На контрастах

— Который это бокал? — строго спрашивает подменивший Чарльза за стойкой Дилюк. Кэйя поднимает смешливый взгляд на хозяина заведения, окидывает глазами прилипшую к шее прядь ярких волос и шрамы, виднеющиеся из-под закатанных рукавов свободной рубашки. В наполовину пустом зале таверны душно, как душно и во всех закоулках города, куда не проникает ленивый летний ветер, слишком тёплый, чтобы даровать прохладу. В такой вечер даже теплолюбивый Дилюк не мог прятаться под сотней слоёв обычных своих одежд. — Завтра мне не на службу, — сообщает Кэйя, подперев подбородок ладонью, и, придвинув к себе за тонкую ножку вспотевший бокал, добавляет, понизив голос до интимного шёпота: — Хочешь остаться у меня на ночь? ~ Дилюк хмыкает, пряча смущение, и протянутую было за чужим напитком руку поднимает, легонько щёлкая того по носу. Кэйя смеётся поверх бокала, даже в приглушенном свете таверны замечая, как покраснели у того уши. Они всегда были такими разными, и глаза богов противоположных стихий — только лишнее тому подтверждение. Кэйя охоч на слова и остёр на язык, когда из Дилюка каждое лишнее слово приходится тянуть клещами. Дилюк любит тепло, закрывает окно на ночь и скрывает одеждой, словно бронёй, своё чуткое, испещрённое ранами сердце. Кэйе же милей свежий воздух и ночная прохлада, а от выреза его рубашки, вычурной накидки и обтянутой узкими брюками задницы сложно оторвать взгляд (хотя Дилюку какое-то время удавалось делать вид, что ему и такое по силам). Теперь то Кэйя знает, чего ему это стоило. Им обоим стоило, если точнее. Полуденную смерть он пьёт холодной и почти не пьянеет, только медленно облизывает губу, и звёздочка в его глазу призывно мерцает ярче. Дилюк знает этот взгляд, и за барной стойкой ощутимо становится ещё на пару градусов жарче. Он фыркает себе под нос, выныривает из-за стойки — благо посетители понемногу расходятся — выходит через заднюю дверь к уличным столикам, чтобы забрать осиротевшие кружки и чуть-чуть глотнуть вечернего воздуха — в одном помещении с Кэйей трудно сохранять невозмутимость, а работу в таверне необходимо закончить. Бесшумно выскользнувший следом Кэйя прохладно дует ему на шею, прямо под собранными в хвост волосами, и у Дилюка по лопаткам пробегают мурашки. — Жарко сегодня, мастер Дилюк, — тянет он смешливым шёпотом, натыкаясь на обжигающий взгляд. — Как наблюдательно, — огрызается тот машинально, застигнутый врасплох,но быстро прикусывает язык. — Твои слова холоднее льда, — притворно сокрушается Кэйя, кончиками пальцев скользнув по его предплечью под закатанный рукав рабочей рубашки, запуская туда слабую искорку крио. Дилюк не железный, и Кэйя знает это лучше всех прочих. — Полчаса, — бросает он, чувствуя, как под рубашкой приятно растекается прохлада, и Кэйя торжествующе ухмыляется тому, как быстро тот сегодня сдаётся. — Поцелуй меня, и я, так и быть, соглашусь тебя подождать, — мурлычет Кэйя, совсем уж нагло. В сумерках между ними повисает марево от нагретой за день брусчатки. Вариант — херня, — отчётливо читается в глазах Дилюка, отставляющего обратно на столик пустые кружки. Кэйя сладко вздрагивает, когда тот толкает его лопатками в стену, наваливаясь жаркой тяжестью. Дилюк не железный, и Кэйя искренне наслаждается результатами последнего часа своего шоу за стойкой, разыгранного для одного лишь зрителя, снующего между подсобкой, кабинетом и барной стойкой. Все его пикантные разговоры с другими гостями, мимолетные взгляды, поглаживающие ножку бокала кончики пальцев, и даже та, скатившаяся по шее капля, когда Кэйя, якобы чтобы освежиться, провел под линией челюсти маленьким кусочком льда, заставив проходящего мимо Дилюка сглотнуть слюну — всё