Я видел в нём любовь

      Несмотря на внутренние перепалки, он волновался. Волновался и писал ему. Он продолжал любить и считать себя ничтожеством. Продолжал оповещать брата об опасностях.

«Д.

Возможно, тебе не очень хочется получать от меня письма, но мне было необходимо донести эту новость до тебя как можно скорее.

Ответ можешь не писать.»

      Он беспокоился о нём, но совершенно забывал про себя. Берёг чувства, но не душу, не тело и, тем более, не кусок несчастной жизни. Альберих считал себя недостойным. Недостойным любви, жизни, Мастера. А в его записях было невозможно не уловить печаль, испытываемую изо дня в день.

«Д.

Не советую продолжать в том же духе...

Хорошего пути.»

      Ему было невыносимо больно, когда он узнал, что Рагнвиндр осведомлён о его «секрете». Когда понял, что шрам, скрытый повязкой, теперь есть и в представлении Дилюка. «Вдруг теперь я ещё больше ему противен? Никудышный братец и урод. Прямо-таки комбо...»

«Если на правом глазу есть шрам, разве не естественно носить повязку, чтобы скрыть его?»

      Не то, чтобы Кэйа держал это в тайне. Ему просто незачем было об этом говорить. Незачем было открываться перед испепеляющим взглядом названого брата. Испепеляющим настолько, что, казалось, своими глазами Дилюк мог сжигать одежду на визави, снимать чужую незащищённую кожу и заглядывать прямиком в открытую нараспашку душу, выслеживая цель.       Альберих притворялся «одноглазым пиратом» до тех пор, пока действительно не поранил глаз. Это означало, что только теперь повязка перестала быть обманом. Теперь она стала позорным элементом жизни. Конечно же чувство вины давило на Кэйю со всех четырёх сторон. Иногда его посещало внезапное чувство паники: парень называл это «перетрудился», хотя происходящее связанно с работой лишь тем, что штабные дела дёргали за ослабшие ниточки нервов, дозволяя скрытому вырываться наружу.

«Всё это я навлёк на себя сам.»

      Но вот, что терзало душу кавалериста ещё сильнее: действительно ли Дилюк беспокоится о нём? От подобных мыслей Кэйа старался отмахиваться, убегать от них, сломя голову, лишь бы не мечтать, лишь бы не напридумывать себе несбыточных фантазий. Но это мимолётное «береги себя» в конце письма каждый раз заставляло чёртово сердце пропускать удары. Он не заслужил этих доблестных слов.

