КИШ или Коллекция известных шедевров

      Слушай же повесть о душе той, что была поглощена огнём во имя правосудия. Голос её вознёсся над пламенем костра, что поглотил бренное тело, но связал с вечностью силу любви.       Из заоблачного мрака, где нет света, раздался её шёпот, полный скорби и нежности, обращённый к тому, кто стал палачом её сердца. Звучали слова её, раскалывая душу на осколки, неся горечь и преданную любовь:       - Не вини меня за то, что я стала иною. Дорогой мой, прости… не могла я убежать от судьбы, как и ты не мог избежать своего долга.       В крошечной комнатушке, где царил лишь тусклый свет свечи, на коленях стоял Палач, осенённый невыразимой скорбью. Одетый в простое рубище, в сей отрезок времени, являлся он обычным человеком - не стражем закона, не грозным палачом, но душой измученной, что не знала ни сна, ни успокоения. Руки его, дрожащие, держали вцепившийся в пальцы подол платья, единственное, что осталось от той, кого любил, и кого, ведомый судьбой, сжёг на костре. Платок её, обугленный, дышал ароматом, когда-то знакомым, как дыхание весеннего сада, - её смех, её глаза, её голос… всё было в нём, как в тайне, утерянной навек.       - Правосудию я верил, но теперь в нём нет мне места, - сорвались слова, обращаясь к тени незримой, витавшей вокруг, недоступной, но желанной.       Слова, горькие, как старое вино, ударялись о стены комнатушки, и стены те, как старые хранители, впитывали исповедь его, что терзали душу разбитую. Марево да ореол света, исходящий от свечей шевелились, точно в ответ на боль его, а платок, тлеющий обрывок былого счастья, оживал в руках, ударяя прямиком в сердце. И видел Палач перед собой образ возлюбленной, словно стояла она здесь, в ночи, руку простёрши, как некогда, в прощении. Но лишь капли воска отвечали ему, будто сам мрак проникался клятвой некогда данной, что связала две души навек.       Слушай же теперь историю о том времени, когда свет солнца ещё был ясен да безобиден, а детские шаги поглощала мягкая земля, как перезвон колокольчиков, уводя двоих в леса и поля. Много лет назад, в самом начале пути, ходила она с мальчиком, другом своим единственным, что потом назовёт её невестой, а сам станет палачом. О, были те дни, когда детское их счастье, невероятное да волшебное, подобно первому снегу, освещало две души, томясь от зова неведомых сил, что манили девушку в ночи, заговаривая о том, чего живым знать не дано. Сидели они тогда под раскидистыми деревьями, и её детское сердце, ещё невинное, тянулось к нему, и слова были просты, и смех звонок.       Порой, когда свет дня меркнул и вечер опускался на селения, ощущала девушка, как взгляд её невольно устремлялся вглубь тенистого леса, и слышала она что-то, чего не мог понять никто - рокот ветхих сил, звавших дитя человеческое и обещавших ей то, что недоступно смертным. Скрывала она дар свой, как страшную тайну, надеясь, что хватит ей сил устоять, но чем старше становилась, тем громче зазывали нечистые, и тем мрачнее оборачивались помыслы.       И видел тогда он, палач её будущий, что лицо её, бывалое смеющееся, притемнялось тоскою, ему неведомой. И как бы он ни пытался разгадать её боль, улыбкой лишь отвечала она, скрывая от него свои тревоги. В сердце её теплилась любовь, однако тьма, что росла внутри, обжигала её, отдаляя от света.       Но настала пора, и, влекомая роковым зовом, начала она покидать их милые места, уходя, когда ночь вбирала в себя последние краски заката, чтобы бродить по тропам лесным, сквозь завесы старых дубов, где, как ей казалось, шептались невидимые создания. Чувствовала она, что силы те питаются её страхами и желаниями, вкладывая в руки юные знаки, полные колдовства потустороннего. А палач, будущий её, смотрел с болью да унынием, замечая, что незримое сердце доброе омрачает, и не знал он, какое мытарство разрывает душу девичью. Вспомнит он позже, стоя у огня, как скрывала она мучения жуткие, даруя лишь светлое, что смогла сохранить в сердце своём.       