ради этого момента, и он того стоит. Кэйя довольно вздыхает и смеётся, когда губы Дилюка горячо прижимаются к солоноватой шее. Его ладони блуждают по бокам, гладят бёдра, сминают ягодицы — и их жар проникает даже сквозь ткань перчаток и облегающие брюк. Кэйя тает от того, какой Дилюк горячий, и невозможно, ну право, дождаться окончания смены, а не получить желаемое прямо здесь и сейчас. Он прижимается теснее, стонет, и Люк поспешно затыкает ему рот долгожданным поцелуем, морщится от привкуса алкоголя, но целует лишь глубже, дорвавшись. Язык у Дилюка тоже чертовски горячий, и Кэйя изнывает от желания взять его в рот. Заслышав за углом нетвёрдые шаги запоздалого выпивохи, Дилюк отшатывается, как ошпаренный, оставляя неприятную пустоту там, где мгновение назад грели его ладони. — Мы закрываемся, — бросает он, стоит потенциальному посетителю появиться из-за угла, быстро сгребает пустые стаканы и хлопает дверью таверны. Кэйя недобро усмехается, облизывает горящие губы, и под его ледяным взглядом запоздалый гость быстро трезвеет, спеша убраться прочь. Да и сам Кэйя скоро растворяется в сумрачных переулках, уверенный, что его ночной гость теперь то не заставит слишком долго себя ждать.

***

Хорошо, что квартира у Кэйи неподалёку, размышляет Дилюк. Добираться до винокурни было бы слишком долго в такую душную ночь, а в его кабинете под самой крышей таверны не самый удобный в мире диван. У Кэйи же — отличная широкая кровать с балдахином, мягкий ковёр, гасящий звук шагов, и гора пёстрых подушек, на которых так приятно устроиться после освежающей ванны. Именно там он и застаёт Кэйю, успевшего переоблачиться в привезённые из Сумеру тончайшие штаны и расшитый халат прямо на влажную после купания кожу. Блеск тёмных глаз, окинувших обстановку, говорит выразительнее любых комплиментов. — Я уже собирался начать без тебя, — с усмешкой тянет Кэйя, покачивая бокалом и скользя босой ступней к ноге Дилюка. — Что начать? — зачарованно повторяет Дилюк, расстегивая свою рубашку, и Кэйя смеётся, запрокидывая голову и призывно демонстрируя открытую шею в вырезе узорного халата. — Иди сюда и узнаешь, — вкрадчиво обещает он, отставляя бокал. Рубашка падает на пол, а Дилюк шагает вперёд, нависает, аккуратно переступая ладонями и сдвигая подушки. Кэйя купается в его обжигающем взгляде, игриво ведёт кончиками пальцев по груди, по отметинам старых шрамов, цепляет ленту, связывающую волосы, и те рассыпаются крупными кудрями пожара. Таять в нём — одно удовольствие, и Кэйя в этом себе не отказывает: зарывается пальцами в густые волосы, подставляет горячим губам шею. Дилюка ведёт от этого, будто в первый раз. Он шумно вдыхает запах парфюма и кожи, оставляет метку между плечом и шеей, там, где её скроет рубашка. Эти следы не для посторонних, хотя Кэйя носил бы их не стесняясь, но Дилюк уже спускается поцелуями ниже, гладит раскаленными ладонями бёдра, опаляет дыханием кожу, и Кэйя торжествующе улыбается, принимая неозвученный комплимент. — Нравится? — интересуется он бархатно, но Дилюк только поднимает затуманенный взгляд на мгновение, прежде чем прижаться горячим ртом ниже, там, где тонкая ткань сумерских штанов едва ли скрывает силуэт тела. Кэйя сладко вздрагивает, длинно выдыхает и шире разводит колени. Даже в жарких подростковых снах едва ли он мог увидеть Дилюка таким, обжигающе горячим и одновременно изумительно нежным. Ткань быстро становится влажной, и Кэйе мало этих невинных и пьяняще интимных ласк. — Ну вот, такие штаны испачкал, — притворно сокрушается он, выгнувшись в пояснице с шумным вздохом. — Куплю тебе новые, — хрипло обещает Дилюк, цепляя завязки с кисточками и опуская тонкую ткань ниже по бёдрам, а под