***

      С понедельника по четверг Кэйа завален работой: особо не подумаешь о чём-то отвлечённом. Возвращаясь поздним вечером в свою квартирёшку, думаешь только о том, как бы скорее лечь спать и забыть весь прошедший день. Собственно этим Альберих и занимается. Часто даже забывает снять какой-то элемент одежды или засыпает, не доходя до кровати. Такие проблемы с распорядком дня дают о себе знать каждое утро: частые боли в теле, а особенно сильные — в голове. Помятое лицо парень быстро приводит в порядок, всеми силами стараясь выдавить из себя хотя бы толику жизнерадостности и некого высокомерия. Под такой непробиваемой маской скрывается тщательно спрятанная усталость. Даже причёска, прячущая большую часть лица, участвует в этом спектакле вместе с вычурными костюмами, придающими исхудавшему из-за бесконечного стресса телу парня величественный образ. Иногда Кэйе кажется, что вместо работы в Ордо Фавониус ему стоило бы всё бросить и пойти в театр, где люди каждый день занимаются чем-то подобным.       С наступлением пятницы капитан кавалерии отпускает часть тягот своего существования. Например, забывает о штабе, прощается с дневной нервотрёпкой и, что не редко, выбрасывает наскучившие лица товарищей из головы. В этом ему, как ни странно, помогает старый друг алкоголь. Честно признаться, Кэйа совершенно недоволен тем, что, напившись, выкладывает всё, доставая прямиком из души и складывая стопочкой. Повезло лишь в том, что сестра Розария, которой Альберих скрупулёзно докладывает о своих переживаниях, умеет держать язык за зубами. Иногда в её взгляде читается великая жалость, будто перед ней бездомный котёнок, просящий еду у прохожих, а не взрослый парень, офицер Ордо Фавониус, держащий под своим руководством целую кавалерию. Говорить об этом вслух, конечно, никому не хотелось: ни девушке, ни, тем более, парню, который в такие моменты чувствовал себя ещё более жалким.       Особенно сильно Кэйа не любит напиваться в смену Дилюка, потому что каждый раз боится выпалить что-нибудь лишнее или чересчур глупое под градусом. Но так сложно порой бывает сдержаться и не выпить лишнюю кружку пива или бокал крепкого вина, прямиком с винокурни «Рассвет». Единственное, что нравится Альбериху в сменах названого брата — исподтишка наблюдать за его работой, одновременно потягивая вино и представляя, как Дилюк самолично удостаивался в качестве именно того напитка, что Кэйа вливает в больное горло.       Когда Розария не приходит на еженедельные встречи, парень не ищет собеседников, боясь нарваться не на того. А просто занимает одинокий стул в углу барной стойки и наблюдает за посетителями. Именно такие вечера Кэйа называет разведывательными, оправдывая свой рыскающий по головам взгляд. Иногда просто засыпает перед наполовину опустошённым сосудом, а когда и подсядет бард бродяжка, замечая скучающего кавалериста. Болтовня Венти частенько разбавляет серые унылые будни, но зачастую из его уст вырываются завуалированные советы. Альбериху частенько кажется, что этот бард не из простых ребят, но всё же быстро оставляет подобные мысли, топя в той же чаше, что и самого себя.       По выходным Кэйа сидит дома и страдает от похмелья, ведь нередко пятничными вечерами перебирает с алкоголем, пытаясь спрятаться от своего внутреннего «Я». Но однажды похмелье пришлось отложить, ведь парень пришёл поздней ночью домой и, не сдержавшись, в порыве истерики после задушевного разговора сделал пару неглубоких, но внушающих надрезов на собственной руке. Вся боль — душевная и физическая — смешалась во едино, заставляя Кэйю метаться от вопроса к вопросу. Зачем он это сделал? Он не знал и не знает по сей день. В тот день он, плача от боли, судорожно обработал раны и уснул, сжимая перевязанную руку, прямиком в ванной посреди холодного кафеля, на котором красовалось вкрапление сбежавшей крови. Возможно он даже надеялся умереть во сне, но ничего не вышло. И следующее утро пришлось начать, как и любое другое.       Отвратительные чувства вызывают воспоминания от той злосчастной ночи. Но вернуться в прошлое нельзя, да и, честно говоря, не шибко хотелось. Отговаривать кого-либо от действий под аффектом — самое муторное занятие на свете. Если человек искренне поверил в то, что он самый несчастный и никому не нужный, завязать с ним адекватный диалог покажется адом наяву. Затуманенный разум отказывается слушать и воспринимать реальность не пессимистично.       Кстати, именно в первый понедельник после случившегося Кэйа стал носить тот самый дополнительный ремешок на левой руке, соединяющий край рукава с печаткой, чтобы незажившие полосы, а позднее и оставшиеся рубцы, не было так сильно заметно на гладкой смуглой коже кавалериста. Внимания на эту новоиспечённую деталь особо никто не обратил, что было очень даже на руку.

