Оставаться счастливо

      Никогда за всю свою жизнь Бакуго не думал, что может оказаться настолько слаб. Он пережил множество сражений, моральных потрясений и даже смерть. И даже после этого он не был настолько сильно разбит, как в эту самую секунду. — Прости, Каччан, — извиняюще улыбнувшись, Мидория отвел взгляд в сторону. — Я бы все равно стал учителем и сейчас мне кажется, что я на своем месте.       А Бакуго кажется, что у него земля уходит из-под ног в самом отвратительном смысле этой фразы. Мидория отказывается от предложения о работе и даже предложения подвезти до дома, а Кацуки кажется что в этот момент окончательно отказались от него самого.       Всю жизнь, несмотря ни на отвратительное поведение Бакуго, скверный характер и все моменты, когда он просил чертового Деку отъебаться — Мидория оставался рядом. Даже когда его не просили он поддерживал Кацуки, даже если просто своим присутствием, а сейчас спокойно развернулся и ушел, не оборачиваясь.       Кацуки смотрел ему вслед с надеждой в глазах, что Мидория одумается, скажет, что пошутил, ведь юмор у него крайне дурацкий и снова улыбнется искренне и по-доброму, как умеет только он, но парень не оборачивается, а его спина вскоре скрывается в толпе и окончательно теряется из вида.       В груди снова чувствуется дыра, прямо как тогда, восемь лет назад, только сейчас она не физическая, а фантомная, но ощущается почему-то намного больнее, чем в прошлый раз. Кацуки чувствует себя уничтоженным и разбитым и не понимает, что делать дальше, ведь последние несколько лет он жил лишь глупым стремлением осуществить мечту Изуку, а после и их общую мечту. Догонять друг друга и идти вперед вместе, несмотря ни на что — Кацуки действительно нашел в этом смысл существования.       Он все еще продолжал стоять на месте и смотреть теперь уже в никуда, пока Киришима не подошел к нему, устав дожидаться. — Отшил? — осторожно спрашивает друг, хотя ответ виден на полностью потерявшем прежнюю нахальность лице Кацуки.       Бакуго не отвечает, лишь разворачивается и идет к машине, возле которой ожидает Мина. Она ничего не говорит, лишь шмыгает на заднее сидение, когда Бакуго садится за руль, а Киришима залезает на пассажирское сидение рядом. Едут они в полной тишине. От атмосферы веселья, что была буквально десять минут назад ничего не остается. Мина утыкается в телефон и листает ленту в соцсетях, пока не произносит пронзительный писк. Бакуго, будучи в своих мыслях, слегка дергается и чертыхается, проклиная Ашидо за такие внезапные голосовые таланты, а Киришима пугается, тут же поворачиваясь к девушке. В ее глазах удивление смешанное с печалью, ведь она совсем не глупая, столько лет оставалась рядом с Кацуки и кое-что понимает немного больше, даже чем он сам. — Эм, — она секунду колеблется, принимая решение, но все же решает сказать все сразу, ведь если даже не сейчас, то чуть позже, Бакуго все равно увидит это, — там Урарака выложила фото, — она передает телефон с открытой фотографией Киришиме.       На фото Урарака довольно улыбается, обнимаясь с радостным Мидорией, а снизу подпись в виде смайлика с сердечками. Бакуго не реагирует ровно до того момента, пока не паркуется возле дома Мины, и только тогда, лишь на одно мгновение, он смотрит на фото и отворачивается, сухо прощаясь с Ашидо. Как только девушка покидает салон автомобиля, Киришима буквально растекается по сидению. — Дерьмово, — констатирует он, смотря на напряженного Бакуго. Брови парня были максимально сведены к переносице и лицо было крайне задумчивым, что не могло не пугать Эйджиро. Он знал, что такое выражение лица его друга не сулит ничего хорошего.       