Ленинградские ночи

Было неуютно и зябко, ветер свистел в оконных рамах, срывал с деревьев листву; темнота давила на стёкла. Во дворе было пусто, и сумрачные силуэты деревьев напоминали жутковатых чудищ, раскинувших лапы-ветки и двигающих ими. Надеясь на встречу, Илья направился туда, где они недавно виделись с Феликсом — к красному флигелю. Полузаброшенные здания смотрели на молодого человека недружественно. Северьянов пнул камушек, сунул руки в карманы и пошёл прочь, глядя под ноги. Возвращаться домой так скоро совсем не хотелось, и молодой человек решил ехать к центру, на Невский. У него с собой были кое-какие сбережения, а это означало, что можно было полакомиться в хорошей булочной. Например, в «Булочной №5». Там пекли не только отменные булки и ватрушки, но даже делали пироги и пирожные. Испытывая умеренный голод, Илья направился в сторону ближайшей остановки. Северьянов наступил в лужу, и резвые капли со смехом разлетелись, точно бисер. Вокруг дремали старые ленинградские дома, притомившиеся за день, и теперь спокойно посапывающие. Тишина стояла такая, что казалось немыслимым то, что стоит пройти ещё квартал и свернуть налево, как окажешься на оживлённом и шумном проспекте. Степенное душевное состояние Ильи прекратилось в тот же миг, когда тишину окрестностей пронзил свист. Да такой звонкий, что парень дёрнулся. Он остановился и покрутил головой. Никого. Только ветер тащил по земле кем-то оставленную газету. Свист повторился, и теперь он звучал, как вызов. Илья посмотрел наверх, и внутри стало тепло и радостно. Вот он, Феликс. Стоя на крыше, парень с усмешкой смотрел на Северьянова. Густые волосы теребил ветер, а пронзительные светлые глаза казались очаровательными и дикими одновременно. — Ну привет? — подмигнул он Илье. — Привет, — кивнул тот, неуверенно проводя ладонью по чёрным волосам. — А ты что там делаешь? — Гуляю. — Ты как кот. — Кот, который гуляет сам по себе, — насмешливо отозвался Феликс. В этот миг из-за угла появилась женщина. Недовольно зыркнув на Илью, она пошла прочь, стуча каблуками. Стоящего на крыше ленинградка даже не заметила. — А ты куда путь держишь? — Кирсанов деловито поправил чёрные перчатки на своих руках. — На Невский. Решил прогуляться. — Хорошее дело. Не глядя на Северьянова, стоящего внизу, Феликс подошёл к краю крыши, сделал пару шагов назад, затем разбежался и перепрыгнул на соседний дом. Илья потрясённо наблюдал за происходящим. — Обожди, — небрежно кинув через плечо, Кирсанов открыл люк в крыше и исчез из поля зрения. Северьянов переметнулся с ноги на ногу. Феликс донельзя впечатлил его. Теперь ещё сильнее. Теперь как-то совсем глубоко. Дверь парадной отворилась, и гулко хлопнула. Обдавая Илью запахом ленинградской осени и крыш, Кирсанов предстал прямо перед ним, и посмотрел с некоторой снисходительностью, хотя этот безумный огонёк в глазах никуда не делся, делая взгляд острым и пронзительным. — Так зачем тебе на Невский? — В булочную, — стараясь заглушить смущение, выдавил Северьянов. — Тут есть пекарня ничем не хуже. Тринадцатая линия. Не бывал? — Нет. — Идём туда? — подмигнув, Феликс развернулся и зашагал прочь, делая большие шаги. Северьянов последовал за ним, ощущая себя отчего-то глупо. Кирсанов выглядел отлично: чёрное двубортное полупальто с поднимающимся воротником, синее горло свитера, штаны-галифе такого же цвета и чёрные сапоги. Когда Феликс шёл, казалось, своими крыльями взмахивала какая-то опасная дикая птица — феерическое движение силуэта средь густых ленинградских сумерек. — Тебе сколько лет? — едва поспевая за Кирсановым, спросил Илья. — Девятнадцать, — бросил тот через плечо. «Немногим старше меня. Может, я смогу быть достоин его дружбы?» — с какой-то странной болезненной надеждой подумал парень. — Феликс? — Что? — Ты всегда жил здесь, в Ленинграде? — Всегда. — Я раньше никогда тебя не видел. — А я тебя — видел, — ухмыльнулся Кирсанов. Вскоре они перешли через дорогу и остановились возле пекарни. Запах, струящийся из-за стеклянных дверей, был прекрасен. — Ты меня видел? Серьёзно? Как странно, — Северьянову казалось, что если он бы хотя бы мельком заметил Кирсанова, он бы обязательно это запомнил. Разве же может быть так, чтобы тот его видел, а Илья — нет? — Ничего странного не вижу. Ладно, жди тут, — хлопнув парня по плечу, Феликс вошёл в