***

      Сегодняшний вечер, наступивший после очередного грузного дня, Кэйа проведёт в неизменной таверне «Доле ангелов». К несчастью, этим вечером сложилось комбо из непришедшей сестры Розарии и обслуживающего гостей Мастера Дилюка. Но изменять своей традиции сидеть в углу барной стойки в круглом одиночестве парень не собирается. Зато получилось отметить плюс: он сможет вблизи наблюдать за барменом, прокручивая свои пьяные фантазии в голове. Разве что придётся держать язык за зубами или, желательно, вообще молчать, не роняя ни слова в адрес Рагнвиндра.       И он действительно приближается к излюбленному месту, присаживается и, недолго думая, в нескольких словах обозначает свой заказ. Ничего более. У него нет сил, чтобы даже сейчас, после многочасового спектакля, продолжать его и здесь. Нет сил, чтобы выдавить из себя что-то большее, чем усталую улыбку одними уголками губ. Кэйа запрокидывает ногу на ногу и, ожидая, засматривается на спину отошедшего Дилюка. И, чёрт возьми, она прекрасна: такая же, как в юношестве, — широкая и сильная — но ещё лучше, ещё внушительнее и более завораживающая. Офицеру нравится силуэт названого брата, нравится представлять ощущения, если бы это подтянутое тело втянуло его, более тощего, в жаркие объятия. Мурашки бегут по коже, когда Кэйа думает об этом, а когда заходит слишком далеко в своих мыслях, невольно краснеет и утыкается носом в перепонку между большим и указательным пальцами. Он не позволяет себе долго находиться в грёзах, ибо знает, что ужас одиночества, который он испытает потом, вернувшись в пустую тёмную комнату, будет намного сильнее этих несчастных бабочек в животе. — Ваш заказ, — низкий голос вырывает Альбериха из транса, в котором он ругал сам себя. — Да! — Кэйе неловко смотреть в лицо бармена, поэтому он ловко берёт свой бокал и выдыхает, оказавшись отвёрнутым от пассии. Вряд ли сегодня у него получится заглянуть в прикрытые, направленные на занятые работой руки, огненные глаза. Слишком уж близко они оказались — эти чёртовы искры.       За окном простирается глубокий сумрак, а в воздухе витают терпкий запах алкоголя и доносящийся из дальнего окна родник свежего воздуха — лёгкий сквозняк. В помещении жарковато, а также довольно громко. Некоторые гости заведения спешат перебежать за столики на улице, кто-то выходит на балкон, но есть и те, кто просит распахнуть окна. В общем и целом, толпа перемещается из угла в угол, к чему душными летними вечерами привыкать не приходится. Кэйю мало волнуют суеты ночной жизни: ему не интересны сплетни, которые обсуждают пьяные путешественники, не интересны и сочинённые находу песни бардов. Он только что отругал себя за дерзость: за то, что снова позволил себе любить. Кэйа ненавидит в себе всё, но до безумия восхищается им. А также знает, что никогда не получит взаимность.       Никогда. Это слово так пугает. Так душит, словно змея. Ему страшно, настолько боязно, что он готов свернуться калачиком прямо на этом высоченном стуле. Иногда ему хочется исчезнуть. Когда-то — разрыдаться, как маленький ребёнок. А также вырвать своё ничтожное сердце, которое так и норовит выдать какую-то глупость. Ему нельзя. Ему нельзя любить. Потому что он и есть ничтожество! Он сам в этом виноват. Он сделал всё, чтобы стать ничтожеством, всё, чтобы разрушить свою бесполезную жизнь! Кэйа ненавидит в себе всё, но до безумия восхищается им. А ТАКЖЕ ЗНАЕТ, ЧТО НИКОГДА НЕ ПОЛУЧИТ ВЗАИМНОСТЬ.       Полный кавардак творится в голове этого парня. Он считает, что тогда должен был умереть. Его не должно существовать.

Момент.