Бакуго ничего не отвечает и выруливает с парковки у дома, направляясь уже отвезти Киришиму. Он не проронил ни слова с того момента, как ушел Мидория и это пугало до чертиков. Киришима знал, что хоть Кацуки и повзрослел, его взрывной характер все еще с ним, хотя уже более мягкий и терпимый, поэтому молчание казалось жутким, как будто бомба замедленного действия. — Бро, — Киришима говорит мягко и осторожно, отчего Бакуго бесится внутри себя, но лицо его сохраняет все такое же выражение. — Может, напьемся? Кажется сейчас это очень нужно.       Устало откинувшись на спинку сидения, Бакуго медленно моргнул и выдохнул. Возможно сейчас напиться было бы отличным выходом, только вот алкоголь он не любил. Да и забыться таким образом в проблемах не казалось хорошей идеей, мало ли что его пьяный мозг выдаст, еще не дай бог пойдет к дому Изуку серенады петь, пока он там с Круглолицей сидит. Такого его сердце точно не выдержит. Еще и появятся какие-нибудь ублюдские заголовки в интернете по типу «Динамит и его разбитое сердце. Кто она?» и тогда он точно официально будет считаться позорищем всея выпуска Юэй. — Откажусь. — Спектр эмоций Кацуки был крайне спокойным и это до ужаса пугало Эйджиро. — Может, тебе нужна компания? — все в той же осторожной манере интересуется Киришима. Не в его духе было оставлять друга в беде, тем более, если она сердечная. — Отъебись, пожалуйста, Киришима, — это конечно уже больше было похоже на Бакуго, но слово «пожалуйста» из уст Кацуки очешуеть как ужаснуло. — Все нормально, блять.       Киришима решил не настаивать и просто кивнул, принимая решение друга. Все по разному переживают тяжелые и неприятные жизненные ситуации, а в случае с Кацуки лучше не лезть, если он против вмешательства — здоровее будешь.       Уважая личные границы друга, Киришима больше не поднимал тему Мидории, пока они не доехали до дома. Эйджиро пожимает руку Бакуго и выходит из машины, скрываясь в за дверью собственного дома. И только в этот момент Кацуки решается с тяжелым вдохом опустить голову на руль машины, чудом не задевая клаксон. Еще не хватало сигнализировать всему миру о том, что он пиздец как разбит из-за чертового Изуку Мидории, чтоб у него все хорошо, блять, было, лучше, чем у всех. Вот уж чего Бакуго не ждал от этого задрота, так это отказа от карьеры героя. Это казалось таким тупым и до ужаса абсурдным. Как будто всю жизнь Кацуки лапшу на уши вешали, и она так и осталась свисать с его картонной башки до сегодняшнего момента.       В какой момент стремления и мечты Мидории изменились? Может его там, на войне, восемь лет назад контузило к ебаной матери и он ничего не сказал? Да, за последние несколько лет Бакуго был ужасно занят сбором средств для костюма Деку, хватаясь буквально за любую самую маленькую возможность заработать, забывая про отдых и самого Мидорию. Ему было немного стыдно, что он похерил столько времени в общении с Изуку, но, как оказалось, не очень-то задрот и расстроился, прекрасно построив свою жизнь вокруг преподавания и Розовощекой.       О, вот Урарака-то времени зря не теряла, особенно, если учесть, что про сбор средств и на сколько до жопы занят Бакуго она знала. Быстренько прибрала размазанную тряпку Мидорию к рукам. А то, что он был размазанной тряпкой — это факт. Иначе Кацуки и правда никак не мог объяснить его поведение. Словно другой человек перед ним был. Вот она и воспользовалась шансом, пока состояние Изуку было средней паршивости устойчиво.       