Ангел в кедах

Мне хотелось бы забыть, но я все помню. То, как мы встретились в первый раз, то, как он понимающе смотрел, хочется забыть как страшный сон, но не получается. У моего ангела были уставшие глаза, почтальонская сумка через плечо, слегка помятые белые крылья за спиной, потёртые черные джинсы и замшевые кеды. Он не излучал света, как некоторые из знакомых, но не предназначенных для меня ангелов. Мне вообще не хотелось находиться рядом с ним. Потому что он не был, как остальные, не носил белую одежду, не поучал и не наставлял, его глаза были не голубыми, а самыми карими, какие только встречаются на свете. Он просто появлялся рядом, чувствовал, когда мне плохо, и молча сидел, глядя то куда-то вдаль, то на меня. Задумчиво. Я кричал на него, плакал и ругался, а он все терпел и только сочувственно смотрел. Однажды я накричал на него так, что у меня порвались голосовые связки. Он не выдержал и ушёл. «Вот и конец,» — подумал я. Недалеко он, правда, ушел. На балкон. Курить. «Точно какой-то испорченный,» — хмурился я, заходя на балкон, но уже не желая спорить и что-то доказывать. Устал. И он тоже устал. Он не плакал, нет, просто, как обычно, задумчиво смотрел на розовеющие облака, выпуская из себя клубы дыма. — Я могу уйти, если ты захочешь. Хотелось закатить глаза и захлопнуть перед ним дверь. Хотелось уйти. Хотелось мандаринов. Но точно не хотелось, чтобы он уходил. Он ведь просто сидит рядом, и ничего ему объяснять не надо. Внутри нормально становится. Не хорошо, нет — нормально. Дышать получается свободно. — Я просто таким получился. Какой есть. Ты уж извини, приятель, но я тоже не самому обычному человеку попался. Такие сейчас редко появляются. Те, которые могут себе позволить эмоции. Не только положительные: и агрессию, и грусть, и тревогу, и печаль. Храни тебя кто-нибудь, если не я. Я посмотрел на него. Его отросшие на Земле волосы как всегда лежали хуже некуда. Но так даже лучше. Синии рукава свитера испачкались о грязные перила балкона. Глаза отражали, кажется, все боли и усталости этого всего. Я смотрел на него, смотрел, а потом буркнул неразборчиво: — Останься. И он остался.