Так началась та дорога, что вела её от мира живых к миру Авадона, и любовь её к Палачу, пусть и крепкая, всё равно уступала голосу, что звал её дальше, за пределы, неизвестные смертным.       Шли годы, и тьма, что некогда манила её, обратилась в зов могучий, неотвратимый, разбивающей утёс, от чего покидала девица ночами деревню, сбегая в леса, полные загадок. Под кронами, где даже лунный свет был чужд, являлись ей образы - то верховные ведьмы, то создания потаённые, что говорили с нею языком змея да ворона мудрым. Сперва она лишь слышала голоса их, манящие в объятия свои, но с каждым днём становились те отчётливее, открывая чары, что сердцу людскому знать не положено.       Однажды под светом полной луны, в лесной чаще, появились пред ней очертания человеческие, блуждающие в куреве. Мерещились силуэты иных ведьм, тех, что сгорели за своё колдовство, но ныне обнажённые, с кожей обгоревшей, ходили хороводом, водя гостью долгожданную в танце эротическом. И, подчиняясь воле духам бесплотных, склонялась она, принимая дар, повторяя обряды тайные да заучивая заклинания, что плоть ослабляли, впиваясь в дух падший магией чёрной.       Плата за силу ношей тяжкой обернулась: лунным светом тело девичье сковывала дрожь, вынуждая кости неестественно выгибаться под ударами судороги, а по утрам лицо её бледнело, будто высыхала сама кровь в её жилах. Некогда бархатная кожа обращалась в цвет мела, а яблоки глазные темнели, оставляя лишь яркие зрачки, обратившиеся в угли давно погасшего костра. Глядя на отражение своё, видела она, как заостряются черты, и в каждой ночи её облик всё больше отдалялся от человеческого.       На заброшенных пустырях, что скрыты были за деревней, под покровом звёздного неба, собирались те, кого смертные боялись. В их круге новообращенная силу черпала, что кружила её, как ветер шквальный, и, вглядываясь в огонь, видела девушка образы далёких времен, лица тех, кто прежде знал заклинания стихийные.       И поняла она, что возврата нет.       Приняв тьму свою, впустила новообращенная её в сердце, и всякий последующий взмах руки, шепотки проклятия, делали её одной из ворожей, членом семьи, отвергнутой обществом. Жизнь убывала, да в груди пылал огонь силы, что не знал ни милости, ни жалости. А тайны свои и страхи, что разъедали изнутри, она скрывала, как кот заострённые клыки в руках хозяина. Живя меж людей, смеялась она с прежней лёгкостью, вот только сердце стало зеркалом ночи.        Палач, что другом являлся да избранником будущим, глядел на неё с тревогой, сдерживая страхи свои перед сущностью, что скрывала себя под личиной человеческого смеха, тая нечто жуткое, что сковывало сердце людское. Гонимый подозрениями, проследил он за невестой своей, да углядел, как в час полуночный та круг обводила из пепла и трав сушенных, что известны ей были от сестёр тёмных. Становилась та в центр, нашёптывая слова дивные, творя ритуалы, отнимающие плоть и дух: стоило устам девичьим произнести речь неясную, как сжимала мгла тело её, и падала она от жуткой боли, хватаясь за клетку грудную.       Но молчал Палач, скрывая тайну её, не говоря об увиденном даже с Ведьмой юной, и при встрече слегка пощипывал за щёки впалые, придавая мертвенной бледности долю румянца, скрывая в руке своей пальцы её исхудавшие, зацеловывая губы потускневшие, якоже высохшая роза, до красноты алой.       