше обычного, мы перекинулись парой фраз о его работе, занимающей большую часть дня, после чего он умолк, что-то напряжённо обдумывая. Потом задумчиво спросил, на что я готов пойти ради свободы. Я почувствовал, что у этого вопроса есть скрытый смысл, поэтому пожал плечами и ответил уклончиво: «Зависит от того, насколько выгодный шанс предоставится.» Мне казалось, что от моего ответа много что зависит, но, судя по неизменной отрешенности на лице Чона, тот едва ли меня слушал. «Сегодня вечером у моего знакомого и по совместительству бизнес-партнёра юбилей. Я получил приглашение и не хотел бы идти один. — Чонгук потёр переносицу, решаясь на главную фразу, а я затаил дыхание. — Я могу взять тебя с собой при условии, что ты будешь вести себя соответствующе.» «Да что угодно, только выйти бы отсюда!» — Что-то подобное я воскликнул, не сумев совладать с восторгом и своей излишне радостной реакцией заставил Чона засомневался в своём решении. «Попытаешь сбежать — я тебя на месте прибью. — Угрюмо пробурчал он в ответ и поднялся. — В спортивных штанах тебя туда не пропустят, поэтому постарайся успеть подготовиться к пяти часам дня.» О, разумеется, я успею! Я буду готов и через полчаса! Наконец-то выпал шанс выбраться из надоевших четырёх стен, а такая возможность теперь для меня — огромное событие. Главное не выглядеть слишком возбуждённым, иначе Чонгук забеспокоится сильнее, решив, что у меня в голове нарисовался план побега. Но как совладать с волнением, когда я готов пищать от слишком неожиданно появившейся радости? Я сам себе напоминаю дикаря, прожившего в уединении добрую половину жизни и вдруг оказавшегося на расстоянии вытянутой руки от человеческого общества. Как благородно со стороны Гука прислушаться к моим словам и выполнить одну из моих немногочисленных просьб. Странно только то, что я просил Чонгука прогуляться по двору его же дома и в его сопровождении, но он упрямо отказывал, зато отвезти меня в город, где спасение для меня будет намного ближе, решился. Возможно, он делает это не ради меня, а чтобы потешить своё эго, похваставшись своей новой живой куколкой перед такими же извращенцами. Это объяснило бы, почему он так ответственно отнёсся к подготовке моего внешнего вида: впервые разрешил мне накраситься и даже прислал визажиста, сам выбрал для меня костюм из нескольких подобранных стилистом, проконтролировал процесс укладки моих волос. Интересно, где именно будет проводиться торжество. В ресторане или в таком же огромном, как у моего похитителя, особняке? Разрешит ли мне Чон перекинуться хоть парой словечек с другими гостями или я должен буду только стоять за его спиной и расточать дружелюбные улыбки? Второе, к сожалению, более вероятно. Мне хотелось бы подробнее описать свой внешний вид, но Чон торопит меня. Уверен, вернувшись, я из-за избытка впечатлений не смогу заснуть до самого рассвета, поэтому времени на рассказ о происходящих событиях будет достаточно. А сейчас я убегаю.

***

Голос омегу подводил, губы не произносили ни слова, только открылись в немом крике. Он попытался повернуть голову в сторону, чтобы взглянуть в лицо похитителя последний раз и напоролся своими, полными слёз и ужаса, глазами на пугающе серьезный взгляд Чонгука. Тот не терялся, не медлил — он был готов завершить начатый путь, бесцельный и бесцветный, в любую минуту. Обернулся через плечо, бросив решительный взгляд назад, где развезнулась пропасть высотой в тридцать этажей, и сделал короткий шаг ей навстречу. Всё потеряно, теперь он обречён, можно и покончить с недолгой жизнью. Не только со своей. Работники полиции, приглашённые гости, персонал ресторана — все замерли вместе с Тэхёном, чей взгляд, полный невысказанной мольбы, метнулся с играющих на чужом лице желваков на плотно стиснутые губы, вернулся к напряжённо нахмуренным бровям и приобрёл то самое умоляющее выражение, которое способно посеять сомнения в душе даже самого отъявленного преступника. На мгновение на дне зрачков Чона мелькнула нерешительность. На протяжении ничтожной доли секунды он верил тому, о чём отчаянно кричали глаза жертвы, по-настоящему хотел позволить дрожащим пальцам опустить его руку с пистолетом. Нельзя отбирать у планеты её лучшее украшение так скоро! Он был близок к тому, чтобы сдаться, пасть поражённым угрызениями совести и пожертвовать своим планом ради омеги, чьё сердце сейчас суматошно билось под лёгкой тканью. — Опустите оружие! — Неуместно требовательный крик полицейского нарушил повисшую тишину. Каждый вздрогнул от тяжелого взгляда преступника, ни о чём не жалеющего, передумавшего останавливаться, медлящим лишь для большего накала эмоционального напряжения. Он искренне наслаждался своими последними минутами, с упоением вдыхая сладкий запах карамели, исходящий от Тэхёна, и мечтая замереть так навсегда. Но от вечности с омегой в его руках его отделял последний шаг и полёт навстречу твёрдости шоссе. Будь Ким чуть смелее, непременно воспользовался бы заминкой, своим последним шансом спастись, ведь локтем его шею альфа сжимал больше для вида, но тот не мог здраво рассуждать, тревога застилала рассудок, страх поймать пулю в висок пригвождал к полу, а конец неумолимо приближался. Секундная стрелка не успела описать круг, а от замешательства альфы не осталось и следа: он мотнул головой, сбрасывая остатки наваждения и крепче сжал рукоятку оружия, в нечеловечески безумном упрямстве опуская палец на курок. Сцена, полная драматизма, подходила к своему логическому завершению. «Прости, куколка, я правда не хотел, чтобы так вышло.» — С сожалением в тихом горячем шёпоте мешалась горечь. «Не надо! Зачем ты это делаешь? Что я сделал не так?» — Вопрошал обезумевший от страха Тэхён, по-прежнему неземной и, несмотря на близость к Чоновому телу, недосягаемый. «По другому не выйдет. Ты слишком свободный, а я уже слишком одержим.» — Он проговорил надломленно, виновато, хоть особенного сожаления не чувствовал. Солнце катилось к крышам высоток и совсем скоро хотело скрыться за ними, его лучи словно догадывалисб о том, что скоро не смогут достигнуть крыши небоскрёба, где по огромной оплошности судьбы праздновался юбилей, и блестели особенно ослепительно. Розовая краска медленно просачивалась сквозь облака, свет становился более тёплым. Чонгук бросил последний взгляд на остолбеневших свидетелей, потом — на пахнущую лаком для волос макушку трепещущего от ужаса омеги и уверенно потянул того за собой назад. Оглушительный крик, полный отчаяния и безысходности, вырвался из приоткрытых в панике губ, потому эхом прокотился по толпе, зазвенел где-то над головами и смолк, поглощённый гуляющим между углами случайных многоэтажек ветром. Все замерли, не до конца веря в необратимость произошедшего, кто-то, больше не сдерживаемый опасением спровоцировать преступника, бросился к парапету. Следом с закатом в тот день угасала жизнь двух людей на асфальте в уродливый багровой луже, а далеко по-прежнему шумел безразличный к личным трагедиям мегаполис. Повествование в дневнике обрывается, несчастный конец истории на бумаге не запечатлён, но это и не нужно: он известен каждому, кто следит за криминальной хроникой.