Дочь Чернобога

Эстер выглядит как больная чахоткой принцесса. Из древних, нянькиных сказок. Эстер часто молчит, и ничто, никогда не способно улыбнуться в ее тихом, красивом лице. Она напоминает бледную куклу, разодетую в тюль и паутину кружав. У нее прекрасные, большие глаза — как у маленькой лани; в них дремлют глубины горных озёр. Она белокожа и златовласа — как уже было сказано, — Эстер — смертельно больная принцесса. Но не чахоткой: отчаянием, тоской и всеразрывающим одиночеством. Эстер — сирота. Об этом знают и помнят все, начиная от нелюдимого дяди и заканчивая невидимым глазу сверчком, что временами стрекочет на расстроенной скрипке. По крайней мере, так говорила нянька Аннет. Эстер — повадками — сущая ведьма, да говорят, так и есть. Говорят, в жилах этой девчушки течет ведьмовская кровь. Говорят, ее покойная мать была из таких, упокой господь ее душу. Хотя, если слухи правдивы, не того бога стоит о ней умолять. Эстер — необычная. И это все, что о ней стоит знать. В дом дяди — мрачный особняк среди непроходимых лесов, расположенный в пяти часах ходу от крошечной деревушки, она попала очень давно. Примерно тогда неведомый рок отнял у нее все — дом, имя, семью, понимание, память. Рассказывали, ее подобрали на какой-то дороге — она шла одна и что-то пела, собирая в букет васильки. Люди чурались ее — мало ли, откуда посреди пыльной дороги, в необитаемой местности могла взяться маленькая девочка, схожая с фарфоровой куклой? Да и малышка Эстер более напоминала русалку, чем смертное существо. У людей практически не бывает такой полупрозрачно белой кожи, таких синих глаз. Человеческие детеныши не бродят в пыли в абсолютно чистых рубашках и венках из неувядших цветов на распущенных волосах. А нежить каждому лучше обходить стороной. Правда, нашлись наконец сердобольные люди, удачно не обременённые предрассудками и суеверием. Они-то и подобрали Эстер, отвезли в город, что-то там сделали. Для самой девочки этот промежуток времени был как в тумане: сумятица лиц, голосов, много чужих, и все взрослые, никто не хочет играть, не знает о песнях рек и ветра, не ценит голос природы, голос травы, неба и птиц… Этих взрослых волновали какие-то глупые мелочи. Они спрашивали ее имя, возраст, откуда она, показывали какие-то картинки, давали странные пилюли и решали, могут ли быть у этой девочки родственники. С учётом, что сама девочка не может даже имени вспомнить, а на груди у нее болтается массивное кольцо с бледно-зеленым камнем и ажурной резьбой из сплетения языческих символов. Эстер знала свое имя, но на языке Древнего Леса оно звучало длинно и протяжно, и столь дикий звук был бы страшен уху обычного человека. А потому она упорно молчала. И уже было смирилась с участью оказаться в сиротском приюте. Но тут, как по мановению волшебства, объявился какой-то дальний Родственник. Эстер даже не знала как он выглядит. Но в ее положении это не казалось настолько уж странным. «Родственник» назвался мистером Огилви, предъявил какие-то бумажки, что-то сказал, в чем-то заверил, короче, уладил по-взрослому. А потом взял притихшую девочку на руки и тихо, особенно как-то сказал: — Ну, здравствуй, Эстер. И с улыбкой насвистел ей на самое ухо приветственный крик ветра. Тогда-то Эстер поняла — этот незнакомый мужчина хороший. Он свой, он ЗНАЕТ, он не столь глуп, как все остальные. А значит, ему можно верить. И она улыбнулась в ответ. Это был один из немногих раз, когда мистер Огивли удостоился ее тихой улыбки. С тех пор много воды утекло, много в мире всего изменилось, а багряно-медные листья ровно тринадцать раз осыпались у ворот поместья «Белая астра». Эстер осторожно собирала букеты во время прогулок и связывала в пучки атласными лентами. В последний день