Люди любят

Вы можете чувствовать столько любви здесь. Город сам научит вас ее замечать. Здесь люди любят. Любовью неподдельной, большой, честной — она повсюду. У петербуржцев совершенно особенные отношения с городом, конечно. Он всегда ощутимо напоминает о себе. Он не просто соприсутствует, он, натурально, живет. Широко и вальяжно раскинулся, заняв всю вольную волю между небом и водой. Все пространство наполнено его присутсвием до краев, с избытком, с торжествующей полнотой. Люди очень тонко чувствуют город, вступая в тесный симбиоз, почти сливаясь, образуя с ним монолит. Они привыкли любоваться строгой статью. Любовно вглядываться в пасмурные глаза, всегда находя в них какие-то новые небывалые оттенки, с наслаждением щуриться под скупыми лучами северного солнца. Люди любят — глубоко, преданно. Жадно, пытливо всматриваются. И этими взглядами придают вневековую значимость тому, что их окружает. Они и задают ценность и одновременно ее осознают, трепетно хранят. И город привык, что на него смотрят. Поэтому постоянно игриво крутится, на манер кокетки, демонстрируя красоту изгибов — мол: разглядывайте-разглядывайте, я люблю, когда на меня смотрят с восхищением. И он не боится приесться, наскучить своим видом. Точно знает, что сколько его не рассматривай, всегда найдется сторона, которую еще не изведали, не разглядели. У него в рукавах всегда запрятаны секреты. Вечно недоисследованный и желанный. Вот и восхищение им не ржавеет. Тут живет любовь. Здесь, в еще сонном, ленивым котом подтягивающемся городе, спешат студенты с холстами на перевес в художественную академию — они конечно знают, что их студенчество проходит в стенах одного из самых красивых зданий города — вот и легкая улыбка аккуратно играет на их лицах. Эта немолодая женщина — почему она так трогательно смотрит на это здание, возрастом обогнавшее ее на два века? Она просто вглядывается в трещинки на фасаде, или. Или в коммунальной квартире этого дома прошла ее юность? Может здесь тянулись вечера в кругу первых настоящих друзей? Может здесь был ее первый поцелуй? Эта девушка, выбежавшая на свой рабочий перерыв, у любезного бариста взяв ароматный горячий напиток, теперь, перебежками, лавируя в реке пешеходов, скользит от светофора к светофору в сторону офиса, озираясь по сторонам. Думает ли она о том, как успеть выполнить все поручения до конца рабочего дня или думает о том, как ей повезло работать в историческом здании с высокими потолками и прелестным эркером, который наполняет помещение естественным светом? Здесь люди привыкли измерять пространство водной стихией — они схвачены в ее кольцо, она пышным ореолом мягко обнимает гранит. Они любят медленно брести вдоль набережной, уютно запахнувшись в теплое пальто и не обращают внимания на то, как нагло ветер выхватывает из прически завитки волос. Любят смаковать первую утреннюю сигарету, с наслаждением выдыхая ядовитые облачка и глядя на кудрявые барашки волн канала, оставленные пробежавшим мимо теплоходиком. Люди как-то неосознанно тянутся к воде. Этот серьезный мужчина в пиджаке, что-то важно разъясняющий по телефону — почему он стоит на набережной? Не под дверьми офиса, из которого выскочил пару минут назад, нет. Он перешел дорогу, наверное, почти машинально. Облокотился о холодный камень, бездумно смотрит на воду. Сам, вероятно, не сможет объяснить, зачем сюда подошёл. Горожане привыкли делить с непокорной Невой одно дыхание. Привыкли к ее переменчивому настроению. Привыкли, бредя по набережной, спотыкаться о гордую красоту шпиля, золотом пронзающего небо, слепящего сиянием отраженных лучей догорающего заката. Привыкли каждый раз не сдерживаться, вздыхать и вновь тянуться за камерой. Их легко понять. Вам доводилось видеть, как расплескивается акварель по невскому простору? Едва ли существует что-то более желанное, чем разводы теплоты на извечно грозном небе. Красуется город, нежно поглядывая на своих жителей. А еще Петербург знает, что может капризничать, показывать характер. Это такая игра, в