Детство

— С ней все будет хорошо, — прошептала Микаса, взяв Леви за руку и уводя его от двери. В комнате за этой дверью царил полный бедлам. Дети носились из угла в угол, хватая игрушки, карандаши и вообще все, что только попадалось им под руку. Леви взглянул на Микасу, отведя глаза от маленькой фигуры их дочери, которая стояла посреди этого хаоса. Над ней склонилась ее новая воспитательница. Пусть только кто-то из этих оболтусов попробует довести ее до слез… Леви с силой сжал руку в кулак, стараясь даже не думать о том, что он сделает с теми, кто решит обидеть его девочку. Леви знал, что все это глупо, но он ничего не мог с собой поделать. Он ощущал подобную беспомощность всякий раз, когда дочка смотрела на него своими огромными глазами, умоляя: «Еще одну сказку, пап». Но сейчас он чувствовал себя особенно паршиво, был совершенно раздавлен. Даже на войне не было так тяжело. Даже в детстве, на темных улочках подземного города, где жестокость была обычным делом. Микаса нежно держала его за руку. И только это помогало ему идти дальше по коридору, прочь от двери, вместо того, чтобы броситься в эту комнату, сгрести Кушель в охапку и забрать домой. Надо ли было ее вообще приводить в этот сад? Леви задумался. В конце концов, ни он, ни Микаса никогда не посещали подобных учреждений — и ничего, выжили. Ну, как сказать… В памяти невольно всплыли веселые уроки дядюшки Кенни. Этого ублюдка беспокоило только одно: сможет ли он, Леви, разобрать, что написано на ворованном товаре. Лишь для этого он учил его читать. А перо его учили держать — чтобы подделывать подписи. Кенни не дал ему ничего стоящего, чем Леви мог бы поделиться с собственной дочерью. Когда они уже вышли из здания, Леви внимательно посмотрел на Микасу. Несмотря на спокойное выражение лица, он не мог не заметить, как она крепче сжала его руку, и как опустились уголки ее губ. Она повернула налево, за угол, уводя его за собой по знакомой улице в сторону чайной. На губах Леви заиграла невольная улыбка. Микаса переживала так же сильно, как и он, думая о том, что сейчас вернется в пустой тихий дом. — С ней все будет хорошо, — не то утвердительно, не то вопросительно сказала она. Она прятала от него свой взгляд, а ее голос звучал тихо, еле слышно в шуме улицы. Когда они подошли к магазину, Леви потянул на себя ее сумку в тот момент, когда она протягивала руку к двери. Он обвил рукой её талию, и Микаса подалась назад в его объятия, уткнувшись головой в его шею, не обращая внимания на прохожих. В горле застрял ком. И Леви сначала слегка погладил Микасу по волосам, прежде чем откашляться. — Давай войдём. Леви делал заказ и наблюдал за Микасой. Она сидела за столом и смотрела в окно, немного нахмурившись. Он моргнул и был вынужден попросить девушку за стойкой повторить дважды то, что она ему объясняла. Леви поморщился. Ну вот, теперь он не может себя в кучу собрать, даже чтобы заказ сделать. Микаса перестала хмуриться, как только он поставил на стол перед ней напитки и присел, накрыв ее руку своей. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы улыбнуться. Затем она взяла в руки чашку и сделала глоток, покосившись ненароком в сторону окна. — С ней все в порядке, — его слова звучали уверенно. Хоть сам он был не так уверен в том, что говорил. Она вздохнула, с тихим звоном опустив чашку на блюдце. — Я знаю, но я не могу перестать думать о том, что может случиться. Дети могут быть жестоки. Я помню, как издевались над Армином. Кушель такая тихоня… Хотя Леви намеревался ее успокоить, вместо этого он хмыкнул себе под нос, перебивая: — Тихоня? Ты не припомнишь, как сегодня пришлось преследовать ее по всему дому, чтобы просто причесать? Микаса хихикнула. — И правда. Хотя я все равно переживаю. Что, если кто-то из них будет ее донимать из-за нас? Леви вздрогнул. Это было то самое предположение, что заставляло его мозг вскипать, когда он думал о потенциальных обидчиках дочки. Он глубоко вздохнул, напоминая себе о том, как хорошо она держалась со старшими детьми и всегда могла постоять за себя, когда они заходили в гости к Жану или Армину. Особенно запомнилось одно событие. Тогда даже пришлось наказать Кушель, запретив гулять, за то, что она ударила одного из мальчиков, измазавших платье ее куклы грязью. — Она им покажет. Она же наша дочь. — Леви! — Микаса прикрикнула на него, краснея. В это время на них стали оборачиваться другие посетители. — Это нисколько не лучше, — она прошипела, прикрывая лицо рукой. — Нет, лучше, — он самодовольно усмехнулся. — Ну, зато теперь ты злишься на меня вместо того, чтобы беспокоиться о ней. Микаса оглянулась перед тем, как пнуть его под столом ногой. — Ой, — возмутился Леви. — Не очень-то мило с твоей стороны, отродье. Она покачала головой, прикрывая лоб рукой. Во всей ее позе читалось явное негодование. Однако последнее компенсировалось тем, что уголок ее губ был приподнят. — Я клянусь, если бы я тебя не любила, придушила бы. Теперь губы растянулись в улыбку. Несмотря на тревогу, Леви улыбнулся в ответ. Он снова вложил ее руку в свою и сплел пальцы. — У нее будет то, чего никогда не было у нас, — он напомнил им обоим, почему они решились на это. Микаса кивнула. — Ты прав. Пошли домой. Насладимся тишиной. Мы и не заметим, как пролетит время, и нам придется снова идти за ней. Леви бросил пару купюр на стол и вышел вслед за Микасой. Быть может, посреди всеобщего бедлама в той самой комнате они расслышат радостные крики и хохот Кушель, когда придут за ней.