осени эти листья сжигались — таково правило. И сколь велики не были бы опасения слуг, хозяин строго-настрого запретил хоть как-то препятствовать действиям немногословный воспитанницы. Эстер одевали, кормили и баловали, потакая ее желаниям. И одинокий дядя-старик потворствовать ей больше других, странно привязавшись к нелюдимой малышке. Дядюшка Джастин — тот самый загадочный родственник, владелец «Белой астры», был достаточно богат, чтобы исполнять не только свои нужды, но и прихоти. Даже самые глупые. И при этом, у него хватило бы средств на содержание ещё двадцати таких, как Эстер. А если проще — девочка могла не беспокоиться о своем будущем и тихо взрослеть, вдали от чужих глаз, постепенно расцветая, напитываясь красотой туманных лесов и текучих рек, пробуждая в себе бессмертную красоту колдовской крови. К семнадцати годам она была краше морозного утра, гибче ледяного клинка, нежнее махровой розы. Но недоступностью и молчаливым холодом ее могли превзойти разве что древние звёзды. А Эстер и была кем-то вроде звёзды. Прекрасная статуэтка, исполненная горечью медленно угасающего существа. Или же, хотящая казаться такой. *** Месяца через три, после того, как Эстер минуло восемнадцать, а следовательно, когда она уже могла быть полноправной наследницей, разразилась страшная буря. Это было в конце октября, а в ноябре мистер Огивли стал совсем плох. Он уже почти не вставал с постели, чаще всего, лежал пластом ровно посередине громадной кровати с тяжёлым балдахином. Его слабые пальцы едва-едва шевелились, перебирая жемчужные четки. Иногда он впадал в забытие и невнятно стонал что-то. Иногда бодрствовал, и тогда просил привести к себе Эстер. А потом, подолгу оставался с ней один на один, как бы мысленно прощаясь с жизнью и миром. Сама же Эстер, казалось, становилась в те часы теплее и мягче, будто оттаивала. В ее душе поднималась печаль и любовь, полудетская любовь к человеку, сыну земли, хоть и не такому понятливому, но доброму и ласковому с ней. И с самой жизнью. А жизнь, как известно, — древнейшая святыня. Жизнь — это самая сильная магия. И видя, как от секунды к секунде жизнь дядюшки Джастина все гаснет и гаснет, Эстер испытывала тихую грусть и ласковое сострадание. Она хотела облегчить мучительность смерти и дать возможность чистой душе воспарить в небеса… — Нет мне прощения, — сказал как-то мистер Огивли. — Не смилуется надо мной милосердный Господь и пречистая Дева… Нет. Тем, кто сошёлся в колдовстве с языческими божествами нет места в золотых садах Рая. Но и в Гиеене его не найти — не ухватить Диаволу честной души, кою заступничеством озарила дева-Макошь. И ты, дорогая, не бойся. Ничего не бойся. В твою душу пути лукавым заказаны. Твоя душа служит иным существам… Иным существам… да. Эстер медленно оправила рукава белого платья и отложила толстую книгу, которую читала до этого вслух. Это стало своеобразной привычкой — все же, умирающий старик нуждался в утешении. И с благодарностью его находил в звучании чистого, юного голоса. — Как это случилось, дядя? — тихо спросила она, приближаясь к постели, простыни на которой отдавали сиянием могильного мрамора. Мистер Огивли, за последнее время иссохший и изменившийся до неузнаваемости, пожевал сухими губами: — Не мне говорить о чужих тайнах, Эстер. Извини. — Мне не позволено знать даже кто я такая и кем были те люди, что подарили мне жизнь, так? Дядюшка Джастин горько вздохнул. — Он не придет, покуда я жив. Эстер осторожно присела на краешек кровати, отодвинув сперва одеяло. Складки белого платья, лёгкого и воздушного, легли как цветочные лепестки на могилу. — Поверь, я давно знаю… давно знаю. Это был уговор, в обмен на спасение души твоей матери… Он построен на этом, Эстер… и он