Бакуго очень тяжело давалось осознание того, что он мог победить в любой схватке, но так позорно всрать любовный фронт. И совсем может быть Мидория был не для него и он зря тащил их общие мечты и эти чувства на своем горбу столько лет. А может и не заслуживал он никакой ебаной проклятой любви после всего что он сделал. Сложно же такого говнюка принять, несмотря на то, что он нехило так изменился. Может быть внутри Мидории так и остался этот осадок со средней школы, хоть он и говорил, что никогда не обижался на Кацуки и, когда восемь лет назад Бакуго извинялся, был окончательно прощен со слов Деку. Хотя опять же это могут быть отголоски той самой лапши на ушах. Интересно, Мидория ему собу или удон навешал? Судя по ощущениям там пара тонн и может быть даже рамена. — Блядство какое, — рычит Бакуго, с силой сжимая руль. Он впервые сталкивается, как бы это блять смешно не звучало, с разбитым сердцем. Все его знакомые, друзья и одноклассники уже по десять, а то и больше раз пережили подобный опыт. Один Бакуго носился с этими чувствами как с писаной торбой лет десять, наверное. Не то чтобы он сильно на что-то надеялся, но хотя бы адекватную дружбу можно было получить (ему ли говорить об адекватности, конечно).       В общем, Кацуки не понимал, на что он рассчитывал в принципе, но легче от этого не становилось. Факт оставался фактом, как партнер, во всех смыслах, сраный Каччан не состоялся. Пролетел как фанера над Парижем и завалился прямиком в мусорку из разбившихся надежд и желаний. Что делать со всей какофонией чувств, что разрывали его изнутри, тоже было непонятно. Кацуки чувствовал, как в нем кипит злость, скорее на себя, обида, а еще боль. Боли было больше.       По идее было бы неплохо пойти потренироваться, чтобы выпустить пар на что-то неживое, и не взорваться изнутри. В голове это звучало очень даже хорошо и Бакуго, сжимая зубы, снова заводит мотор машины и направляется за город, на свое обычное место тренировки.       Хоть время и было позднее, дорога заняла прилично времени из-за того, что был выходной. Пока Кацуки ехал, то надеялся, что объявится какой-нибудь урод-злодей и его вызовут на задание, или хотя бы патруль, чтобы надрать чью-нибудь задницу. Как на зло было тихо и спокойно. — Единственный, блять, раз, когда мне нужна работа позарез, ее нет, — бубнил парень себе под нос.       Когда он добрался до места, то вспомнил, что не брал с собой костюм. Однако ему повезло, что в багажнике у него всегда были запасные наручи, потому что никто не знает, когда появится очередной идиот, которому придется вмазать. Обрадовавшись этому факту, Бакуго быстро нацепил их и пошел срывать свое негодование на ближайшем булыжнике, который от выстрела тут же разлетелся на маленькие камешки. Дальше был второй, третий, пятнадцатый. Камней становилось все меньше, а Кацуки чувствовал себя все безнадежнее. Неужели он не сможет пережить это ранение? От досады он вгрызается в нижнюю губу и валится на землю, срывая с рук наручи, закрывая лицо предплечьем. Ебаный Деку. — Жопу не отморозишь? — слышится голос достаточно близко, буквально в паре метров. Кацуки настолько ушел в свои эмоции, что даже не заметил чье-то приближение. — Молодец, что ты стараешься в юмор, но у тебя все еще херово получается. Брось, это не твое, — Бакуго убирает руку с лица и слегка приподнимается на локтях. В призрении закатив глаза, он посмотрел на Тодороки. — Мне все еще не хватает навыков, каюсь, — кивнув, Тодороки подходит ближе и садится рядом с Кацуки. — Че приперся? — фыркает Бакуго. — Это мое место, найди себе другое. — Увидел пост Урараки. Подумал, что найду тебя здесь, — пожав плечами, Шото посмотрел на небо. Оно было ясным, отчего красивую россыпь звезд было прекрасно видно.       