пекарню. Северьянов прильнул к стеклянной витрине. В «царстве выпечки» было людно. Дверь то и дело отворялась, и довольные покупатели выходили с коробками. Илья дышал на стекло — то запотевало. Он наблюдал за тем, как Феликс стоял в пекарне, спокойно оглядываясь, думал о том, что ямочка на подбородке придаёт ему шарм, как вдруг Кирсанов ловко сунул руки под стеклянный прилавок, схватил два пирожных и, спрятав их под пальто на груди, воровато огляделся и ринулся к двери. Это всё заняло какие-то считанные секунды, а Илье показалось, что время тянется бесконечно, что сейчас кто-то увидит, что Феликс ворует, и окликнет его, потом, свистя в свисток, прибежит милиционер. — Идём, чего встал? — хмыкнул Кирсанов. Они отошли и скрылись в ближайшем дворе. В нём было темно, не считая окон-светлячков, уютно горящих. Феликс, всё это время придерживающий сворованную сладость под тканью полупальто, достал пирожное и протянул одно Илье. Тот посмотрел в безумные синие глаза, и, поняв, что не сможет устоять, взял десерт. Ему хотелось сказать, что всё видел, но что-то подсказывало, что это будет не лучший шаг. — Вкусно, — кивнул вместо этого, пробуя песочное пирожное с лимонной прослойкой. Кирсанов тоже откусил немного. Как-то странно посмотрел на сладкое в своей руке, затем обвёл взглядом вереницу горящих окон. — Феликс, а ты учишься где-нибудь? Парень перевёл на Илью очень странный взгляд. Склонив голову набок, он гипнотически всматривался в голубые глаза. По телу Северьянова побежали мурашки. Он нервно облизал сладкие от пирожного губы. — Я нигде не учусь, — наконец сказал Кирсанов с каким-то очень странным взглядом. — Понятно. Извини, что спрашиваю, мне просто интересно. — Ты любопытный. — Это плохо или хорошо? — Любопытные чаще попадают в идиотские ситуации. Феликс пошёл глубже в темноту двора, остервенело пожирая пирожное. Илья шёл рядом. Кусок в горло не лез, но, чтобы не обижать Кирсанова, тоже ел. — А что ты делал на крышах? Феликс вытер губы рукавом полупальто. Нахмурился. — Гулял. Нет ничего лучше, чем бродить по крышам. Особенно вечерами. — И особенно если ты хозяин города, — невольно улыбнулся Илья, и на его щеках проявились ямочки. — Ты проницателен, — дёрнул бровью Феликс. — Нужно ведь осматривать свои владения. — Ты… очень необычный. Кирсанов криво улыбнулся и посмотрел в высокое тёмное небо. — И стихи пишешь. Кстати, очень красивые. — Комплименты. Значит, ты меня боишься. — Почему ты так думаешь? — Лесть — извечный спутник страха. — Неужели ты хочешь сказать, что нельзя искренне сказать человеку доброе слово? — Илья сам удивился, как поражённо звучит его голос. — Полагаю, что нет, — отчеканил Феликс. Северьянов посмотрел на профиль молодого человека. Недосягаемый и вроде как близкий. Чужой, непонятный… Илья никак не мог взять в толк, чем он так заинтересовал его. Кроме, конечно же, стихов в парадной. — А я думаю, ты ошибаешься. Можно сказать человеку искренние добрые слова, и вовсе не из-за страха. Кирсанов слегка повернул голову и как-то странно посмотрел на своего спутника. Затем резко свернул направо, куда-то в темноту. Илья по инерции последовал за ним. Феликс сиганул в ближайшую парадную и, перепрыгивая через ступеньки, рванул вверх. — За мной, на крышу! — А ты уверен, что здесь открыт выход? — чуть запыхавшись, Северьянов мчался за ним. — Я знаю Васильевский, как свои пять пальцев. И, действительно, люк с выходом на крышу оказался отворён. Стоило Илье оказаться над городом, как у него будто бы появились за спиной крылья. Задрав голову и шмыгая красным носом, он наслаждался мгновением. — Что же, так и будешь стоять? — голос Феликса вдруг зазвучал демонически-сладко, так, как толкают на порок. — А ты догоняй. И, разбежавшись, с какой-то невозможной грацией кота или другого ловкого животного, Кирсанов перепрыгнул на соседнюю крышу. Северьянов потрясённо смотрел на него. — Запомни, что это мой город. И всё здесь только так, как хочу я! — раскинув руки, словно опьяневший от осеннего воздуха, выпалил Феликс. Его глаза были совершенно безумными. — Боишься? Или прыгнешь? Решать тебе! Илья понимал, что если сейчас струсит, то не видать ему дружбы с Кирсановым. Нужно произвести на него хоть какое-то впечатление. С этими мыслями он подошёл к краю крыши. — Главное — разбегись, — по-змеиному ухмыльнулся Феликс и отошёл в