позволил защитить ее от людей. — О чем ты говоришь, дядя? Мистер Огивли поднял на нее усталый, болезненный взор. — Тот, кого полюбила твоя нежная мать, мог спасти от проклятья ее… древнего проклятия нашего рода… Но полубожественное дитя должен воспитать человек. Дитя сможет уйти в дом Отца своего — под сень древнего леса, только когда Условие будет исполнено. Час уже близок, Эстер… Позволь мне пойти вперёд тебя… во владения вечного сна. — Но дядя!.. Мистер Огивли протянул слабую руку и погладил воспитанницу по щеке. — Наш род, детка, — горько улыбнулся он. — Проклял своих дочерей и жен, продав их христианскому Аду. Я и мой покойный брат, Эстер, мой брат… Генри… Словом, мы оба знали, что против древнего зла есть другая, более древняя тьма. Послушай, милая, твоя мать… моя дорогая сестрёнка Таира, с детства предпочитала лес сводам родного поместья. Там она встретила Его, Древнего Бога, которому поклонялись древние люди из славянских племен, до того, как христианство опустилось на землю. Он забрал ее с собой, избавив от проклятия рода, но его Бессмертное Дитя обладало телесной оболочкой смертного существа… И воспитать ее должен был человек… Я старик, Эстер. Мои слова напоминают бред умирающего, да то он и есть. Но пойми одно: ты — Единое Дитя Древнего Бога, и мир этот чужд тебе. Я хочу верить, что все сделал правильно… Хочу верить… Сыграй мне, дорогая! А я подремлю напоследок. Эстер тихо и легко, как болотная нимфа, проскользнула по комнате. Ее тонкие руки откинули крышку рояля, воздушные пальцы коснулись клавиш. Первые вздохи музыки звучали печально, звенели слезой весенней капели и осенней печалью. Эстер вздохнула. Эстер улыбнулась. Эстер оживила тихую музыку. Медленно-медленно, будто блуждая в лабиринтах иллюзий, плела свои кружева душа вечного леса, отдаваясь единой мелодией. И всякий, кто слышал эту последнюю песню невольно мог думать, что нет в мире ничего более подробного, что нечеловеческой силой создан этот напев. Вот, умирает удивительный человек, — можно было подумать. — И сам древней лес благословляет его на загробную жизнь. Покойся же с миром! А песня все жила и звенела, смеялась и трепетала, вырываясь из-под кончиков тонких пальцев. И в темной, холодной комнате могло показаться, будто напеву мелодий вторят звонкие голоса воздушных существ, вознесенных в глубины навьих веков. Эстер все играла, тихо, чудно́ улыбаясь. Не поднимая головы, она видела и слышала, как тонкие души умерших сходятся к ней, преклоняют колени и слушают, слушают, слушают… Плачут. Поют. Славят Темную Деву. И она улыбалась, и пела для них. — В добрый путь, дядя, — сказала она наконец, не поднимая глаз от черно-белой дорожки клавиш. — Ты сделал всё правильно. И, померещилось ли, но тонкая тень скользнула к двери и незаметно пропала. — Кто мой отец? — строго спросила она, поднимая глаза, принявшие оттенок самой роскошной из бездн. — Назовите мне Имя Его, как я называю свое. И будто рокот моря, вой ветра и стон древних ветвей зазвучал отовсюду, нарастая, гудя. Звук сливался в напев, и среди его голосов можно было услышать, как хрупко отзывается слово: «Чернобооог… Чернообог… Чернообооог…» — Будете ли вы служить мне? Пространство зазвенело, затрепетало и древние души склонились перед тоненькой девушкой. — Ведите меня в дом Отца Моего, как послушную дочь. Обвенчайте с Вечным Духом Лесов, и слушайте песню мою, дети навьи!.. Она поднялась, зашуршал и тонкой волной всколыхнулся подол белого платья. Эстер — чахоточная принцесса из нянькиных сказок — впервые стала здоровой, опасной и сильной как прекрасная тьма. Она тихо отворила тяжёлую дверь и вышла на улицу. Темный лес приветственно загудел, принимая в свои объятия заблудшую дочь. Больше ее люди не видели.