спину Кэйи подталкивая подушку. — Раззоришься, — смеётся Кэйя, приподнимаясь навстречу, и вздыхает от удовольствия, когда горячие губы наконец касаются нежной плоти. Брать глубоко Дилюк не умеет, но даже так старается обласкать, покрывая поцелуями, горячо вылизывая, обхватывая губами головку. Это так нежно и сладко, что Кэйя тает от наслаждения, словно мороженное в жаркий день, зарываясь пальцами в алые кудри и с трудом сдерживаясь от того, чтобы податься бёдрами навстречу. — Люк, — зовёт он самозабвенно на грани слышимости, — я и так ждал тебя слишком долго. От этого признания внутри у Дилюка что-то переворачивается, и он следует зову, окутывая Кэйю своим жаром и пьянея от одного лишь мерцающего взгляда. Кэйе его всегда мало, сколько бы не горели поцелуи на смуглой коже. Он обхватывает его коленями, направляет в себя, шёпотом веля не сдерживаться, и Дилюк тяжело выдыхает, заполняя его в несколько плавных толчков. Кэйя не даёт времени ни ему, ни себе. Он не сдерживает срывающийся голос, упиваясь долгожданным жаром и близостью, подаётся навстречу, отдавая всего себя этому беспощадному огню, и Дилюка ведёт. Его загнанное дыхание обжигает шею, рваный темп накручивает до предела, не оставляя шанса растянуть удовольствие, но даже после так хорошо лежать, ощущая заполненность и горячую тяжесть, лениво целуясь и оглаживая взмокшую раскаленную кожу. — Не думал, что эти штаны способны настолько тебя вдохновить, — не может удержаться от усмешки Кэйя, когда Дилюк перекатывается на спину, всё ещё глубоко дыша. В ответ он лениво пихает Кэйю в бок и потягивается. — Даже драный мешок вместо одежды не уменьшил бы твоей привлекательности, — изрекает он самую длинную фразу за этот вечер, и Кэйя хохочет, выбираясь из разворошенного гнезда подушек. Утомленный после смены Дилюк норовит провалиться в сон, но влажное и прохладное прикосновение полотенца отгоняют дрёму. Он блаженно мычит, позволяя Кэйе себя обтереть не размыкая век, и вздрагивает, когда грудь вдруг обжигает кусочком льда. На губах Кэйи вновь блуждает лукавая и такая притягательная улыбка, пока меж пальцев сверкает созданный им же ледяной кристалл. От поцелуя холода по разгоряченной коже бегут мурашки и твердеют соски, льдинка огибает грудную мышцу и коварно соскальзывает ниже. От контраста температур Дилюка ведёт. По животу вниз скатывается прохладная капля, и Кэйя склоняется, ловя её языком. Этого хватает, чтобы желание вновь огнём разлилось по венам, румянцем окропило скулы. Дилюк задерживает дыхание и хватает губами воздух, так что живот вздрагивает и ходят рёбра. Кэйя зажимает льдинку губами, ведёт ею ниже, оставляя влажный след на коже, и Дилюк крупно вздрагивает, шикнув сквозь сжатые зубы. Если бы ему не нравилась эта игра, он ни за что бы не позволил доводить себя до исступления, и Кэйя ценит это доверие, хрупкое, как снежинка на горячей ладони. Дилюк не привык принимать ласки, он зажатый и тихий, но Кэйе нравится срывать скупые стоны, ловить отклик горячего тела, искать то, что позволяет Дилюку понемногу расслабиться и позволить ему чуть больше. Ради этого он готов ласкать его долго, медленно, не спеша довести до точки кипения. И то, как Дилюк выгибается в пояснице, кусает губы и сам переворачивается на живот, открывая спину, уже само по себе награда. Дилюк ненавидит чувствовать себя беззащитным, но когда прохладные пальцы оглаживают его лопатки, ведут по старым шрамам, давят на ямки крестца, возбуждение заставляет его дрожать. И Кэйя берёт его медленно, целует в затылок, движется размеренно, плавно, давая время привыкнуть, прежде чем сойти с ума от жара чужого тела. И нет ничего слаще, чем слышать, как Дилюк шепчет на выдохе его имя.