сторону. Северьянов нервно облизнулся, сделал три шага назад и, стараясь унять подкатившую панику, рванул вперёд, прыгнул, крепко зажмурившись. На той крыше его встречал Феликс, крепко хватая за руку и дёргая на себя. Открыв глаза, Илья столкнулся с ярким чужим взглядом, полным шальной разгульности. — А ты смелый. Мне нравится. Молодчина. — Будем друзьями? — выпалил Северьянов, выпуская рваные облачка пара. — Ты уверен, что хочешь этого? Дружба — это не просто слово, — резко сделавшись как-то даже чересчур серьёзным, Кирсанов вызывающе дёрнул бровью. — Уверен. — Почему? — Ты необычный. Смелый. Сильный. Умный. Слова сами слетали с губ. Илья даже не испытывал стыда. — Что ж… Допустим… Допустим… — Феликс отвернулся и посмотрел на виднеющиеся впереди другие крыши ленинградских домов. — Красиво и тихо. — Да… — Илья осмотрелся. И вспомнился ему блокадный Ленинград без света. Без единого лучика. Теперь это казалось дурным сном. — Ладно, дружбан, идём — я тебя домой провожу. Ухмыльнувшись, Феликс как-то странно поглядел на спутника и пошёл к выходу с крыши. Северьянову жутко не хотелось идти домой. Он мог бы таскаться по городу с Кирсановым хоть до рассвета. Но спорить не стал. — Феликс, а ты работаешь? Они уже шли дворами, которые должны были вывести их к дому Ильи. — Нет, снова мимо. — Правда? А как же… как же ты собираешься… — Ну что? — с усмешкой посмотрел на Северьянова Кирсанов, щуря холодные синие глаза. — Как же планируешь строить будущее? — Я свободен от всей этой ерунды, которую ты называешь трудом во благо общества. Понятно тебе? — на последних словах Феликс презрительно фыркнул. — Да. Пожалуй, понятно. Просто это непривычно, у меня нет таких знакомых. — А теперь, считай, есть, — Кирсанов сложил руки рупором у рта и закричал: — Я — хозяин этого города! Даёшь свободу! Дворы подхватили этот крик и разнесли его эхом по аркам. Илья даже поёжился от услышанного. Казалось, голос Феликса звучал везде, а потом вдруг снова сделалось тихо. — А я учусь в училище… — сказал он, потерев покрасневший нос. — Банально, но ожидаемо, — ухмыльнулся его спутник. — Мне хотелось бы многое узнать у тебя, но я не хочу казаться глупым и наивным, — Илья испытал облегчение, признаваясь. — А ты не узнавай. Пусть останется загадкой. Ведь как только открывается правда, теряется всё волшебство, вся таинственность. Северьянов пристально посмотрел в лицо парня. Затерялся в глубоком и чарующем взгляде. Кивнул. — Запомни только одно — в этом мире есть только ты, и только тебе решать, что будет завтра, — дерзко заявил Кирсанов, будто бы кидая вызов. Он шёл вперёд спиной, глядя прямо на Илью. — Нет ни друзей, ни врагов — ничего. Это просто слова. Это ярлыки. Лучше без них. — А как же любовь? — Любовь — красивая выдумка. — Ты правда так думаешь? — А как же, — широко улыбнулся Феликс. — Ты когда-нибудь любил? — Нет. Я не умею. Это всё не про меня. Илья потёр покрасневшее от холода ухо, не в силах отвести взор от красивого лица Феликса, бледные щёки которого тронул румянец. Он подумал, что этот облик свободного, дерзкого и чуть нервного парня навсегда врежется в его память. — Ну, а мы уже пришли, — завидев впереди знакомые окна, резюмировал Илья. — И впрямь, — Кирсанов остановился и обернулся, а потом вылил всю акварельную синеву глаз на Северьянова: — Что ж, до встречи. Было… приятно. Последнее слово он произнёс щепетильно, словно тщательно подбирал его. — И мне, — обаятельно улыбнулся Илья, снова демонстрируя привлекательные ямочки на щеках. Глаза Феликса наполнились чем-то тёмным, глубоким, тончайшим эротизмом. Всё это Северьянов ощутил на уровне инстинктов. Ему показалось, что он кружится на карусели, и никак не может остановиться. — Покажешь свои окна? — шепнул Кирсанов, склоняя голову набок. Илья протянул руку и указал на них. — Вот они… Феликс туманно улыбнулся и кивнул. Поднялся новый порыв ветра, забираясь под одежду. Воспользовавшись этим, Кирсанов поднял ладонь вверх, и буквально тенью скрылся в арке дома. Покачивался фонарь. Было тихо. Только ветер свистел, одиноко подвывая. А Илья стоял посреди пустого двора, и ему казалось, что Феликса нарисовал в его воображении осенний Ленинград. Но во рту сохранился привкус пирожного, и отчаянная синева глаз, русских и диких, сковывала душу тягучим предчувствием, сладостно-тревожным, как гудки паровоза.