И всё же бывали мгновения, когда, глядя на возлюбленного своего, искала Ведьма юная путь назад, пытаясь отказаться от колдовства тайного, пытаясь оставить и ведьм, и обряды, мечтая обрести мирную жизнь с тем, кто собственной жизнью рисковал, дабы сохранить жизнь нечистой. Но дни мира приносили большую слабость: без тьмы, что наполняла жизнью, угасала Ведьмы, и сила, что однажды вошла в её сердце, не могла быть оставлена навсегда.       Снова и снова склонялась она пред ночной тьмой, возжигая костры из трав, чьё пламя было синеватым, и собирала в круг тех, кто знал заклинания древних духов. Под светом звёзд, что холодным блеском касались её кожи, она повторяла слова, возвращающие ей утраченную жизнь, и черты её вновь обретали форму, как пепел, что сходит с горящей бумаги. Она вбирала в себя силу, что давала ей облик прежней, но прощалась с той девушкой милой, что жила глубоко в её сердце. В отчаянии, зная, что сущность навек переменилась, смеялась Ведьма, скрывая за смехом истлевшую душу, и возлюбленный её, друг детства, смотрел со скорбью, видя в глазах родных безразличие, ему неведомое.       Как-то раз, когда тени лесов простирались к горизонту, встретила Ведьма на пути своём Палача - истощённого, с порванной одеждой и с запёкшейся кровью на виске. Вид у него был суров, и шрам багровой лентой пересекал плечо. Знала она, что не скажет возлюбленный о боли, а лишь молча продолжит смотреть на неё взглядом, полной немой тоски. И тогда, не раздумывая, коснулась она раны:       - Позволь, любимый, боль твою унять, да не гляди же ты на то, с кем водится невеста твоя.       Молча девушка вывела его к озеру, где трава была холодна да свежа, как зимний иней, и там, под луною полной, открыла ладони, обращаясь к сёстрам своим, забытым миром живых. Серебро окутало её пальцы, и звёздный свет сошёл с неба, проникая в плоть Палача, сливаясь с его кровью, даруя ему исцеление. Вглядывался он в невесту с благоговением и ужасом, видя, как лицо её обретало чуждое выражение, как глаза её вспыхивали, полные чёрного блеска. И она, испугавшись, отстранилась, осознав, что тайна её обречена быть раскрытой. Но Палач лишь взял её за руку:       - Жизнь - игра со смертью, где святость - там и грех... язык мой молчать будет, дабы слово не стало бедой, и лишь сердце одно понесёт бремя истины во имя любимой, дабы зло не коснулось того, кто милее жизни, и ради тебя останется лишь безмолвие, как обет вечный.       Он понимал, что свет и тьма сошлись в ней, и поклялся, что тайна её уйдёт с ним в могилу, ибо видел в ней не порок, но часть её, что ни один смертный не сумел бы понять. Она опустила глаза, и, приняв руку Палача, прошептала:       - Если путь мой отвергнет свет, и во тьме скроется мой лик, знай, что нет в мире мрака столь глубокого, что мог бы вытравить тебя из сердца моего. Где бы ни лежала моя дорога - в бездне или под звёздами, - ты навеки останешься пламенем, что согревает, и светом, что ведёт. Даже если мой путь приведёт к безмолвию и греху, душа моя, клянуся, будет хранить образ твой как чистый лик, как единственный оберег во мраке, что вьётся вокруг. Знай, что, если паду я в преисподнюю без возврата, навеки ты будешь тем, кто согреет мой последний вздох и память вечную, что ни время, ни смерть не смогут отнять.       Сжал Палач ладонь костлявую, обещая, что никакая сила дьявольская не вытравит возлюбленную из его памяти. И в ту ночь, под звёздами, клялись они друг другу в верности, хотя знали оба, что не суждено быть вместе Ведьме и служителю закона.       Недолго тянулось то молчаливое согласие.       Один из деревенских, что издали видел сцену у озера, заметил странный свет, исходящий от девушки, и пересуды о чарах пошли по деревне, как воронья стая, не зная преград. Гневом и страхом обернулись слова людские, и вскоре судьи, стражи деревенские, пришли к порогу Ведьмы.       