      Лёгкое касание чей-то руки напоминает кавалеристу о реальности. От плеча рука добирается к шее и поворачивает голову Кэйи строго прямо. — Ты меня слышишь?! — Дилюк. Это Дилюк. Да, всё правильно, это он. Значит, всё нормально? Нет, не нормально. Он не должен был видеть. Не должен был трогать. — Да! Слышу, — рассеянный взгляд кавалериста потихоньку сфокусировался на чужом лице. Оно то ли злилось, то ли беспокоилось о чём-то. Тяжело было понять в приступе панической атаки. — Что вокруг тебя? — прозвучало скорее как приказ, нежели вопрос.       Кэйа судорожно начинает вглядываться в окружение и перечислять предметы: столы, бутылки, лампы и так далее. Сердце колотится как сумасшедшее. Колотится так, будто своими ударами хочет лопнуть барабанные перепонки, будто хочет сломать рёбра и вырваться наружу любым способом. Удушье потихоньку отпускает, а с глаз сползает пелена. Понемногу отпускает, становится легче, но вместо вышеперечисленного приходит внезапная тошнота. Альберих закрывает рот руками и резко сгибает чуть ли не пополам. Ещё немного, и лоб офицера встретился бы с барной стойкой, если бы не руки в чёрно-красных перчатках. Его руки.       «Да, пожалуйста, помоги. Просто помоги, один раз, всего лишь один раз! Умоляю!» — внутри всё разрывается, хочется кричать, но рот не открывается, а если и откроется, то, с большей вероятностью, освободит не только слова. Кэйе чертовски плохо. Прямо здесь и сейчас ему нужен он.       Кажется, его внутренний голос был услышан. Дилюк, спешно обогнув стойку, приподнимает парня со стула, помогает встать на ноги и осторожно ведёт на улицу. Кэйа выглядывает из-под чёлки, вглядывается в лицо Рагнвиндра: прямо сейчас оно не пышет спокойствием и безразличностью, сейчас оно практически как в тот день. Как в момент смерти Крепуса... В нос ударяет запах горелого, ноги подкашиваются. — Ты дрался с кем-то? — Кэйа схватился ослабшей рукой за чужой сюртук и напуганным взглядом заглянул в красные округлившиеся глаза. Да только это и успел сделать, прежде чем потерял сознание.       Дальше всё как в тумане: озябшее тело, укутанное чем-то тёплым, отсутствие земли под ногами, у головы чьё-то дыхание.