которую он вас изволит вовлечь. И вы неизменно ведетесь. Знает же, проказник, что этим только больше к себе привязывает. Местные могут предложить вам тысячу и еще один вариант того, как обогнуть главный проспект. И все же сюда ведут все линии города, все тропинки спешат к нему, желая его скорее обнять. Здесь Петербург шумный и немного взбалмашный. Таким вы привыкли его видеть в те поздние часы, когда город уже совсем проснулся. Или же когда он изнемогает от бессонницы. Но утром он совсем другой. Вы выныриваете с тихой Конюшенной в ранний час и удивляетесь спокойствию, даже немного давящему беззвучию, которые неожиданно обступают вас. Вам немного дико столкнуться с тишиной. Еще полчаса — по проспекту как бисеринки рассыпятся люди, зашумят машины, взрезая темные лужи, оставленные недавно прошедшим дождем, вгрызаясь в утреннюю пушистую дымку. Но у вас есть это хрупкое мгновение, краткий миг, пока город медленно сбрасывает сонное оцепенение, потягивается, мило хмурится, прикрывая один глаз, как бы не желая расставаться с теплом уютной постели. Он, изнеженный и уязвимый со сна, сейчас настоящий и домашний. У вас есть немного минут, чтобы полюбоваться лениво ползущими синими троллейбусами, которые нежно касаются проводов, что глубокими ножевыми порезами исполсовали плоть неба. Всего миг, чтобы поднять голову и столкнуться с сизым взглядом, подернутым легкой поволокой — холодная сталь, а на радужке очаровательные сиреневатые крапинки. Смотрит строго, но на дне глаз, конечно, тихая любовь. Здесь еще безлюдно, только случайные горожане, темными фигурами, почти слитыми с фасадами, зябко втягивая шеи в воротники, неспешно бредут. Куда они плывут в это хмурое воскресное утро? Зачем выбрались из теплых квартир? Они вздыхают облегченно, находя проспект таким умиротворенным и по-утреннему довольным? После пьяного лета им непривычно, верно, встречать такую пустынность. Они, конечно, не забыли, но успели отвыкнуть, что небо над проспектом такое низкое и манкое, тяжело опирающееся о крыши домов. Еще вы встретите здесь нередких туристов, которые катят маленькие чемоданчики по щербатым тротуарам, не замечая, как жалобно стонут колесики, угождая в водостоки. Эти люди восторженно вертят головами, хватаясь на телефоны. Они сошли с поезда, дай бог, полчаса назад, но уже бегут с детским непосредственным интересом к мрачному увековечению военного триумфа XIX века. Вам непременно захочется стереть себе память и снова, как в первый раз, увидеть эти рифленые колонны, это гранитное кружево, так трогательно утончающее задумчивого великана. Но вы чувствуете, что теперь в ваших глазах живет что-то более глубокое — спокойная преданная любовь. Местные жители тоже, конечно, остановят взгляд на этой точке, настолько привычной и неизмеримо важной — они цепляются за нее каждый раз, чтобы обменяться с ней краткими обещаниями — все будет хорошо. Это о привычном порядке вещей, о символе обыденности. Есть вещи, которые помогают нам уцепиться за ощущение нормальности, помогают почувствовать, что при всех трясках и штормах, всегда есть что-то, что отсылает нас к успокаивающей неизменности. Извечные, привычные вещи, дающие ощущение тепла родного дома. Пачка сигарет в кармане, за которую вы хватаетесь машинально, всегда ожидая обнаружить ее в этом самом тайнике; любимое пальто, в которое кутаетесь с надеждой пережить еще один ненастный сезон; неизменный ароматный кофе с утра, который есть главный стимул, чтобы выбраться в холод зимней квартиры; привычный трамвай, что везёт вас по знакомому до слез маршруту; подъезд, в который забегаете с ветреной улицы, хлопком двери ставя грань между негой вечернего отдыха и тяжелым рабочим днем, считаете башмаками знакомые ступеньки, ныряете в квартиру и облегченно выдыхаете — дома. Это то, что из чего складывается вся знакомая рутина. И как бы мы не желали это отрицать, нам в ней комфортно и мы неосознанно хотим, чтобы бытовали неизменные практики и ритуалы, чтобы что-то оставалось стабильно-обыденным. Вот и эта