Вывели обречённую на площадь, окружённую толпой, и слова обвинения зазвучали громче стальных кандалов. Горожане перекрещивались, искали в лице побледневшем доказательства греховного искусства, а судьи вокруг стояли, выдвигая Ведьме обвинения. Она вскинула взгляд, и в толпе лиц, застывших в суровом ожидании, увидела его.       Стоял он, белее полотна, и поняла Ведьма: сердце возлюбленного рвётся от бремени любви, скованной обязанностью.       Палач стоял, одоленный долгом и присягой, которую поклялся выполнять, но сердце его сжималось, как железо в огне, ибо судьба привела его к столбу, где была привязана его невеста. Толпа окружала их плотным кольцом, крики сливались в рёв одичалый, ударяя сильнее хлыста. Пуще в людских лицах злость распалялась, стоило кому-нибудь упомянуть её звание: «Ведьма!»       Обращало гнусное прозвище сердца человеческие в камень, оставляя место одной лишь жестокости. Но ему, Палачу, не было иного пути - глаза судейские знали его присягу, а во взорах толпы видел он ненависть, требование. И когда приказано было ему наказывать невесту свою, занёс он плеть рукой дрожащей, не в силах глядеть на взор её, полный гордости, что таилась в ней с рождения. И всё же по приказу, обрекая свою душу, нанёс он ей первый удар, который заглушил довольные крики наблюдателей.       И каждый последующий удар бил его самого, разрывал сердце в клочья. Но не дрогнула Ведьма, не взмолилась о пощаде, лишь взирала на него взглядом, в коем не было ни укоров, ни слёз, лишь след великодушного прощения.       Он бил её плетью, хотя и считал лучше всех.       Когда окончательный приговор был вынесен, и толпа стала роптать в ожидании конца, в последний раз их глаза встретились, и понял Палач, что обречён на вечные муки за то, что вынужден был предать её, невесту свою, во имя закона.       Пламя огня, сотканное из языков злобы и слёз, подбиралось к телу хрупкому, не зная пощады.       Ведьма стояла на костре, привязанная, не предаваясь страху. Дым, клубящийся вокруг, пропитанный запахом горящих дров, обволакивал её да обнимал, выжигая лёгкие до той поры, пока жизнь её не стала частью священного огня.       Толпа взирала жадными глазами, ожидая, когда она сдастся, когда её крик растворится в их собственном ропоте. Она же не сводила взгляда с Палача своего, что стоял там, на краю площади, безмолвный и сломленный. И видела она в нём не только боль собственную, но и вечное раскаяние, которое прожжёт его сердце сильнее, чем тот костёр, что поглощал её. Душа её, подобно ветру, рвалась к нему, к тому, кто принял сущность дьявольскую без осуждения, и слова, звучащие, как вечный обет, сорвались с её уст, обращённые к нему:       - Покоя не найду, и как тень за тобой последую, любимый, - за то, что стал палачом моей души и сердца. Буду с тобой до тех пор, пока сердце твоё не остановится.       В крошечной комнатушке, где царил лишь тусклый свет свечи, на коленях стоял Палач, осенённый невыразимой скорбью. Одетый в простое рубище, в сей отрезок времени, являлся он обычным человеком - не стражем закона, не грозным палачом, но душой измученной, что не знала ни сна, ни успокоения…       - Правосудию я верил, но теперь в нём нет мне места! – повторил он сквозь слёзы и поднял взгляд на икону. – Отрекаюсь от светлого во имя любви!       Дрожащей рукой дотянулся он до кинжала, что лежал на столе и, медля короткое мгновение, задержал дыхание, чувствуя присутствие возлюбленной рядом. Сердце его, разрывающееся от боли, знало – только так он сможет отыскать её и воссоединиться вновь.       - Жди меня, душа моя, - прошептал он, и свет свечи погас, оставив комнату в вечной тьме.