***

      Непросветная тьма. Он бежит. Бежит по лабиринту и никак не может найти из него выход. Высоченные жуткие стены давят своими габаритами. Они обросли травой неизвестного происхождения и кишат некой живностью. Пол скользкий и покрыт странной слизью. Кэйа пробегает развилку по прямой, но из-за поворота выскакивает монстр. Кто это и зачем ему нужен офицер неясно. Но вряд ли зубастая тварь размером с парня хочет мило побеседовать. Кэйа пытается ускориться, но, как на зло, ноги еле передвигаются. Паника охватывает его, парень старается изо всех сил бежать, зовёт его, кричит во всё горло, но абсолютно никакого результата. Тварь продолжает надвигаться. Монстр, в отличие от нерасторопного Альбериха, не скован ничем, поэтому за считанные секунды сокращает дистанцию и...       Кэйа просыпается. Он распахивает глаза, привстаёт и жадно глотает воздух, цепляясь за простынь и одежду человека, сидящего рядом, руками. Прямо сейчас он в постели, а над лицом нависает силуэт. Тот самый, что Альберих со спины разглядывал в таверне. Но не в таких условиях он хотел бы оказаться с ним тет-а-тет. Совершенно не в таких! — Кошмар? — Что, прости? — Приснился кошмар? — голос Дилюка тихий, сочетается с глухой обстановкой. За окном по-прежнему ночь, но тусклого света прикроватной лампы достаточно, чтобы видеть оппонента. Слышен стрекот сверчков.       Кэйа разглядывает комнату, насколько это возможно при разливающемся свечении луны. И делает вывод, что просторная кровать, шкаф, письменный стол и пара прикроватных тумбочек сбежали прямиком из его детства. Он помнит эту спальню, ведь в ней изменилось ровным счётом ничего. За исключением её хозяина, конечно. Мастер стал другим. — Да, кажется, кошмар... — промямлил Кэйа, замечая тот самый испепеляющий взгляд, направленный в свою сторону. На самом деле, эти огненные глаза можно разглядеть даже в темноте. В них красным переливаются искры и хлещут языки пламени.       Сильные руки приподнимают парня и прижимают к телу, что пахнет горелым. К телу того, чьих объятий Альберих так жаждал. Одна ладонь накрывает синюю макушку и утыкает голову Кэйи в изгиб плеча. Это приятно: чувствовать, что кто-то хочет тебя обнять, что этот кто-то — он. Но как же страшно. Боязно потерять этот момент, упустить, дать ему сбежать. Спустя пару мгновений Дилюк отдаляет от себя парня и берёт голову того в руки. Он испытывающе заглядывает в глаза, слегка копошится в синих корнях и большим пальцем левой руки направляется к глазной повязке. Ошеломлённый Кэйа одёргивается. Он не должен видеть. Не должен убеждаться в правдивости сказанного в письме. Ни в коем случае, нет.       Кэйа хватается за чужие запястья и тяжело дышит, сердце колотится в панике. На лице вырисовался чистой воды испуг. — Нет, — прохрипел Альберих, взглядом вымаливая у Дилюка пощады, слегка мотнул головой.       Но Рагнвиндр отступать не собирается. Вновь придвигается ближе, оглаживает смуглые щёки, заправляет свисающие пряди волос за уши. Он кажется спокойным и даже умиротворённым, но плещущая лава в очах трепещет в беспокойном танце. На бледных жёстких руках нет тех чёрно-красных перчаток. Они исполосованы рубцами прошлого, рубцами тяжёлой работы и жестоких битв. Как же хочется поддаться под эти шероховатые пальцы, отдать себя в их распоряжение. Но по-прежнему боязно. Страшно представить реакцию хозяина горячих ладоней на то, что скрывается под повязкой. Не то чтобы оттуда вылазило щупальце осьминога, но светить недостатками перед пассией мало кому захочется. И как назло Дилюк снова приближается к злосчастному краю кожаной материи. — Всё в порядке, — шепчет Рагнвиндр, добираясь второй рукой к завязкам на затылке. — Ничего не в порядке! — Кэйа пихает парня в грудь и хватается за правый глаз. — Что ты там хочешь увидеть? Хочешь проверить, не обманул ли я тебя?! Так знай: не обманул! Там что ни на есть уродливый след, доволен?! — Тихо, — Дилюк прижимает кавалериста к себе, жмётся голова к голове, даёт парню время остыть. — Всё правда в порядке. — Нет! — всхлипывает Кэйа. Ему не нравится происходящее, хочется плакать — именно это он и делает. Альберих ведёт себя как капризный ребёнок, но ничего не может с этим поделать. Для него слишком важно мнение этого человека, слишком много доверия он потерял за прошедшие годы. — Посмотри на меня, — Рагнвиндр поднимает голову парня, по чьим щекам льются невольные слёзы. Офицер не поднимает взгляд, лишь упрямо устремляет его куда-то вниз. — Ну же.       Он ломается и приподнимает заплывший глаз, щурится, поджимает губы. Всеми силами выказывает недовольство. Аккуратным, но быстрым движением Дилюк развязывает бантик на его затылке, повязка стремительно летит вниз и сжигающему взору открывает вид на давно заживший шрам, пересекающий веки по вертикали. Парень, продолжая держать лицо офицера в руках, ведёт большим пальцем по рубцу. — Ты снова меня обманул, — уголки губ Рагнвиндра приподнимаются. — А? — Альберих вздрагивает и непонимающе пялится на названого братца. — Красиво. Очень красиво, — с такими словами Дилюк целует полосу на верхнем веке парня.

      По смуглой щеке катится последняя слеза.