Губы Бакуго трогает усмешка, правда он не понимает, от какой эмоции. Это ж кем надо быть, чтобы тебя пришел поддержать сам Двумордый, эмоциональный диапазон которого до сих пор не был полностью раскрыт, даже спустя долгие годы терапии. Кацуки садится, чтобы быть на одном уровне с Тодороки. Не хватало ещё, чтобы на него свысока смотрели, тем более в прямом смысле этого слова. — Что сказать пришел? Что я лох последний? Или, может быть, позлорадствовать и сказать, что туда мне и дорога с моим характером? — Кацуки был уверен, что ничего хорошего он не услышит. Даже Киришима побоялся адекватно высказать поддержку, боясь взрыва во всех смыслах, а тут сам Двумордый, над которым Бакуго тоже прилично издевался и в свое время наговорил всякого дерьма. Несмотря на то, что Кацуки повзрослел, Шото все равно ощущался соперником. А еще в рейтинге героев он был намного выше. Это бесило. — Я просто хотел убедится, что с тобой все хорошо, — взгляд Шото перемещается с звездного неба на Кацуки. Он смотрит прямо в эти удивленные глаза. — Никто не заслуживает невзаимной любви, хотя она частое явление. — Это ты в какой книжке вычитал? — лицо Бакуго даже вытянулось от подобного высказывания, а брови взлетели вверх. — Что такое любовь для чайников? Или что-то изощреннее нашел? — Из тебя тоже такой себе шутник, — спокойно говорит Шото, все еще не отрывая взгляда от глаз Бакуго. — Просто ты все еще шуток не понимаешь, как и шутить их не умеешь. Просто смирись, что тебе не дано, — «как и мне любить» — думается Кацуки. — При должном упорстве — всем дано, — утверждает Шото, выпрямляясь. — Так что тебе сказал Мидория? — Нихуя и лука мешок, — Кацуки начинает злиться. Он только-только смог отвлечься, о боже, на Двумордого, как тот снова тыкнул его лицом в дерьмо. — От работы тоже отказался? — Двумордый говорил так понимающе и по-доброму, что у Бакуго зубы сводило от злости. — Вот не надо тут со мной разговаривать по-добренькому, — прорычал парень. Жалость бесила его едва ли не сильнее, чем снисхождение. Кацуки и так чувствовал себя последним дерьмом, а с подачи Тодороки вообще чувствовал, что это самое дерьмо сейчас растечется и поплывет прямым рейсом в канаву. — Хочу поддержать тебя, как ты в свое время поддержал меня в сложной ситуации. Какой сложной ситуации Бакуго его там поддержал — хер его знает. Бакуго вообще не помнил, чтобы адекватно, без ревов и оскорблений разговаривал с Тодороки. Хотя кто его знает, что там в башке Двумордого творится и что в его понимании «поддержка». — Что ты будешь делать дальше? — серьезно интересуется Шото, поворачиваясь к Бакуго всем телом. — Жить, блять, что же еще, — бурчит тот в ответ, отворачиваясь, и тоже смотря на небо. Оно действительно красивое, без единого облачка и усыпано звездами. Наверняка там есть какие-то созвездия, которые что-то означают, только вот Бакуго совершенно не шарил за астрономию, да и не усралась она ему ни разу в жизни. — Как? — простое слово, которое произносит парень, а Бакуго на нем просто взрывается. — Молча, блять, — срываясь, кричит он. — Я не понимаю, что ты от меня хочешь? Не знаю я, как, блять, жить, что делать и какого хуя вообще происходит.       Бакуго шумно вбирает воздух в легкие, так, что его грудная клетка ощутимо вздымается. Тодороки слушает, не шевелясь и так внимательно, что Кацуки бесится еще сильнее. — Что еще тебе надо? Я уже понял, что моя жизнь пиздец какая ничтожная и позорная, — рыча, произносит Кацуки. — Ничего из того что я хотел, о чем мечтал и думал не произошло. Я позорник, который слишком много выебывался и споткнулся еще в самом начале о чертового Деку, который даже будучи сраным беспричудным лохом был впереди меня. А сейчас все что угодно впереди меня и это раздражает до умопомрачения.       