точка на карте, медленно вырисовывающаяся большими мазками, постепенно выглядывающая по мере продвижения по линии проспекта, напоминает о том, что солнце все также сегодня встало на Востоке, также зайдет на Западе, земля продолжит вращаться, а за унылым ноябрем вновь заиграет томное лето. Нет, но утренний Петербург это совсем другое дело. Его бы поймать, утащить с собой, вдыхать его до изнеможения, упиваться теплом его дремотных улиц, слушать тихое дыхание по-осеннему хрустального безмолвия. Да не дастся ведь, капризный. Так любуйтесь, издалека. Но на самом деле город очень скрытный. Он может вежливо кивать, едва ли растягивая уголки губ в улыбке, а потом оставляя вас в полном недоумении, возьмет свой зонт, перекинет через плечо теплый шарф и бесшумно удалится. И хотя любит красоваться и блистать имперской роскошью, горделиво вздергивая нос, намекая на легкий снобизм, выраженный в многолетней яркой истории, Петербург все же крайне молчалив и сдержан, даже холоден и безразличен порой. Однозначных ответов вам никогда не даст. Он часто прячется и ускользает ровно в тот момент, когда вам кажется, что вы смогли к нему подобраться достаточно близко. Куда он убегает? Конечно, в Старую Коломну — здесь обитает сама душа города, здесь его уютный домик, заваленный антиквариатом и букинистикой. Здесь стены хранят фантомную боль старых ран, что давно затянулись, но все еще напоминают о себе в непогоду. Петербург тащит в свое жилище всякую всячину — причудливо мешаются здесь следы былого величия, затейливые и претенциозные элементы с безхитростными, почти провинциальными отпечатками. Немного диковинный, по-доброму нелепый и чудной, этот дом пахнет свежей выпечкой и ароматным чаем. И хотя рядом лазурью очерчен изящный Мариинский театр, праздные зеваки не забредают в скромную Коломну. Сюда убегали писатели и художники, чтобы подружиться с городом, попросить у него совета. Здесь литературные герои вершили свой суд. Здесь совсем другой город. Тихий, честный. И если он открыл вам двери своей квартиры, будьте уверены, он вам по-настоящему доверяет. Если вам удалось полюбить город здесь, где он так доверчиво указал на болевые точки, вне сомнения, эта любовь уже не изотрется никогда. Теперь это навсегда.

***

После работы люди пойдут гулять, стремясь ухватиться за теплые вечера с долго нетемнеющим небом. Пойдут шуршать листовой, пока не вернулись дожди и не смыли легкую осеннюю позолоту. Пока осень не перестала заигрывать с летом. Они, конечно, не будут торопиться. Спешка здесь как-то неестественна, ни к чему вовсе. Они будут мерно вышагивать по камню, который все еще хранит следы тех, кто когда-то писал историю города. Камень-то все помнит, и их шаги тоже отпечатает в холодной тишине веков. Они будут делиться мыслями друг с другом, расскажут о том, что начальник беснуется, а квартальный отчёт на пишется, будь он неладен, но милая коллега угостила сегодня за обедом кофе, а потому рабочий день пережить оказалось немного проще. Быть может за неспешной прогулкой они будут вести беседу о политике Николая Первого, как всегда не найдя однозначных ответов. Кто знает! Люди будут говорить с городом. Совершенно точно остановятся около творения Монферана, точно повиснут между водой и небом, чтобы перевести дух или чтобы спросить совета у темных вод Мойки. Тяжело вздохнут над извечными лесами на куполе Спаса. И, конечно, захотят запечатлеть робкий поцелуй в щеку или тесные объятия именно на этом мосту, потому что в ночном свете желтых фонарей город красив до щемящего сердца, и мечтается этот момент нежности запомнить, навсегда связать с этим местом. Люди совершенно точно будут любить. Петербург будет любоваться влюбленными друг в друга и влюбленными в него. Он будет много курить, крошить хлопьями пепла, что лихо подхваченные ветром, закружатся в замысловатом танце. Он будет долго всматриваться в обузданные камнем глубокие омуты. Он тоже будет любить. А безмолвные защитники города с косматыми гривами будут и дальше охранять его покой.