Все тело Бакуго буквально кричит о том, что парень пытается сохранить самообладание и не… что? Вариантов того, что могло бы произойти тьма, но самый очевидный для самого Кацуки и менее очевидный для Шото — он держится, чтобы позорно не разрыдаться. Бакуго держал это в себе с момента, когда Изуку отвернулся, когда сказал нет и ушел. Привычка держать лицо с ним была долгие годы и он справлялся на ура, даже в самых безвыходных, казалось бы, ситуациях. И думалось, что сейчас тоже получится, только Двумордый (будь он трижды проклят) самыми простыми фразами буквально выворачивает Бакуго наизнанку, выводя все скопившиеся эмоции наружу. — Ты не прав, — так просто произносит Тодороки, а кулаки Кацуки уже сжимаются из последних сил. — Жизнь не идет так, как нам хочется и часто несправедлива, это правда. Только вот на то и существуют цели, мечты и желания. Чтобы стремиться вперед и не останавливаться на достигнутом, и я верю, что ты сможешь стать номером один и в геройстве, и в любви.       Тодороки позволяет себе вольность и кладет ладонь на щеку Бакуго, поворачивая его лицо к себе, чтобы посмотреть в глаза. От этого действия Кацуки теряется, и его дыхание сбивается. Лицо держат крепко, а Шото, видя, что парень держится из последних сил, просто обнимает его. Спокойно и аккуратно обвивает плечи Бакуго рукой и прижимает к себе. Лицо парня скрывается в шее Тодороки и теплые ладони сжимают крепко спину, сильнее вовлекая в свои объятия.       Кацуки не дышит, выпучив глаза от шока или же наглости парня — не ясно, и кажется, он совсем не понимает, что происходит. Чертов Двумордый его обнимает. Что за сдвиг произошел в этой вселенной, что происходит такое? — Какого ху… — Бакуго не успевает договорить, как рука Шото зарывается в его волосы и сильнее прижимает к своей шее. Явно ведь, чтобы он заткнулся. — Объятия — часть поддержки, — размеренно, словно проговаривает информацию для идиота, произносит Шото и слегка массирует кожу головы Бакуго. — Как бы ты себя не вел, ты тоже человек, который нуждается в объятиях, а следовательно и в поддержке, даже если ты не хочешь ее принимать.       И Бакуго действительно не хотел ее принимать. Получать поддержку — означает признать, что ты слаб, а Кацуки не слабак. Он сильный и опасный, уверенный в себе. Был до сегодня. Но был же! И будет! Завтра, наверное. Или послезавтра. Через неделю точно будет. Или две. — Кацуки, — Тодороки шепчет еле слышно, словно успокаивает. Он впервые обращается к Бакуго по имени за все время их знакомства, а это не менее десяти лет. — Испытывать эмоции — это нормально. Выражать боль — это нормально. Чувствовать — это нормально. Ты хороший человек и достоин большего, чем ты можешь себе представить.       Бакуго не может себе в принципе представить, чего он достоин в подобном сопливом состоянии. Хотелось бы быть достойным взаимной любви, но получается быть достойным разбитого сердца. — У меня совершенно нет опыта в любовных делах, — признается Шото, и Бакуго от такого удивляется. Вроде бы девчонки ещё со времен академии бегали за ними одинаково, только Бакуго оказался для них слишком влюблённым геем, с возможностью подорвать не только их сердца, о чем они так и не узнали, а что Тодороки? — Почему? — интерес пересилил образ похуистичного парня, ему правда не терпелось узнать ответ. — Наверное, я был к такому не готов, — Тодороки задумчиво хмурится, правда Кацуки, все еще находящийся в его объятиях, не может этого видеть. А ещё ему неловко так сидеть. — Я не особо понимал значение слова любовь в романтическом плане и мне потребовалось много времени, чтобы разобраться в этом.       Слегка отстранившись, Бакуго буквально вылупился, смотря в лицо Тодороки. Даже разбитое сердце меркнет на фоне самопознания или осознания Тодороки Шото. — А сейчас ты типа разобрался? — Думаю, что да, — Шото ярко улыбнулся и, черт побери, видеть его улыбку было так непривычно. Раньше эмоции Тодороки ограничивались лишь лёгкой, совсем маленькой улыбочкой, которую он очень редко показывал. Кацуки тогда уже понимал, что улыбаться парня в принципе не научила жизнь в дерьмовой семейке и помнил, как радовался Деку, словно родитель, когда Двумордый проявлял хоть каплю эмоциональности. Неужели сеансы психотерапии были настолько действенны?       Кацуки не стал проявлять излишнего любопытства, чтобы Тодороки не дай бог не подумал, что ему интересно. Он выше этого. Выше всех сплетен и прочей Херни, что забивает голову. И вообще, ему тут хреново, а он слушает о том, как Двумордый дошёл до развития нормального человека. — Знаешь, это сложно понять, — продолжил Тодороки.       Бакуго очень не хотел его перебивать, но в голове он уже выдал ему Нобелевскую премию в номинации открытие человечества. Ну серьёзно, в этой жизни понять сложно практически все, что касается человека и его взаимодействий с окружающими. А любовь вообще штука ебанутая в край, ее никто не понимает, даже самые великие поэты. Если бы существовал Купидон, он бы тоже не понял, что это, просто по приколу стрелял в людей без разбора. — Может, ты уже отпустишь меня? — дёрнув плечом, Бакуго слегка отстранился из объятий парня. — Прости — прости, — Тодороки тут же выпустил его, слегка задержав руку на предплечье. Все это дерьмо казалось Бакуго ебать каким подозрительным. Что происходит? — Давай выкладывай, какого хуя происходит, — тон Кацуки стал серьёзнее, а в глазах был недобрый блеск. — Тебя Деку подослал? — Нет, конечно, — голос Тодороки был каким-то слишком мягким. Он всегда был таким? Или Бакуго слишком давно с ним не общался? Может быть просто внимания не обращал? — Когда мы сидели на встрече, я видел, что с тобой не все в порядке. А потом еще и этот пост Урараки. Если честно — сложить два и два совсем не сложно. В нашем классе кажется только Мидория и не был в курсе того, что ты в него влюблен. — Снова вернемся к теме позорничества? — приподняв одну бровь, Бакуго ощетинился. На взгляд Тодороки — Кацуки был похож на дикого кота, которого все время обижали и от этого он был слишком зол. Но Кацуки никто не обижал, ведь тот сам кого хочешь и не хочешь обидит, скорее это было его защитным механизмом? Манерой поведения? — Мило, — совсем тихо проговорил Шото, смотря на парня напротив с восхищением. — Чего? — окей, ладно. Если Двумордый планировал перебить все отрицательные эмоции Кацуки конкретным таким ахуем, то у него это вышло просто восхитительно. Пять баллов за смекалку. Только вот глаза Бакуго практически пытались вылезти из орбит на такое поведение парня. — Я вслух сказал, да? — лицо Тодороки, о боги, мать его, покраснело! Оно практически слилось цветом с его шрамом! — Ты, блять, шутишь? Ты просто пришел постебать? Угарнуть? — Бакуго вымученно простонал, и запрокинул голову. — У тебя все еще дерьмовое чувство юмора.       Бакуго казалось, что он попал в очень плохой ситком. Вся жизнь и без того была покрыта полным сюром, а тут еще и это. Где-то в душе, в самой маленькой ее части, пылала надежда на то, что Двумордый и правда просто неудачно пошутил, как он умеет. Однако мозг буквально вопил о том, что он вляпался в какой-то ебаный пиздец сам того не зная.       Шото не выглядел оскорбленным, ошеломленным или удивленным. Наоборот, стал серьезнее и собраннее, уверенно смотря на Бакуго. Он немного напрягся и помолчал несколько секунд, уже после заговорив. — Я знаю, что это глупо, — парень слегка нахмурился. — И, чтобы ты не бесился лишний раз, предупреждаю — я ни на что не претендую и никогда не претендовал.       «Еще бы ты, блять, претендовал, сволочь» — пронеслось в мыслях Бакуго, но он, впервые в жизни, смог тактично промолчать. Не это ли показатель его личностного роста? Он был горд собой, честно. — Ты сам должен понимать, что чувства контролировать сложно, — на этом моменте Шото уже начал немного сдуваться, становясь уязвимее, что ли? Во всяком случае, Бакуго так казалось. — Чувства не подвластны нашим желаниям и, если бы я мог выбрать кого-то другого, я бы это сделал на раз-два.       На этой фразе Кацуки оскорбился. Двумордый что, считает его недостойным? Вся эта туфта о том, что он достоин любви, что он произносил лишь несколько минут назад, была очередной порцией лапши на ушах Бакуго? Он очень хочет расстроить эту наглую двойную морду, сказав, что после Деку на его ушах уже места не осталось и вся лапша упала на пол, не зацепившись за уши. — И дело не в тебе, — а вот эту заезженную фразу знал даже самый последний идиот. Глаз Кацуки начал непроизвольно дергаться. — Просто я знаю, что ты любишь Мидорию и терпеть не можешь меня.       Дергающийся глаз уже напоминал поворотник. Это «любишь Мидорию» так резануло по слуху Бакуго, что от возмущения у него дыхание сперло. Кажется эта фраза его нагло спиздила, прямо вот нос зажав. Даже звучало отвратительно. Кацуки был выше этой фразы, даже если он ощущал это чувство. И только после того, как он подумал об этом, до него дошло. Мидория же просто не понимал, что Кацуки способен любить. Да, черт побери, он даже ни разу в жизни не произносил, что любит какое-то блюдо вслух. Именно поэтому чувства, которые были очевидны всем, не дошли до Мидории. Возможно, просто раньше стоило поговорить и все сложилось бы иначе? Правда, сейчас уже как-то поздно об этом думать. Не спустя столько лет и когда Изуку оказался натуралом, а Бакуго у разбитого корыта и копилки в форме хрюши, что он так старательно оберегал много лет. — Но знаешь, — голос Тодороки вывел Кацуки из его мыслей о несделанном и неожиданном озарении, — ты слишком, хм… Обаятелен? Я не знаю какой синоним подобрать к тебе. В общем, ты слишком, чтобы в тебя не влюбиться. Я понял это не так давно и считаю, что сегодня именно тот момент, когда ты должен это узнать.       Бакуго был рад, что сидел, потому что если бы он стоял, то точно бы позорно грохнулся на задницу, отбив несчастный копчик. Двумордый, блять, действительно в него по самые помидоры… О, гребаный бог. Это просто в голове не укладывалось. Кажется происходила загрузка информации в черепную коробку Кацуки Бакуго очень быстро, напрочь разхреначивая все остальные данные.       Наступила тишина. Тодороки больше ничего не говорил, отвел взгляд, и поджал губы. Напоминал он обиженного ребенка. Так казалось Бакуго, хотя он знал, что тот и был обиженным ребенком во всех смыслах этого слова. А Кацуки просто не знал, что ему сказать на это. Что-то типа «спасибо, что любишь меня»? «Очень рад, что я не безнадежен для любви»? «Как хорошо, что чей-то глаз может на меня упасть»? Что, блять, ему сказать? Бакуго сидит тут сам практически сопли на кулак мотает, потому что ему разбили сердце, и прямо перед ним прямо сейчас разбивается еще одно, причем уже по его вине. Сюр да и только. — Я впервые не знаю, что ответить, — честно признался Кацуки, взъерошив волосы. — Можешь поорать на меня и разойдемся, — Тодороки как-то нервно дернул плечом, все еще не смотря на собеседника. — Я не хочу на тебя орать, — сам удивившись своим словам, Бакуго задумчиво свел брови на переносице, не понимая, а почему, собственно, он не хочет орать, если он орет в восьмидесяти процентах случаев, ведь в остальные двадцать он просто спит. — Мне, знаешь, неловко, что ли. — Тебя там инопланетяне не подменили? Может, у тебя температура? — взволнованно, Шото положил свою ладонь на лоб Кацуки и приблизился. Их лица были слишком близко друг к другу, буквально в десяти сантиметрах, после чего покраснел уже Бакуго. — Да все со мной в порядке, придурок! — Бакуго слегка отстранился. Слишком тесный контакт был для него сейчас неприемлем и похож на пытку. Шото послушно отстранился тоже. — Тебе надо было брать имя не Кондиционер, а Градусник. — Если бы я мог всегда мерить твою температуру вместо него, я бы без проблем стал Градусником, — Тодороки мягко улыбнулся. — Ты что, флиртуешь? — казалось, что в этот вечер вообще больше ничего не могло удивить Бакуго, но флиртующий Двумордный… Даже не так. Флиртующий Двумордый с ним. Уму непостижимо. — А похоже? — казалось, что Тодороки спросил это с большим энтузиазмом. — Я почти не учился флирту, но думаю, что мне это пригодится. — Блять, давай ты будешь учиться этому дерьму на ком угодно, только не на мне, — признать, что Бакуго и сам не умеет особо флиртовать, смелости и желания у него конечно же не было. Как и желания быть грушей для стремненького флирта Шото тоже. — Зачем мне флиртовать с кем-то, кто мне не интересен?       Кажется, из головы Бакуго со всей этой лапшой и загрузкой совсем вылетело, что Тодороки в прямом смысле этого слова ненормальный. И в этом они были похожи. В них обоих фигурирующая эмоция, даже первостепенная, это злость. И если в случае с Тодороки это гнев на тирана отца, то в случае с Бакуго это гнев на себя. И самое обидное в этом, что в отличии от Шото, который научился справляться с гневом, пережил его и оставил позади, стараясь жить нормально, Бакуго этот гнев пережить не может, потому что он так и не смог оправдать ничьи ожидания. Даже свои собственные. В этом плане Двумордый как никто другой достоин уважения. — Я отказываюсь тебе это разъяснять, — четко и лаконично отрезал Бакуго. — Хорошо, — согласившись, Тодороки закусил нижнюю губу. — Я думаю, что на этом разговор можно закончить. Надеюсь, что тебе стало чуть легче, зная, что ты достоин быть любимым и что есть люди, которые действительно тебя любят таким взрывоубийственным.       Ничего не ответив, Бакуго лишь смотрел на парня, прокручивая эти слова в голове как на заезженной пленке. Пока он был задумчив, Шото решил быть немного наглым и, ближе придвинувшись к Кацуки, положил руку на его затылок, притянув его голову к себе, касаясь своими губами его в легком, совсем аккуратном движении. Это было простое прикосновение губ к губам, буквально на несколько секунд, совершенно неловкое и осторожное. Бакуго готов поклясться, что чувствовал, что губы Шото были горячими, только не понятно, от стыда или от причуды. Это было необычно и ощущалось как-то интересно.       Тодороки играл на опережение, действительно слишком хорошо зная Бакуго, и отстранился первым, на секунду разделяя одно дыхание с парнем. Сердце Кацуки пропустило удар и эта аритмия его очень сильно напугала, настолько, что Шото смог быстро встать и, улыбнувшись, кинуть простое «пока», убегая, словно вор. Словно не он тут выпотрошил всего Бакуго и его жизнь. Словно не он только что признавался в любви глупо и неловко, как умел только он. И словно не он только что украл первый поцелуй Кацуки, пусть и такой детский.       Бакуго так и остается шокировано сидеть, лишь касаясь кончиками пальцев губ, которые все еще сохраняли частичку жара причуды Шото Тодороки — чертового вора.